ШЕСТОЙ ДЕНЬ

Глава 1

Суббота, 13 сентября

Телефон зазвонил в семь двадцать шесть. Савина успела понять три вещи раньше, чем ответила: она спит в кабинете на трёх сдвинутых стульях, за окном уже светло, и звонит дежурный, а не Орлов.

Орлов звонил ночью. Каждую ночь, около трёх, с моста, и говорил одно и то же: «Тихо». Она отвечала: «Знаю». Никакой информации в этом не было. Так они проверяли, что оба ещё не спят.

— Ирина Сергеевна. — Колесников дышал, как после лестницы. — Автобус на четырнадцатом.

Она села. Пиджак, которым укрывалась, сполз на пол.

— Какой автобус?

— Их. Жёлтый. Волонтёры наткнулись, стоит у моста. Говорят, внутри люди.

— Какие люди?

— Дети, — сказал Колесников и замолчал. — Говорят, все.

За пять суток в отдел звонили двести с лишним раз. Девочку в розовой куртке видели на вокзале в Самаре. Мальчика видели в электричке. Автобус видели в Тольятти, в Сызрани, на фотографии в чьём-то канале, где жёлтый ПАЗ оказался прошлогодним. Женщина из соседнего района звонила каждый вечер и рассказывала, что дети в шахте под старым элеватором, она это видит. Савина научилась слушать такие звонки, не меняя положения тела.

Она надела пиджак.

— Скорые?

— Вызвали. Мухин туда уже едет, он ближе всех, с реки.

— Родителям не звонить. Орлову не звонить. — Она взяла со стола ключи и папку. — Я сама. Когда увижу.

* * *

До четырнадцатого километра было двадцать шесть минут, если не тормозить на переезде. Она не тормозила.

Пять дней на доске штаба висели шестнадцать фотографий, и она знала их лучше, чем лица собственных соседей. Маша Орлова — снимок с первого сентября, белый бант, недовольные глаза человека, которого заставили стоять ровно. Гриша Ветров — кривая улыбка, один передний зуб выше другого. Палыч, Павел Ильич Сорокин, — фото с водительского удостоверения, лицо из прямых углов. Вера Павловна Коренёва — со школьного сайта, в синем жакете, рядом с грамотой. Серёжа Ковалёв, три года, — с телефона матери: панамка, ведёрко, песок на щеке. Из-за этой панамки последние дни на штабе старались не говорить слово «река», хотя водолазы прочёсывали её с четверга.

Шестнадцать. Четырнадцать детей, двое взрослых. Она могла бы перечислить их в алфавитном порядке, в порядке рассадки, которую восстановили со слов родителей, в порядке возраста.

Лесная дорога пошла вниз, к реке. Асфальт здесь был старый, в заплатах; на обочинах после четверговых дождей ещё стояла вода. Солнце било сбоку, сквозь сосны, полосами.

Сначала она увидела машины: две волонтёрские «Нивы», патрульную с открытой дверью, людей в оранжевых жилетах. Люди стояли метрах в тридцати от моста и не подходили ближе. Так стоят у тяжёлой аварии, когда ещё не понятно, нужно ли смотреть.

Потом она увидела автобус.

Он стоял поперёк полосы у самого въезда на мост, носом к отбойнику: водитель начал разворот и не закончил. Жёлтый, с чёрной полосой и табличкой «ДЕТИ» на лобовом стекле. Двигатель работал. Савина услышала его, как только открыла дверь машины: ровный дизельный холостой ход в тишине леса.

Координатор волонтёров Таня, маленькая, в куртке на три размера больше, пошла ей навстречу.

— Мы ехали начинать от моста. Вчера тут пусто было, я сама в девять вечера проезжала. — Она говорила быстро, глядя мимо Савиной. — Дверь открыли. Они не выходят.

— Живые?

— Живые. Сидят.

— Кто-то что-то сказал?

Таня подумала. Было видно, что она уже думала об этом и ответ ей не нравится.

— Один мальчик сказал: «Не надо, мы сами». Когда Лёшка полез внутрь. И всё.

Сержант Мухин с реки подошёл с другой стороны, снял фуражку, надел обратно.

— Я внутрь не заходил, Ирина Сергеевна. Скорые будут минут через десять. Три машины, ещё две из города.

— Хорошо.

Она пошла к автобусу одна.

Вблизи он был чистым. Не помытым специально, с разводами, а чистым, как в понедельник утром на стоянке у школы. Ни грязи на арках колёс, ни пыли на стёклах, ни засохших потёков, хотя дожди шли все пять суток. Она положила ладонь на капот. Тёплый. Конечно, тёплый, двигатель работает.

Складная дверь была открыта. Изнутри тянуло нагретым пластиком, пылью сидений и чем-то сладковатым, как в машине, простоявшей полдня на солнце.

Савина поднялась на две ступеньки.

Свет шёл с востока, через левые окна, и в нём медленно плавала пыль. Все сидели. Летние куртки, лагерные футболки, рюкзаки на коленях и на соседних сиденьях. Шестнадцать лиц, и все повернулись к ней.

Никто не закричал. Никто не заплакал. Никто не сказал «здравствуйте» или «мы здесь». Они смотрели на неё так, как смотрят на человека, вошедшего в комнату, где давно идёт тяжёлый разговор.

Палыч сидел за рулём, обе руки на ободе. Савина видела его затылок, потом в зеркале — глаза.

— Павел Ильич. — Голос вышел нормальный, рабочий, и она этому обрадовалась. — Савина, следственный комитет. Заглушите, пожалуйста, двигатель.

Он посмотрел на свои руки на руле. Потом правая рука пошла к замку зажигания, нашла ключ и повернула его — не в ту сторону. Стартер коротко взвизгнул по работающему двигателю. Палыч отдёрнул руку, как от горячего, подождал секунду и повернул правильно.

Двигатель умолк. Стало так тихо, что Савина услышала муху: та билась в заднее стекло.

— Кому-нибудь нужна помощь прямо сейчас? — спросила она. — Кто-нибудь ранен?

Тишина. Кто-то в середине салона шевельнулся, но ничего не сказал.

Вера Павловна сидела на первом сиденье за водителем, на коленях у неё был мальчик в панамке. Она медленно трогала пальцами левую щёку: скулу, угол рта, снова скулу. Потом подняла левую руку и согнула пальцы, по одному, начиная с мизинца. Как человек, который проверяет, всё ли на месте.

— Вера Павловна. Вы меня слышите?

Учительница перевела на неё глаза. Взгляд был ясный, очень спокойный.

— Какое сегодня число?

— Тринадцатое. Суббота.

— Какого года?

Савина ответила. Вера Павловна кивнула, как кивают, когда сообщают время отправления поезда, и сказала:

— Спасибо.

Потом обхватила мальчика обеими руками и закрыла глаза.

Серёжа Ковалёв на неё не смотрел. Он смотрел вглубь салона, поверх спинок, неподвижно, как смотрят дети на огонь. Савина проследила его взгляд и увидела девочку у окна, в шестом ряду. Белого банта не было. Волосы стянуты резинкой туго, по-взрослому, чтобы не мешали.

Маша Орлова.

* * *

Савина вышла. Скорые подъезжали одна за другой, вставали на обочине, хлопали двери.

— Каждого отдельно, — сказала она фельдшеру первой машины, крупной женщине с фамилией на бейдже, Зуевой. — С каждым кто-то из ваших и кто-то из наших, лучше женщина. Ничего не спрашивать. Если что-то скажут сами — записать дословно, со временем.

— Они дети, — сказала Зуева. — Им вместе спокойнее. Пять дней вместе были.

— Вот именно, — сказала Савина. — Вместе они уже были.

Зуева посмотрела на неё внимательно, потом пожала плечами и пошла распределять.

Выводили по одному. Палыч вышел первым, без вопросов, и встал у двери внизу, у ступеньки, как стоят водители школьных автобусов на любой остановке. Каждого спускавшегося он касался ладонью — плеча, затылка, спины, — и губы у него двигались. Савина не сразу поняла, что он считает.

Лёша Гарин, четырнадцать лет, самый старший из детей, спустился, огляделся и протянул руку сержанту Мухину.

— Гарин. Алексей.

Рукопожатие было короткое, сухое, крепкое. Мухин, не ожидавший, ответил с опозданием и потом смотрел на свою ладонь. Лёша обернулся к двери. Там стояла девочка, Юля, тоже Гарина, одиннадцать лет. Он коротко кивнул ей, один раз. Она кивнула в ответ и пошла к своей машине, не оглядываясь.

Олег Крайнов вышел и сразу встал так, чтобы видеть маленького Витю Савельева. Витю повели к скорой у обочины, и Олег, пока его самого вели к патрульной машине, не отрывал от мальчика глаз. Шёл боком.

Толю Мурова, восемь лет, сержант повёл к машине, стоявшей ближе к мосту. Мальчик сделал три шага и встал. Лицо у него стало серым.

— Ты чего? — спросил Мухин. — Боишься?

— Там вода, — сказал Толя. Без всякого выражения, как называют улицу.

Его повели в обход, к другой машине, и всю дорогу он держался так, чтобы между ним и перилами был автобус.

Даша Берёзина спустилась с тряпичной куклой. Кукла была самодельная, в платье из грубого серого полотна, с вышитым лицом. Даша держала её на плече головой вверх и прижимала ладонью к спине. Савина отметила куклу, потом отметила, как её держат, и не стала об этом думать.

Гриша Ветров вышел в куртке, застёгнутой до подбородка, руки крест-накрест на груди. Когда Зуева протянула ему одеяло, он сказал «не надо» и сел на подножку скорой лицом к лесу. Солнце уже пригревало.

Ксения Рощина, восемь лет, спускалась, держась за руку сестры. Настя, двенадцать, крепко вела её под локоть. На асфальте Ксения подняла голову и спросила медсестру — громко, звонко, как спрашивают маленькие:

— А мама приедет?

— Конечно, приедет, солнышко. Уже едет.

Несколько голов повернулось к Ксении. Савина видела это отчётливо: дети, которых уже рассадили по машинам, повернулись на её голос. И отвернулись не сразу.

Маша Орлова вышла предпоследней из детей. На ступеньке она задержалась. Палыч коснулся её плеча, она не заметила. Внизу она сделала два шага в сторону, к Ксении, которую ещё не успели увести, и взяла её за руку. Два пальца под манжету, на запястье. Потом тыльная сторона ладони к шее девочки, под челюсть. Всё заняло, может быть, четыре секунды.

— Её первой, — сказала Маша медсестре. — Руки холодные. Она в прошлый раз… — Она остановилась. — Её первой посмотрите, хорошо?

Медсестра улыбнулась.

— А ты у нас доктор?

Маша не ответила. Посмотрела, как Ксению сажают в машину, и пошла к своей.

Последней из автобуса вышла Вера Павловна с Серёжей на руках. На верхней ступеньке мальчик завозился.

— Сам, — сказал он.

Она поставила его. Ступенька для трёхлетнего была высокой. Серёжа шагнул, нога ушла в пустоту, и он упал вперёд, на ладони, на асфальт. Не заплакал. Сел, посмотрел на свои ладони — содранные, в мелком песке, — и Савина увидела у него на лице не испуг и не обиду, а злость. Взрослую, усталую, тяжёлую. Он один раз ударил кулаком по асфальту. Потом встал сам, не взявшись ни за чью руку.

Палыч опустил ладонь ему на панамку.

— Шестнадцать, — сказал он.

И сел на ступеньку автобуса, как будто у него кончились ноги. Посидел. Закрыл лицо руками.

— Все? — спросила Савина.

Он отнял руки от лица и посмотрел на неё снизу. Глаза были сухие.

— Все, — сказал он.

* * *

Она отошла к своей машине и открыла блокнот на капоте.

Время. Место. Положение автобуса. Двигатель работал. Внешний вид — чистый. Состояние — визуально удовлетворительное, видимых травм нет, кроме ссадин у Ковалёва С. при падении со ступеньки (при ней). Коренёва — вопрос о числе и годе. Сорокин — ошибка с ключом зажигания. Гарин — рукопожатие.

Она подумала и написала отдельной строкой: «Про родителей спросила одна».

Потом, ниже, мелко, для себя:

«Крайнов — на Савельева. Литвинова — на Данилова. Литвинов — ни на кого. Ковалёв — на Орлову».

Она не знала, что с этим делать. Записала, потому что так учили: записывай, пока не знаешь, что это значит, потом будет поздно.

Чистый автобус. Пять суток в лесу так не выглядят. Пять суток где-то под крышей: гараж, ангар, шланг. Кто-то держал шестнадцать человек пять дней и потом вывез их на то место, откуда взял. Кто-то, кто знал, где стоит патруль и когда он снимается. Патруль с моста сняли в четверг, когда поиск ушёл вниз по реке. Мысль была рабочая и неприятная, и Савина записала её одним словом: «Пост».

На столбе на том берегу висела серая коробка дорожной камеры. Камера принадлежала дорожной службе и снимала мост с подъездами раз в пять секунд, ради паводков и лесовозов. Понедельничные кадры с неё Савина за эти дни просмотрела столько раз, что могла пересказать по секундам.

Она набрала Гусева. Тот ответил с третьего гудка, в трубке были телевизор и детский крик.

— Ирина Сергеевна, суббота же…

— Мост на четырнадцатом. Мне нужны кадры за сегодня с шести утра. Сейчас.

— Я из дома не…

— С сервера можете. Сейчас, пожалуйста.

Он что-то пробормотал, телевизор стих. Она ждала, глядя на автобус. Палыч всё ещё сидел на ступеньке. К нему никто не подходил: Зуева подошла было, но он покачал головой, и она отступила.

Телефон пискнул. Потом ещё раз, и ещё. Гусев сбрасывал кадры пачками.

Савина пролистала. Пустой мост в серой рани. Пустой мост, светлее. Пустой мост, первое солнце на перилах. Ни одной машины с шести до семи; в семь ноль восемь проехала волонтёрская «Нива» в сторону лагеря, развернулась у поворота, уехала обратно. В семь одиннадцать — пусто.

07:14:05. Пустая полоса. Отбойник. Тень от столба поперёк асфальта.

07:14:10. Автобус. Поперёк полосы, носом к отбойнику, ровно там, где он стоял сейчас. Дверь закрыта. За лобовым стеклом — смазанное пятно лица водителя и светлые точки лиц в салоне.

Она пролистала назад. Вперёд. Назад.

Она позвонила снова.

— Пропуски кадров есть?

— Нет, — сказал Гусев. Голос у него стал другой, тихий. — Я посмотрел. Метки подряд. Пять секунд, пять, пять. Ровно.

— Значит, есть сбой, который вы не видите.

— Может быть.

— Пришлите исходники за всё утро. Не картинки — файлы с сервера, как есть. И понедельник целиком, ещё раз.

— Вы же понедельник…

— Ещё раз, — сказала Савина.

Она положила телефон на капот экраном вниз.

Автобус длиной девять метров не может за пять секунд въехать в кадр, развернуться поперёк полосы и встать. Он не может приехать ни с какой стороны так, чтобы его не было видно на двухстах метрах асфальта в каждую сторону. Значит, файлы подменены. Или камера отключалась, а метки времени дописаны. Значит, кто-то, кто держал их пять суток, знал и про камеру. Модель усложнилась на одного человека с доступом к серверу дорожной службы, и Савина вписала это в блокнот, потому что модель, которая требует ещё одного человека, остаётся моделью.

Пальцы на ручке были холодными. Она подышала на них.

Со стороны города, на большой скорости, пришла машина. Савина узнала звук раньше, чем увидела: старый серый «Пассат» с прогоревшим глушителем, который пять ночей подряд стоял вот здесь, у этого отбойника, с выключенными фарами. Конечно. Колесников мог промолчать, Мухин мог промолчать, но город маленький, а волонтёров на дороге было шесть человек, и у каждого телефон.

«Пассат» встал за патрульной машиной так, что его повело юзом. Дверь распахнулась раньше, чем машина остановилась.

Савина обернулась к скорой, в которую посадили Машу Орлову. Девочка сидела в проёме задней двери с одеялом на плечах, которое на неё накинула медсестра.

Маша повернула голову на звук. Посмотрела на дорогу.

И осталась сидеть.

Глава 2

Суббота, 13 сентября

Савина отправила его домой в три ночи.

Сказала по телефону, тем же голосом, каким говорила «знаю»: в шесть уезжаешь, это не просьба. Он не стал спорить, потому что спорить было не о чем. В шесть он завёл машину, проехал мимо пустого поста у моста, мимо поворота на лагерь, мимо обочины в двухстах метрах от моста, где во вторник кинолог потерял след и долго сидел на корточках, гладя собаку по голове. Дома снял куртку и сел на кухне. Ботинки снимать не стал. Ольга поставила перед ним чай. Он не помнил, как заснул.

Разбудил его не звонок, а Ольга. Она стояла в дверях кухни с его телефоном в вытянутой руке, и телефон звонил, а она его не отдавала. Просто держала и смотрела на экран. На экране было «Таня волонтёр».

За пять дней Таня звонила ему одиннадцать раз. Он сохранил её номер в понедельник вечером, когда отряд приехал из города, и сказал ей: «Звоните мне первому. Что угодно. Мне первому». Она звонила. Нашли рюкзак — не тот. Нашли детскую кроссовку на берегу — не та. Нашли следы костра — охотники.

Он взял телефон.

— Андрей Николаевич, — сказала Таня. — Они на мосту.

Он не спросил «кто». Он спросил:

— Живые?

— Все.

Ольга услышала. Он понял это по тому, как она взялась за косяк.

* * *

Она поехала с ним. Он не предлагал, она не спрашивала. В прихожей она сорвала с вешалки Машину зимнюю куртку, синюю, с прошлого года, и всю дорогу держала её на коленях обеими руками, как держат спящую кошку. Он не сказал ни слова про куртку.

Двадцать минут до моста. Он прошёл их за двенадцать. На переезде машину подбросило так, что Ольга ударилась головой о стекло и даже не охнула.

Он думал не о дочери. Он запретил себе думать о ней ещё во вторник, на второй день, когда понял, что если будет думать, то сядет на асфальт, как кинолог, и не встанет. Он думал о том, что «все» по телефону от волонтёра ничего не значит. «Все» — это шестнадцать человек в автобусе или шестнадцать тел в автобусе? Он спросил «живые?» — ему ответили «все». Но Таня — девочка двадцати четырёх лет, и она плакала.

Он увидел патрульную машину, «Нивы», скорые с работающими маячками. Увидел жёлтое. Ударил по тормозам слишком поздно, машину повело, и он открыл дверь, не дожидаясь, пока она встанет.

Савина шла ему наперерез. Она сказала что-то — «Андрей», «в порядке», «без вопросов», — он слышал слова отдельно, как через стену. Он обошёл её. Не потому, что не хотел слушать. Просто она стояла на прямой между ним и машинами.

Детей рассадили по скорым и патрульным. В открытых дверях сидели дети с одеялами на плечах. Он пробежал мимо одной машины — мальчик, кажется, Савельев, — мимо патрульной, мимо скорой, где сидел маленький Ковалёв на руках у матери. Мать прижимала его к себе и что-то говорила ему в ухо без остановки, а мальчик смотрел поверх её плеча, в сторону. Не на мать. Куда-то мимо Орлова.

Следующая.

Она сидела в проёме двери, ноги не доставали до земли. Одеяло на плечах, руки под одеялом. Волосы стянуты резинкой — он такой у неё никогда не видел, она ненавидела хвост, говорила, что от него болит голова. Лицо — её. Подбородок, родинка у брови, царапина на скуле, которую она получила в субботу на даче, за два дня до автобуса, потому что полезла за сливой.

Царапина была свежая. Розовая, с тонкой корочкой.

Он остановился в двух метрах.

Она смотрела на него. Не бежала к нему, не протягивала руки, не плакала. Смотрела долго, очень внимательно, сверху вниз — с лица на руки, с рук на ботинки, с ботинок снова на лицо. Он знал этот взгляд. Так смотрел на него травматолог в девяносто девятом, когда его привезли после драки на рынке: не на человека, а на то, что с человеком случилось.

Он стоял и не мог сделать эти два шага. Лицо было её, а взгляд — нет. За восемнадцать лет работы он видел много раз, как люди узнают тела. Видел, как они стоят у стола в морге и говорят «не она», хотя это она. Голова отказывается. Он думал, с ним такого не будет.

Девочка подняла руку из-под одеяла и потёрла переносицу согнутым указательным пальцем. Костяшкой. Два раза, коротко.

В четыре года Маша год носила очки — врач сказал, лёгкое косоглазие, подправим. Подправили. Очки сняли. А привычка поправлять их костяшкой осталась на всю жизнь: когда она злилась, когда врала, когда не знала, что сказать. Ольга пыталась её отучить. Он говорил: оставь.

Он сделал два шага.

Он хотел обнять её и не обнял. Он опустился на корточки перед подножкой, так что их лица оказались на одной высоте, и взял её за плечи через одеяло. Плечи были маленькие. Он забыл, какие у неё маленькие плечи.

— Ты цела? Где болит? Покажи руки.

Она вынула руки из-под одеяла и показала, повернула ладонями вверх, потом вниз. Чистые. Ногти короткие, ровно обрезанные. Он отметил это машинально и не понял, что именно отметил.

— Не болит, — сказала она. Голос был её. Немного хриплый, как бывает утром. — Пап. Всё нормально.

— Кто это сделал?

— Андрей. — Савина стояла у него за спиной. — Не надо.

Он не обернулся.

— Маша. Где вы были? Вас кто-то держал? Вы видели лица?

Она смотрела на него и молчала. Не испуганно. Не так, как молчат дети, которым велели молчать: он видел таких, их видно сразу, они смотрят в сторону и облизывают губы. Она смотрела прямо.

— Пап, — сказала она наконец. — Потом. Ладно?

Потом подняла руку и коснулась его щеки. Провела большим пальцем по скуле, против щетины.

— Ты когда брился?

Он не ответил.

— А спал?

— Сегодня, — сказал он. — Час.

Она кивнула. Записала. И опустила руку.

* * *

Ольга шла от машины медленно. Он видел её боковым зрением, видел синюю куртку в её руках. Она не бежала. Он потом понял почему: Ольга боялась добежать.

Маша увидела её и встала. Сама, в первый раз. Одеяло сползло с одного плеча. Ольга остановилась перед ней, и несколько секунд никто ничего не делал. Потом Ольга бросила куртку на асфальт и положила ладонь Маше на макушку. Плашмя, как кладут на стол. И повела ладонь к себе, ровно, не поднимая и не опуская, пока ребро ладони не упёрлось ей в грудь, в ключицу.

Это было их старое. Года с шести Ольга мерила её так, по себе: «Вот когда до плеча достанешь — тогда серьги». Маша злилась, тянула шею. До плеча было ещё сантиметра три.

Ольга посмотрела на свою ладонь у ключицы. На то же место, что в понедельник.

— Не выросла, — сказала она и засмеялась. Смех вышел мокрый, неправильный. — Пять дней. Чего ты хотела.

И тогда обняла. Сразу всю, с одеялом, с головой. Маша стояла в её руках и не отвечала, но и не вырывалась, и он видел её лицо поверх Ольгиного плеча.

Она смотрела не на мать. Она смотрела через дорогу, на скорую, где Ковалёва сидела в проёме с сыном на руках. Мальчика трясло — Орлов видел даже отсюда. Мать прижимала его к себе и раскачивалась, и чем сильнее раскачивалась, тем сильнее его трясло.

— Мам, — сказала Маша Ольге в плечо. — Мам. Подожди.

Она высвободилась, наклонилась, подняла с асфальта синюю куртку, отряхнула. Повернулась к медсестре, которая сидела внутри скорой.

— Отдайте Ковалёву, пожалуйста. Он руки ободрал, когда падал. У него шок, его колотит. Одеялом не согреешь, надо, чтобы с рукавами.

Медсестра посмотрела на неё, на куртку, на Ольгу. Ольга стояла с пустыми руками.

— Это же твоя куртка, — сказала медсестра.

— Мне не холодно, — сказала Маша.

Медсестра взяла куртку и пошла через дорогу. Маша проследила, как куртку отдают Ковалёвой, как та, не понимая, натягивает её на сына, как синие рукава болтаются ниже его пальцев. Мальчика перестало трясти. Он посмотрел на рукав. Потом поднял голову и посмотрел сюда. Прямо на Машу.

Маша отвернулась первой.

— Вот, — сказала она. Себе, кажется.

Ольга подобрала с земли одеяло и снова набросила ей на плечи. Маша позволила.

Орлов взял край одеяла и подоткнул ей под подбородок. Потом, не думая, — пальцы сами — расстегнул и снова застегнул верхнюю пуговицу её летней куртки, которая и так была застёгнута. Она посмотрела на его пальцы. Он вспомнил понедельник: семь двадцать утра, школьный двор, он застёгивает ей молнию до горла, она закатывает глаза, а когда автобус трогается, он видит в окно, как она расстёгивает её до середины одним движением. Видит — и машет. Она не машет в ответ, потому что обижена за молнию.

Сейчас она не расстегнула.

* * *

В скорую пустили одного. Ольга посмотрела на него, он покачал головой, и Ольга села внутрь. Он поехал следом на машине. Савина подошла, когда он уже открыл дверь.

— Андрей. В больнице я с ней поговорю. Сама. Ты будешь рядом, но молча.

— Я пять дней молча.

— Я знаю, — сказала она. — Ты отец. Сейчас — только отец. Не опер.

— Я пять дней был отец.

— Тогда ещё немного побудь.

Он сел в машину. Руки на руле были ватные, и он подождал, пока пройдёт. В зеркале он увидел мост, автобус, Палыча на ступеньке. Палыч сидел всё в той же позе, уронив руки между колен, и рядом с ним никого не было.

* * *

В районной больнице им дали палату на троих, но две кровати стояли пустые: всех развели по разным. Перед дверью сидела молодая женщина в форме, лейтенант Ганиева из отдела по делам несовершеннолетних, которую он знал по прошлогоднему делу о подростке с мопедом. Она кивнула ему виновато и подвинула стул, чтобы он прошёл.

Машу осматривали два часа. Терапевт, хирург, гинеколог — при этом слове Ольга стала белой, а Маша сказала спокойно: «Мам, всё правильно, так положено». Потом кровь. Медсестра затягивала жгут, а Маша сжала и разжала кулак раньше, чем ей сказали, и повернула руку локтевым сгибом к свету. Медсестра улыбнулась: «Опытная». Маша не улыбнулась в ответ. Она смотрела, как игла входит в вену, внимательно, не морщась, и, когда пробирка наполнилась, сказала: «Спасибо».