Семья напрокат. Чувства под запретом
- -
- 100%
- +
Мы занимаемся полчаса. Зоя успокаивается окончательно, включается в процесс. Я хвалю ее за каждую правильно написанную цифру, и она расцветает.
– Вика, – говорит она, откладывая ручку. – Пить хочется. Ужасно.
– Хорошо, – я встаю. – Я сейчас принесу.
– Там внизу, – Зоя машет рукой в сторону двери. – Попроси Ольгу, она даст.
Я киваю и выхожу в коридор.
Спускаюсь на первый этаж, иду на кухню. Толкаю дверь и замираю.
Ольги на кухне нет.
На кухне Матвей.
Он стоит у окна, спиной ко мне, и смотрит на улицу. Плечи напряжены, руки в карманах джинсов. Идеально сидящих, между прочим. Как и вполне обычная белая футболка. Подчеркивает широкие плечи, узкую талию. Волосы чуть взлохмачены.
Он оборачивается на звук моих шагов. И я впервые могу рассмотреть его при ярком свете.
Он не просто красивый. В таких мужчин влюбляются с первого взгляда и на всю жизнь.
Видно, что он абсолютно уверен в себе. Это чувствуется во всем: в осанке, в спокойном взгляде, в плавных движениях. Даже в футболке и джинсах он выглядит так, будто сошел с обложки глянцевого мужского журнала. Просто, дорого, безупречно.
Он смотрит на меня совершенно непроницаемым взглядом.
– Здравствуйте. Зоя захотела пить. Я налью воды.
– Здравствуйте, – говорит он. Голос низкий, без интонаций.
Иду к столешнице, чувствуя его взгляд спиной. Беру стакан, наливаю воду.
– Виктория Вадимовна.
Я оборачиваюсь. Он смотрит на меня в упор.
– Я хочу попросить вас кое о чем.
Я молчу, жду.
– Когда вы занимаетесь с Зоей… Учите ее читать, писать, считать. То, за что я вам плачу.
Я сглатываю. Обида поднимается где-то в груди, но я не позволяю ей выйти наружу.
– Я так и делаю, Матвей Алексеевич.
– Вы обсуждали с чужим шестилетним ребенком ситуацию в чужой семье.
Сердце уходит в пятки. Действительно, куда я влезла? Рыдает ребенок, ну и пусть. Чужой же.
– Она плакала. Нужно было успокоить.
– Вас не касается, почему она плачет. – Он делает шаг ко мне. – Вы учительница младших классов. Не детский психолог. Предупреждаю на будущее – не забывайтесь.
У меня внутри все сжимается. Хочется ответить резко, сказать, что он несправедлив, что я просто пожалела ребенка. Но я смотрю на него и понимаю: спорить бесполезно. Он в ярости, он ищет, на ком сорваться, и я просто оказалась рядом.
– Я помню свое место, Матвей Алексеевич, – говорю я спокойно. Холодно. Очень холодно. — Я провожу уроки с вашей дочерью исключительно в рамках своих профессиональных навыков. Личных вопросов вашей семьи я не касаюсь.
Он смотрит на меня. Очень долго. В его глазах что-то меняется – мелькает удивление, может быть, даже тень сожаления. Но я уже отвернулась.
– Я отнесу воду Зое, – говорю я и выхожу из кухни.
Похоже, это моё последнее занятие с дочерью Немирова.
В коридоре останавливаюсь, делаю глубокий вдох. Руки чуть дрожат. Не от страха — от обиды. Я ничего плохого не сделала. Просто пожалела ребенка.
Я возвращаюсь в Зоину комнату. Она пьет воду, смотрит на меня внимательно.
– Вика, ты какая-то странная.
– Все нормально, солнышко. – Я улыбаюсь. – Давай допивай и еще немножко позанимаемся.
Мы занимаемся еще полчаса. Зоя старается, хотя видно, что она устала. Но когда я закрываю тетрадки и говорю, что пора заканчивать, она вдруг снова становится серьезной.
– Вика, – говорит она тихо. – А ты придешь еще?
Я не знаю, что ответить. Вдруг я уже уволена?
Зоя молчит секунду, а потом бросается мне на шею.
– Не хочу, чтобы ты уходила, – шепчет она. – Ты можешь забрать меня к себе?
Бедный ребёнок. Что же там за Инесса такая?
Снова с трудом успокаиваю малышку. Обнимаю, глажу по спинке. Уже всё равно, как это расценит ее отец.
Бычтро собираю вещи. Зоя провожает меня до двери комнаты, машет рукой. Я спускаюсь вниз, быстро прощаюсь с Ольгой – та смотрит на меня виновато, но ничего не говорит. Наверное, что-то услышала?
На улице – снова дождь.
Да что за лето такое?! Погода как раз под настроение!
Настоящий ливень, летний, теплый. С неба льет как из ведра, асфальт парит, пузыри вскакивают и лопаются в лужах. Я стою под козырьком подъезда, смотрю на потоки воды и думаю, что зонт опять забыла. Вечно я все забываю.
Делать нечего – надо бежать. Я поджимаю сумку поближе и делаю шаг под дождь.
– Виктория!
Оборачиваюсь.
Матвей выходит из подъезда. Под дождь. Тоже без зонта. Волосы сразу намокают, темнеют, футболка начинает прилипать к плечам. А ему хоть бы что – идет ко мне по лужам, будто это не ливень, а мелкий приятный дождик.
– Виктория Вадимовна, подождите!
Он подходит, встает рядом. Дождь лупит по нам обоим, а он даже не морщится.
– Вы промокнете, – говорю я,
– Вы тоже. – Он смотрит на меня сверху вниз. Вода стекает по его лицу, падает с подбородка. – Я хочу извиниться.
Я молчу.
– То, что я сказал на кухне... это было грубо и незаслуженно. — Он говорит серьезно, хмурится. – Я был неправ.
– Да, неправы, – я пытаюсь выдавить улыбку. – Я побегу, если ко мне вопросов больше нет.
– Давайте, довезу вас?
– Не надо.
Немиров вдруг хватает меня за локоть и ведет куда-то в сторону, к парковке.
Через секунд десять мы оказываемся под крышей.
Я смотрю на него. На этого красивого мужчину под дождем, который смотрит на меня так, будто ему правда важно, что я отвечу. У него темные глаза, мокрые ресницы, и от него пахнет дорогим парфюмом даже сквозь запахи улицы.
– Я настаиваю.
Мой рот открывается будто бы сам по себе:
– Хорошо.
Мы идем к машине. Я вижу ее — и у меня перехватывает дыхание. Совсем не разбираюсь в марках, но эта... это что-то невероятное. Черный, огромный, блестящий танк.
Немиров открывает передо мной дверь, подает руку, помогает сесть. Салон пахнет кожей и чужим мужчиной. Сразу становится тихо, тепло, сухо.
Матвей садится за руль, заводит двигатель. Машина трогается бесшумно.
– Куда едем? – спрашивает он.
Я называю адрес своего города. Он вбивает в навигатор, и мы выезжаем со двора.
В машине негромко играет музыка. Дождь стучит по крыше, дворники шоркают по стеклу. Я смотрю в окно на мокрую Москву и молчу. Он тоже молчит.
– У Зои сейчас вместо матери – няня. Я большую часть времени работаю.
Я слушаю.
– Она тяжело сходится с людьми. А вас — приняла сразу. Это хорошо, но… поймите меня правильно. Я не хочу, чтобы она питала иллюзии на ваш счет.
– Поясните.
Он поворачивается ко мне на секунду.
– Я склонен видеть фальшь и корысть в поступках людей. Но шестилетнему ребенку такое распознать не под силу. Зато она запросто может принять желаемое за действительное…
У меня, наверное, глаза на лоб полезли. Он меня тоже шестилеткой по уму считает, как и свою дочь?
– То есть…
– То есть, перепутать вежливость с искренним материнским участием.
О Боже! В каком мире существует этот роскошный мужик, раз ему в простых объятиях чудится корысть и злой умысел?
– У меня не было намерений вводить в заблуждение ни вас, ни вашего ребенка, Матвей Алексеевич.
– Уже понял, Виктория Вадимовна.
Угу, ври больше. Ты понял, что напрасно нахамил, вот что.
Мы выезжаем за МКАД. За окном мелькают вывески придорожных кафе, рекламные щиты. Молча смотрю в окно.
Поначалу неловко с этим мужчиной после неприятного разговора. Но вскоре становится все равно. Я устала и единственное, что меня волнует – скорее бы обнять Кирюшку.
Минут через двадцать пейзаж меняется – начинаются старые дома, гаражи, облезлые остановки, ржавые заборы, лужи во весь двор. Бывал когда-нибудь в подобных местах?
Дорога вся в ямах, машину потряхивает. Бросаю взгляд на Матвея – он смотрит прямо перед собой, лицо спокойное, сосредоточенное.
– Здесь направо, — говорю тихо. – И прямо до конца.
Он сворачивает. Мы подъезжаем к моему подъезду. Девятиэтажка с облупившейся краской, старая детская площадка, качели на одной цепи. И среди всего этого – огромная отполированная машина Немирова, которая смотрится здесь как космический корабль.
Я уже тянусь к ручке двери, когда замечаю ее.
Свекровь.
Глава 4
Следующие три дня ничего не происходит. Я была уверена, что свекровь расскажет Антону про то, что меня подвозил незнакомый мужчина, а тот устроит разборки. Но нет, тишина.
Либо она не рассказала, что вряд ли. Либо ему всё равно.
С мужем я почти не разговариваю. Мы существуем в одной квартире, как два призрака, которые стараются не сталкиваться в узком коридоре. Он – уткнувшись в монитор и делая вид, что ничего не произошло. Я – лихорадочно обновляя приложения по аренде недвижимости.
Реальность кусается. Цены на московские «однушки» заоблачные. За те деньги, что я могу наскрести, предлагают либо «бабушкин вариант» с коврами на стенах и тараканами в придачу, либо студии размером со шкаф где-то в Новой Москве, откуда добираться до школы дольше, чем сейчас на электричке.
– Мам, а папа починит мой самокат? – спрашивает утром Кирюша, ковыряя вилкой остывшую кашу.
Я глажу его по вихрастой макушке, сглатывая ком в горле. Когда еще он сможет на нём покататься?
– Не знаю, зайчик. Давай я попробую вечером сама посмотреть?
Надеяться на Антона глупо. Я понимаю это отчетливо, как никогда. Если я хочу вытащить сына – мне нужно делать это самой. Даже если придется надорваться.
В клубный дом Немировых я вхожу с трепетом. После того случая с ливнем и поездкой в его машине меня не покидает странное чувство неловкости. Как будто я приоткрыла дверь в чужой мир, в который мне вход воспрещён, и меня вот-вот погонят оттуда метлой.
Но сегодня в «замке Снежной Королевы» – так я про себя называю стерильно-идеальную квартиру Матвея Алексеевича – царит хаос.
Едва я переступаю порог, как слышу плач Зои и причитания няни.
– Я не буду это есть! Оно зеленое и воняет! – звенит детский голосок из кухни.
– Зоенька, но повар заболел, а я не умею готовить лазанью! Это полезное суфле из индейки со шпинатом! – оправдывается Ольга.
Я заглядываю на кухню. Картина маслом: заплаканная Зоя сидит перед тарелкой с чем-то подозрительно бурым и зеленым, а няня в растерянности разводит руками.
– О, Вика! – Зоя, увидев меня, спрыгивает со стула и бросается ко мне, обхватывая за ноги. – Спаси меня! Оля хочет меня отравить!
– Ну что ты выдумываешь, – вздыхает няня, виновато глядя на меня. – Вика, привет. Слушай, у нас ЧП. Повар слёг с температурой. Я попыталась полезный ужин сделать, по рецепту, но... – она косится на тарелку. – Кажется, пересушила. И выглядит, честно говоря, так себе.
– Я хочу блинчики! – топает ножкой Зоя. – С хрустящим краешком! Как в книжке! Вика, ты умеешь готовить блинчики?
Я улыбаюсь, глядя в эти полные надежды глаза.
– Умею. Самые хрустящие в мире.
– Ура! – Зоя хлопает в ладоши.
Ольга выдыхает с облегчением, но тут же начинает суетиться:
– Ой, Вик, неудобно как-то, ты же учительница, а не кухарка... Да и Матвей Алексеевич не любит, когда на кухне посторонние...
Я скидываю жакет, оставаясь в простой футболке, и решительно направляюсь к рукомойнику.
– Матвей Алексеевич голодным ребенком будет недоволен еще больше. Оль, где у вас мука и яйца?
Через десять минут эта кухня, похожая на операционную с её хромом и черным мрамором, перестает быть пугающей. Она наполняется звуками и запахами.
Зоя сидит прямо на столешнице (я разрешаю, хотя няня охает), болтает ногами и старательно мешает венчиком тесто. Мука везде – на её носу, на моем фартуке, на полированном столе.
– Вика, смотри, пузырики!
– Отлично, теперь добавляем секретный ингредиент.
– Какой?
– Ваниль, – я подмигиваю ей. – Чтобы пахло как в настоящей кондитерской.
Шкворчит масло. По дому, обычно пахнущему дорогим кондиционером, плывет одурманивающий, теплый, сладкий аромат домашней выпечки.
Я ловко переворачиваю тонкие золотистые круги на сковородке, подкидывая их в воздух. Зоя визжит от восторга.
– Еще! Подкинь еще!
Я смеюсь вместе с ней, забыв про свои проблемы, про ипотеку, про мужа-предателя. Здесь и сейчас есть только тепло плиты и счастливый ребенок.
– Кажется, я попал не в ту квартиру.
Глубокий, бархатный голос заставляет меня вздрогнуть. Я едва не роняю лопатку.
В дверях кухни стоит Матвей.
Он уже снял пиджак, перекинув его через плечо, верхняя пуговица рубашки расстегнута, рукава закатаны. Вид уставший, но глаза... Он смотрит не на беспорядок. Он смотрит на нас.
На секунду повисает тишина, нарушаемая только шипением теста на сковороде.
Мне становится жарко. И не от плиты. Я вдруг осознаю, как выгляжу: растрепанная, с пятном муки на щеке, в чужом, слишком большом фартуке, хозяйничаю в его святая святых.
– Папа! – Зоя соскакивает со столешницы и подбегает к нему. — Мы печем блины! Вика волшебница! Оля хотела меня отравить брокколи, а Вика спасла!
Матвей переводит взгляд с дочери на меня. В его темных глазах плещется что-то непонятное. Удивление? Или что-то еще?
– Волшебница, значит? – переспрашивает он, не сводя с меня глаз.
– Простите, Матвей Алексеевич, – я пытаюсь стереть муку со щеки, но, кажется, только размазываю её сильнее. – Ваш повар заболел, а Зоя очень хотела блинов. Я решила... проявить инициативу.
Он медленно проходит вглубь кухни. Подходит ко мне почти вплотную. От него пахнет дождем, кожей салона авто и дорогим парфюмом. Этот запах странным образом смешивается с ароматом ванили, и у меня кружится голова.
– Пахнет... – он втягивает носом воздух, прикрывая на секунду глаза. — Вкусно.
Он открывает глаза и смотрит на стопку золотистых блинов.
– Можно мне тоже?
Мы садимся ужинать прямо на кухне, за островком, проигнорировав огромную пафосную столовую.
Я наблюдаю за ним исподтишка. Властный, жесткий бизнесмен, который на прошлой встрече казался мне ледяной глыбой, сейчас сидит на высоком барном стуле и с нескрываемым удовольствием ест мои блины.
Он не пользуется ножом и вилкой. Сворачивает горячий блин трубочкой, макает его в пиалу с густым цветочным медом и отправляет в рот.
Капля меда стекает по его пальцу. Я завороженно слежу за этим движением. Матвей перехватывает мой взгляд. Уголок его губ вздрагивает в полуулыбке. Он подносит палец к губам и слизывает сладкую каплю, глядя мне прямо в глаза.
Меня словно током ударяет. Под рёбрами появляется неясное жжение. Боже, о чем я думаю?! Это просто еда!
– Вкусные, – хрипловато произносит он. – Не помню, когда в последний раз ел что-то подобное. Спасибо, Виктория.
– Пожалуйста, – мой голос предательски дрожит.
– А у тебя есть дети? – вдруг спрашивает Зоя, вытирая перепачканный сметаной рот.
Вопрос застает меня врасплох. Матвей тоже замирает, перестав жевать.
– Есть, – отвечаю я мягко. – Сын. Его зовут Кирилл. Он почти твой ровесник, ему семь лет. Тоже в сентябре в первый класс пойдёт.
– Здорово! – Зоя округляет глаза. – А он тоже любит блины?
– Обожает. Особенно с вишневым вареньем. – Я улыбаюсь грустной улыбкой, вспомнив, как давно не пекла Кирюше ничего вкусного из-за вечной нехватки времени. – Он сейчас ждет меня дома.
– Везет ему, — вздыхает Зоя и смотрит на отца. – Пап, а почему у Вики есть сын, а у меня нет братика? Или друга? Мне так скучно одной!
Матвей напрягается. Тема явно для него болезненная.
– Зоя, ешь.
– Ну пап! – не унимается она. – А можно я познакомлюсь с Кириллом? Мы могли бы заниматься вместе! Вика бы нам двоим объясняла, и было бы веселее! Правда, Вика?
Я теряюсь.
– Ну... я не знаю, Зоя. Кирилл сейчас... он немного приболел. У него ножка болит после перелома, он плохо ходит.
– Бедненький! – искренне восклицает девочка. – Тем более! Мы будем играть в тихие игры. Пап, ну пожалуйста!
Я смотрю на Матвея, ожидая резкого отказа. Он ведь ясно дал понять в прошлый раз: никаких личных связей, никакой дружбы, я здесь – наемный персонал.
Немиров откладывает салфетку. Он смотрит на меня, словно сканирует. Изучает. В его взгляде нет прежнего холода или подозрительности. Там задумчивость. Будто он взвешивает что-то важное. Решает уравнение, в котором я – неизвестная переменная.
– Вместе, говоришь? – медленно произносит он.
– Да! Пожа-а-алуйста!
Матвей переводит взгляд на дочь, потом снова на меня. И едва заметно кивает.
– Я не против, – ровно говорит он. – Если Виктория Вадимовна сможет организовать совместный урок. И если Кирилл сможет приехать.
У меня перехватывает дыхание. Он... пустит моего сына в свой дом? В этот стерильный музей?
– Спасибо, – выдыхаю я. – Он будет счастлив. Ему сейчас очень не хватает общения.
Матвей ничего не отвечает. Просто берет еще один блин, макает его в мед и снова смотрит на меня так, что мне хочется немедленно спрятаться. Или, наоборот, подойти ближе.
В этот вечер я ухожу из дома Немировых с сумасшедшей мыслью: мне не хочется возвращаться в свою квартиру. Мне хочется остаться здесь, где пахнет ванилью, и где на меня странным взглядом смотрит этот загадочный мужчина.
Глава 5
Две недели пролетели в сумасшедшем ритме. Я жила на адреналине, подстегиваемая одной-единственной целью: вырваться.
И у меня почти получилось.
Вчера я тайком встретилась с Марьей Ивановной — сухонькой, интеллигентной старушкой, которая сдает комнату в сталинском доме, прямо в том районе, где находится моя гимназия. Комнатка небольшая, с высоченными потолками и старым паркетом. Там пахнет нафталином и старыми книгами, но это центр! И цена смешная — Марье Ивановне нужна не столько квартирантка, сколько живая душа рядом. Осталось продержаться всего ничего. Перевезти вещи, забрать документы.
Дома атмосфера сгустилась настолько, что воздух казался ядовитым. Антон пил почти каждый день. Его комната превратилась в берлогу, усеянную пустыми банками. Он цеплялся ко мне по любому поводу: не так посмотрела, громко поставила чашку, поздно пришла.
Но обиднее всего за ребёнка.
В воскресенье было солнечно, по-настоящему тепло. Мы с Кирюшкой собирались во двор. Сын, увидев в окно, как папы катают детей на велосипедах, заковылял к двери спальни отца.
– Пап, там солнце... Пойдем с нами погуляем? Хоть до лавочки?
Антон даже не обернулся от монитора.
– Я занят.
– Ну пап, пожалуйста... Пять минуточек.
– Ты глухой? – рявкнул муж так, что задрожали стекла. – Достал своим нытьем!
Кирюша вылетел из комнаты, зажав рот ладошкой, чтобы не зарыдать в голос. Я нашла его в ванной, сидящим на коврике. Он плакал беззвучно, горько.
– Мам, почему он меня не любит? Я же ничего не сделал...
В тот момент мне стало очевидно: если я не увезу его сейчас, я не прощу себе этого никогда.
Многие ученики разъехались по дачам и курортам. Кроме Зои Немировой у меня осталось еще два ребенка, остальные взяли перерыв.
Однажды, когда Кирюшу совсем не с кем было оставить (свекровь уехала, а Антона я боялась), я решилась взять его с собой.
Я ждала, что Матвей будет против. Но он, увидев моего сына, опирающегося на трость, лишь молча кивнул и... приказал накрыть детям стол в гостиной. Зоя была в восторге. Они с Кирюшей склонились над прописями, хихикали, шептались. Матвей пару раз заглянул, проходя мимо по коридору. Молчаливый, как всегда закрытый, но смотрел без той брезгливости, которой я боялась.
А сегодня он вручил мне коробку.
– Это для работы. Зоя сказала, что ваши учебные программы виснут.
Ноут, с которым я приезжала на занятия, тормозил по-страшному. Неудивительно, что Зоя нажаловалась папе.
– Матвей Алексеевич, это слишком дорого, я не могу...
– Это рабочий инструмент. Загрузите туда всё, что нужно для Зои. Пароль на стикере.
И вот теперь я везу этот ноутбук домой, прижимая чехол к груди, как величайшую драгоценность. Не дай Боже кто-то выхватит!
Открываю дверь своим ключом, мечтая только об одном: быстро проскользнуть в комнату, не встретившись с мужем.
В квартире темно и тихо.
В нос ударяет тяжелый удушливый запах. Такой густой, что хоть топор вешай. Я щелкаю выключателем в прихожей.
Антон стоит в дверях спальни, привалившись плечом к косяку. В растянутых домашних шортах, глаза красные, взгляд расфокусирован. Пьяный в стельку.
Сердце ухает куда-то в пятки.
– Где Кирилл? – быстро спрашиваю, не разуваясь.
– У матери, – язык у него заплетается, он едва ворочает им во рту. – Чего так поздно, а?
– Я работала. Ты же знаешь.
– Работала она... – он криво усмехается, отлипает от косяка и делает неуверенный шаг ко мне. – Думаешь, я не знаю, где ты шляешься? Кому «уроки» даешь? Мать видела, как ты из тачки выходила!
– Антон, иди проспись.
Я пытаюсь обойти его, чтобы попасть в детскую. Но он вдруг проявляет неожиданную прыть. Хватает меня за локоть, больно сжимая пальцы.
– Стоять! Я с тобой разговариваю!
– Больно, отпусти!
– Больно ей... А мне не больно?! – орет он мне в лицо, обдавая смрадом. —Королева нашлась! В центр она хочет, в Москву она хочет! А муж тебе не нужен?!
Его мутный взгляд падает на чехол, который я так и не выпустила из рук. Антон на глазах свирепеет. Наверное, заметил логотип.
– Это че? – он рвет сумку на себя.
– Не трогай! Это чужое!
– Чужое?! – Он с рыком выхватывает ноутбук, освобождает от чехла, рассматривает. – Откуда у тебя это?! Твой хахаль подарил?! За какие такие услуги?!
– Это для работы! Антон, отдай, пожалуйста! – я вцепляюсь в его руку, пытаясь разжать пальцы. Меня колотит. – Родители ученицы дали на время занятий!
Мы недолго боремся. Он с такой силой хватает меня за запястье и выворачивает его, что у меня искры из глаз от боли.
– Дали на время... – передразнивает он, и его лицо перекашивает от бешенства. – Знаю я, куда тебе дали! Сука!
Он с силой отталкивает меня. Я отлетаю к стене, больно ударяясь плечом о вешалку. Антон размахивается.
– Нет!!!
Антон со всей дури швыряет ноутбук в большое овальное зеркало в прихожей. Оно взрывается мириадами осколков.
Звон разбитого стекла кажется оглушительным. Серебристый корпус ноутбука с хрустом врезается в раму и падает на пол вместе с битым стеклом.
В ту же секунду я чувствую резкое жжение. Что-то течет по виску, по щеке, за воротник блузки. Я подношу руку к лицу. Пальцы окрашиваются красным. Кровь. Осколок зеркала резанул меня по виску. И шее!
Этого еще не хватало! Поверить не могу, что это происходит наяву!
Антон замирает, тяжело дыша, грудь ходит ходуном. Он смотрит на кровь на моем лице, и в его глазах на секунду мелькает испуг, тут же сменяющийся тупой, животной агрессией.
– Довела... – хрипит он. – Сама виновата!
В дверь начинают колотить. Громко, требовательно.
– Открывайте! Что у вас там происходит?! – Голос дяди Паши, соседа снизу.
Антон дергается, сжимает кулаки, но я, шатаясь, рву к двери и щелкаю замком. На пороге стоят дядя Паша, крепкий мужик в майке-алкоголичке, и тетя Люба, его жена.
Тетя Люба ахает, прижав пухлые ладони ко рту:
– Вика! Господи, кровь! Он тебя побил?!
– Тихо вы... – Антон пытается надвинуться на соседа, бычась, но дядя Паша, бывший военный, без лишних разговоров скручивает ему руки за спину и с силой впечатывает лицом в стену.
– Спокойно, герой. Довоевался.
Антон воет, матерясь.
– Вика, деточка, – суетится соседка, хватая меня за плечи. – Надо скорую! И полицию! Сейчас я вызову...
– Нет! – кричу я, размазывая кровь рукавом по щеке. – Не надо полицию. Пожалуйста. Не сейчас.
Если приедет полиция – это протоколы, расспросы, освидетельствование. Это на всю ночь. Антон протрезвеет и начнет врать.
Я не выдержу здесь больше ни минуты! Мне нужно забрать сына. Прямо сейчас.
– Дядь Паш, – я смотрю на соседа умоляюще. – Подержите его. Просто не выпускайте из комнаты десять минут. Я уйду.
Сосед смотрит на мой окровавленный висок, на разбитое вдребезги зеркало, на технику на полу, на пьяного в хлам Антона. Кивает сурово.
– Давай. Собирайся. Я его посторожу. А ты, Люба, помоги ей.
Дядя Паша волоком затаскивает упирающегося и брызжущего слюной Антона в спальню и подпирает дверь собой. Оттуда доносятся глухие удары и отборный мат.
Меня трясет крупной дрожью. Вместе с тетей Любой мы бросаем вещи в спортивные сумки. Бельё, документы, детские лекарства, пара моих платьев. Руки не слушаются, все валится.
Я забегаю в ванную, плещу ледяной водой в лицо, смывая кровь. Порез на виске глубокий, кровь не останавливается. Я кое-как леплю пластырь, который тут же промокает, натягиваю капюшон толстовки, чтобы не пугать людей на улице.
– Спасибо, – выдыхаю соседке, хватая объемные сумки.