ШЕСТОЙ ДЕНЬ

Глава 3

Воскресенье, 14 сентября

Утром он купил тапочки.

Не потому, что тапочки были нужны в первую очередь. Просто аптека у больницы открывалась в восемь, а хозяйственный напротив — в семь, и он стоял у его двери без пяти семь, и продавщица, пожилая, в синем халате, узнала его по фотографии из местного канала. Она ничего не сказала. Достала с полки тапочки тридцать шестого размера, серые, с помпонами, и положила на прилавок. Потом добавила зубную щётку, пасту, расчёску, мыло в мыльнице. Денег не взяла. Он положил их на прилавок, она сдвинула их обратно к нему, и он ушёл, оставив их там, где они лежали.

Список у него был в телефоне. Он составил его ночью, когда не спал: тапочки, щётка, паста, расчёска, бельё, носки, зарядка, книга, шоколад, вода без газа, печенье, влажные салфетки, блокнот. Пункты шли не по важности. Он писал их, как пишут опись на месте происшествия: всё подряд, что видишь, разбираться потом.

Он купил всё к девяти. Зарядку не купил, потому что телефон Маши лежал в описи вещественных доказательств вместе с рюкзаком и всем, что было в автобусе, и заряжать было нечего.

* * *

У больницы стояли две машины с логотипами. Областной канал и ещё какой-то, с синей полосой. Девушка с микрофоном курила у крыльца, оператор пил кофе из термоса. Увидев Орлова, девушка выбросила сигарету.

— Андрей Николаевич? Пару слов, буквально…

— Нет.

— Как себя чувствует ваша дочь?

Он остановился. Посмотрел на оператора. Оператор опустил камеру.

— У вас дети есть? — спросил Орлов у девушки.

— Это не имеет…

— Не снимайте окна, — сказал он. — Палаты на втором этаже окнами сюда. Если я увижу в эфире хоть одно окно, я узнаю, чьё оно, и я приду.

Девушка отступила на шаг, хотя он к ней не шагал.

Наверху, в коридоре детского отделения, Ганиева уже сидела на своём стуле с бумажным стаканчиком. Вид у неё был ночной.

— Не уходили?

— Сменилась в шесть, вернулась в восемь. Дома не спится. — Она посмотрела на его пакеты. — Тапочки?

— Тапочки.

— С помпонами, — сказала Ганиева и почему-то отвела глаза.

* * *

Маша не спала. Сидела на кровати, поджав ноги, в больничной рубашке, и смотрела в окно. Ольга сидела рядом на стуле. Когда он вошёл, Ольга обернулась, и он сразу понял по её лицу, что она здесь уже давно, с самого открытия, а может, и не уходила.

— Я в шесть пришла, — сказала она, не дожидаясь вопроса. — Меня пустили.

— Пап. — Маша развернулась к нему. — Ты завтракал?

— Потом.

— Значит, нет.

Он вывалил пакеты на свободную кровать. Тапочки, щётка, паста, расчёска. Маша смотрела, как он выкладывает, и он вдруг увидел, что выкладывает в том порядке, в каком покупал, ровным рядом, слева направо, и остановился.

Маша взяла тапочки. Повертела. Потрогала помпон.

— Тридцать шестой, — сказала она.

— Твой.

— Мой, — согласилась она. Надела. Пошевелила пальцами внутри. Посмотрела на свои ноги в серых тапочках с помпонами, как смотрят на что-то совсем новое.

Потом подняла глаза на Ольгу:

— Мам, тебе их видно? Помпоны?

— Видно, — сказала Ольга.

— Смешные, — сказала Маша и не улыбнулась.

* * *

Завтрак принесли в половине десятого: каша на воде, кусок хлеба, масло в фольге, какао. Маша ела медленно. Он видел, как ест Ольга, когда нервничает: быстро, не глядя. Маша ела так, будто каждая ложка — отдельное дело. Доела кашу дочиста, провела ложкой по краю тарелки. Хлеб не намазала, а разломила пополам и съела одну половину, вторую положила на салфетку и завернула.

Потом собрала крошки с подноса в ладонь. Аккуратно, ребром другой ладони, все до одной. И высыпала в рот.

Ольга смотрела на это и молчала. Он тоже молчал. Медсестра, пришедшая за подносом, ничего не заметила.

— Хлеб оставишь? — спросила медсестра.

— Можно я его оставлю, — сказала Маша. Без вопросительной интонации.

— Оставь, конечно.

Маша положила свёрток с хлебом в тумбочку, в ящик. Закрыла ящик. Потом открыла и посмотрела, на месте ли. Закрыла снова.

* * *

В одиннадцать его позвала Савина. Не в палату — в кабинет старшей медсестры, который она заняла под себя на эти дни. На столе лежали стопки бумаг, ноутбук, два телефона. Пахло лекарствами и растворимым кофе.

— Садись.

Он сел.

— Я тебя отстраняю от материалов, — сказала она. — Официально — с сегодняшнего дня. Ты родственник потерпевшей. Не могу иначе.

— Я понимаю.

— Ты не будешь ни на опросах, ни на осмотрах. Ты не будешь видеть протоколы. Ты не будешь звонить моим людям и спрашивать. Ганиевой тоже.

— Понимаю.

— Андрей.

— Я сказал — понимаю.

Савина посмотрела на него. Он знал этот её взгляд, они работали вместе девять лет: так она смотрела на свидетелей, которые говорят правду, но не всю.

— Ты будешь ходить вокруг, — сказала она. — Я знаю. Только не мешай. Если узнаешь что-то сам — приходишь ко мне. Не к Колесникову, не к Мухину, не к областным. Ко мне.

— Хорошо.

— И ещё. Они разговаривают неохотно. Все. Но то, что говорят, они говорят не как дети. Ты видел.

— Видел.

— Мне надо знать, какой она была. До понедельника. Не сейчас — потом, когда будешь готов. Привычки. Слова. Что любила, чего боялась. Как с вами разговаривала. Ты опер, ты понимаешь, что мне надо.

— Понимаю, — сказал он в четвёртый раз.

Он вышел из кабинета и прошёл по коридору до лестницы, и только на лестнице понял, что Савина сейчас попросила его составить на собственную дочь описание примет.

* * *

У лестницы стояла Лена Сорокина, дочь Палыча, в синей форме фельдшера, с сумкой через плечо. Её он знал: два года назад она приезжала на ножевое в Заречном, перевязывала, держалась хорошо. Двадцать шесть лет, а по лицу — пять суток без сна, как у него.

— Андрей Николаевич. Как Маша?

— Нормально. Ест. Как отец?

Лена пожала плечами. Губы у неё были сжаты так, что побелели.

— Его во взрослую терапию положили. Давление, пульс, всё в норме. Анализы в норме. — Она помолчала. — Он со мной не говорит.

— Совсем?

— Говорит «да», «нет», «спасибо, Лена». Вчера я к нему пришла, он сидел на кровати, я села рядом. Он взял меня за руку и смотрел на меня. Час. Я засекала. Ровно час смотрел и молчал. Потом сказал: «Ты выросла». — Она засмеялась, коротко и зло. — Пять дней, Андрей Николаевич. Я выросла за пять дней.

Он не знал, что ответить.

— Он всегда такой был, — сказала Лена. — Молчун. Но он смотрел не как он. Понимаете?

— Понимаю, — сказал Орлов.

Это было правдой.

* * *

В коридоре у сестринского поста к двум часам собрались родители. Никто их не звал; просто к двум часам там оказались все, кого пускали в отделение, и те, кого не пускали, но кто прошёл. Мать Насти и Ксении Рощиных, совсем молодая, в спортивном костюме, с красными глазами. Отец Сони и Стёпы Литвиновых, высокий, лысеющий, всё время трогавший нагрудный карман, где у него лежали сигареты. Мать Гриши Ветрова, тонкая, с аккуратной причёской, в светлом плаще, который она так и не сняла. Ковалёвы — она с ребёнком на руках, хотя Серёже полагалась своя кровать, он, отец, рядом, бледный, с пакетом из детского магазина.

Они разговаривали вполголоса. Никто не говорил главного. Говорили мелочи.

— Мой со мной за руку поздоровался, — сказал отец Литвиновых. Сказал так, как рассказывают анекдот, в который сами не верят. — Подошёл и руку протянул. Как на работе.

— Моя спросила, как у меня давление, — сказала мать Рощиных. — Я ей говорю: «Настюш, ты чего?» А она: «Ты красная». Я говорю: «Я плакала». Она: «Всё равно померь».

Мать Ветрова молчала. Потом сказала, ни к кому не обращаясь:

— Гриша всегда был серьёзный мальчик. Он всегда так.

Никто ей не ответил. Ковалёва покачала сына. Серёжа, в синей Машиной куртке — она её так и не сняла с него, отметил Орлов, — сидел у матери на руках прямо, неподвижно. Смотрел не на взрослых, а вдоль коридора, туда, где за углом была Машина палата.

— Он ничего не говорит, — сказала Ковалёва, хотя её не спрашивали. — Он раньше всё время болтал. Ему три года, он рот не закрывал. А сейчас только «да», «нет» и «сам». И смотрит. Вот так смотрит.

Серёжа повернул голову к матери. Посмотрел ей в лицо. Потом отвёл глаза — вниз и в сторону, как отводят взрослые мужчины, когда им неловко за женщину рядом.

Ковалёва заплакала. Беззвучно, как плачут в очередях.

Орлов прошёл мимо них к палате.

* * *

Ольгу он увёз в девять вечера. Маша сама выставила их: «Вам надо спать. Вы оба. Мне тут нормально, тут Ганиева и медсестра». Сказала: «Ганиева». Не «тётя полицейская», не «та женщина». По фамилии.

Ольга целовала её в макушку долго, как перед дорогой. Маша терпела, потом мягко отвела её руки и сказала:

— Мам. Иди. Я завтра буду тут же.

Ольга пошла. В дверях обернулась. Маша сидела на кровати в серых тапочках, сложив руки на коленях, и смотрела на неё. Не помахала.

* * *

Дома было слишком тихо. За пять суток квартира стала другой: на столе в кухне горой лежали распечатки ориентировок, карта района, исчерченная маркерами, пустые стаканы, пепельница, хотя никто из них не курил, — пепельницу принёс отец Литвиновых в среду и забыл. Ольга посмотрела на всё это и сказала: «Завтра». И пошла в душ.

Он сидел на кухне и смотрел на карту. Красным маркером были обведены квадраты прочёсывания. Синим — река. Чёрным крестом — мост. Крест он поставил сам, в понедельник вечером, так сильно надавив, что маркер прорвал бумагу.

Он сложил карту вчетверо и убрал в ящик.

Потом прошёл по коридору и остановился у Машиной двери. Дверь была закрыта. Пять дней она была закрыта: Ольга не заходила туда и ему не давала. Во вторник утром он хотел взять оттуда Машину расчёску для кинологов, и Ольга встала в дверях и сказала: «Нет». Расчёску в итоге взяли из ванной.

Он открыл. Включил свет.

Кровать застелена. На столе — учебники стопкой, которую Маша сложила в воскресенье вечером перед лагерем, хотя в лагерь учебники не брала. На спинке стула — домашняя кофта. На подоконнике — горшок с алоэ, который она полила в воскресенье и попросила его полить в среду. Он не полил. Земля в горшке была сухая, светлая, потрескавшаяся у края.

Он принёс из кухни стакан воды и полил.

Потом выключил свет и закрыл дверь.

* * *

Ольга лежала на своей половине, лицом к стене. Он лёг на свою. Пять ночей он не лежал на этой кровати. Матрас был чужой, мягкий, проваливающийся. Он лежал на спине и смотрел в потолок, на полосу от уличного фонаря.

— Андрюш, — сказала Ольга. Не поворачиваясь.

— Да.

— Она меня жалеет.

Он не ответил.

— Ты видел? — Ольга повернулась на спину. В темноте он видел её профиль. — Она на меня смотрит, как я на бабушку смотрела. В последний год. Когда бабушка путала, где ложки лежат, а я ей не говорила, что путает. Просто перекладывала потом. Вот так она на меня смотрит. Как будто я перепутала, где ложки, а она не говорит.

— Она устала. Её пять дней…

— Я знаю, что её пять дней. — Ольга помолчала. — Она хлеб в тумбочку спрятала.

— Видел.

— А крошки…

— Видел, Оль.

— Её морили голодом? Ты же видел, её не морили. Врач сказал — не похудела. Ни грамма. Я спрашивала.

— Не морили, — сказал он.

— Тогда почему крошки?

Он не знал. Он думал об этом весь день, в промежутках между тапочками, Савиной, Леной и коридором. Если бы это была чужая девочка, а он — опер на чужом деле, он бы записал: хлеб, крошки, «можно я его оставлю». Записал бы, подчеркнул и поставил знак вопроса. И поехал бы искать место, где держат детей и кормят так, что они собирают крошки. Подвал. Гараж. Дачу. Он бы искал.

Он и будет искать. Не сегодня.

— Андрюш.

— Да.

Ольга молчала долго. Он слышал, как она дышит. Неровно, через раз.

— Я её мерила, — сказала она. — Там, на мосту. Рукой. Она до ключицы. Как в понедельник. Значит, это она. Правильно?

— Правильно.

— Это же она.

— Она, — сказал он.

Он хотел рассказать ей про палец. Про то, как Маша потёрла переносицу костяшкой, и он узнал её по этому, а не по лицу. Он хотел рассказать, потому что это было хорошее, это было доказательство, Ольге бы стало легче.

И про руку на его руке он хотел рассказать. Про то, как она погладила его, два раза, от запястья к пальцам. Про то, где он видел этот жест раньше и кто его делал.

Он не рассказал ни про то, ни про другое. Он лежал и молчал.

Ольга встала. Он слышал, как её босые ноги прошли по полу к двери. Как она нажала на ручку. Дверь спальни открылась — не настежь, а на ладонь, на ту щель, на которую она открывала её последние двенадцать лет. Сначала — чтобы услышать, если Маша заплачет в кроватке. Потом — если позовёт ночью. Потом — уже без причины, по привычке. Маша давно не звала по ночам. Дверь всё равно стояла открытой на ладонь.

Ольга постояла у щели. В коридоре было темно и тихо. Из-за двери напротив не доносилось ничего, и ничего не должно было доноситься, потому что за ней никого не было.

Она не закрыла дверь. Вернулась, легла, повернулась к стене.

Он смотрел на щель, пока не начало светать.

Глава 4

Воскресенье, 14 сентября

Справку для области требовали к восьми утра понедельника. Хронология, принятые меры, результат. Две страницы, не больше.

Савина села за неё в десять вечера, когда в отделе остались только дежурный и уборщица, и к одиннадцати поняла, что двух страниц не будет. Не потому, что мер было много. Мер было много, но они укладывались в таблицу. Не укладывалось другое, и она полчаса просидела над пустым листом, прежде чем поняла, что именно.

Пять дней назад она писала эти документы, ничего не зная о конце. Теперь конец был известен, и каждый документ читался иначе. Как письмо, которое отправил человек, уже умерший к моменту, когда его вскрыли. Только наоборот.

Она разложила папку на столе по дням.

* * *

Понедельник, 8 сентября

Из рапорта оперативного дежурного. 10:17. Поступило сообщение от директора МБОУ СОШ № 2 о том, что школьный автобус ПАЗ, г/н …, вышедший в 07:30 от здания школы в ДОЛ «Салют» с 14 несовершеннолетними, сопровождающим педагогом и водителем, к месту назначения не прибыл. Связь с водителем и педагогом отсутствует.

В лагере их ждали к половине девятого. В девять начальник лагеря позвонил водителю — «абонент недоступен». В девять двадцать — учительнице: недоступна. В девять сорок — в школу. Директор позвонила водителю, учительнице, троим детям, чьи номера были в журнале. Тридцать пять минут она звонила, прежде чем набрать сто двенадцать.

Савина не винила её. Тридцать пять минут — нормальное время, чтобы поверить, что у всех шестнадцати сели телефоны. На лесной дороге связь плохая, это все знают.

Связь на лесной дороге была плохая. Это подтвердил оператор. А ещё оператор подтвердил, что все телефоны — у кого какой — ушли из сети в одну минуту: 07:52. Не постепенно, не по мере продвижения в мёртвую зону. В одну минуту. И что мёртвой зоны на четырнадцатом километре нет: вышка на холме над Заречным добивает до самого моста, до поворота к лагерю.

Справка ООО «…» (мониторинг транспорта). Последняя отметка бортового навигационного терминала ГЛОНАСС: 08.09.2025 07:52:10. Координаты соответствуют 14,3 км автодороги … Скорость 38 км/ч. Направление — на ДОЛ «Салют». Последующих отметок до момента составления справки нет.

Четырнадцать и три. Триста метров за мостом. Дорога там уходит в плавный поворот, за поворотом — прямой участок через сосняк, потом развилка на старую лесовозную дорогу, потом ещё четыре километра до лагеря.

Камера на мосту снимала раз в пять секунд. В понедельник утром шёл дождь, мелкий и плотный, туман стоял над рекой, и на кадрах было серо, как в сумерках, хотя давно рассвело. Савина нашла распечатки и разложила их в ряд.

07:51:25. Жёлтое пятно в левом краю кадра, на подъезде к мосту. Фары включены.

07:51:30. Автобус на мосту. Через боковые окна — светлые точки лиц. Ничего не различить, только то, что они там есть.

07:51:35. Автобус на съезде с моста, справа.

07:51:40. Пустой мост. Дождь. Красной точки задних габаритов уже нет — её на этом снимке и не было, Савина просто помнила, где её не хватает.

Она смотрела эти четыре кадра в понедельник, во вторник, в среду. В четверг ночью — по одному, увеличивая каждый, пока не начало рябить в глазах. Это были последние четыре снимка, на которых они были. Потом их не было пять суток. Она знала каждое пятно на каждом стекле.

Справка Самарского ЦГМС по запросу. 08.09.2025, метеостанция … Утро: облачно, осадки в виде дождя (слабый, умеренный), видимость 1–2 км, у водоёмов туман до 500 м. Температура воздуха 11–12 °С. Ветер северо-западный 3–5 м/с.

В двенадцать сорок у моста была первая машина родителей. Орлов. Он приехал не по вызову и не потому, что ему сказали в отделе. Ему позвонила жена: школа обзванивала семьи. Он был в Заречном на квартирной краже, бросил её, бросил стажёра и приехал на четырнадцатый километр. Патрульная стояла там уже второй час.

Савина приехала в час. Он стоял на мосту, без куртки, под дождём, и смотрел на воду.

Она тогда сказала ему: «Иди в машину». Он сказал: «Сейчас». И не пошёл.

В три часа ночи у неё зазвонил телефон.

— Тихо, — сказал Орлов.

— Знаю, — сказала она.

Так потом было каждую ночь.

* * *

Вторник, 9 сентября

План поисковых мероприятий. Квадраты 1–14 (лесной массив вдоль автодороги, полосой по 2 км в каждую сторону от трассы, от 11-го до 19-го км). Привлечены: ПСО «…» (68 чел.), сотрудники МВД (24 чел.), МЧС (16 чел.), кинологические расчёты (3).

К вечеру волонтёров было больше двухсот. Они приезжали из Самары, Тольятти, Сызрани, на своих машинах, в своих куртках, с термосами и картами в планшетах. Таня, координатор, стояла у раскладного стола на опушке и раздавала квадраты охрипшим голосом. Её отряд нашёл за прошлый год сорок три человека. Тридцать девять живыми.

Штаб поставили на поляне у развилки, в трёх километрах за мостом. Две палатки, генератор, полевая кухня МЧС. На доске, прибитой к сосне, — шестнадцать фотографий.

Савина помнила, как их вешали. Мать Гриши Ветрова принесла снимок в рамке, хотя просили просто распечатку. Аккуратная женщина в светлом плаще, она вынула фотографию из рамки сама, рамку забрала, а снимок отдала Тане и стояла рядом, пока его прикалывали кнопкой. Попросила: «Поровнее». Таня переколола.

Кинолог с первой собакой начал от моста. Собаке дали понюхать Машину расчёску из ванной, потом шапку Лёши Гарина, потом рукавичку Серёжи Ковалёва. Собака взяла что-то у самого моста — то ли воздух, то ли асфальт, — прошла по обочине метров двести и села.

Кинолог постоял над ней, потом сел рядом на корточки. Гладил её по голове и молчал. Савина подошла.

— Что?

— Ничего, — сказал кинолог. — Не было их тут. Не выходили. По земле не ходили.

— А по асфальту?

— По асфальту она бы сказала. — Он гладил собаку. — Она говорит, что их тут нет.

Вторая собака дала то же самое. Третья, вечером, — то же.

…в ходе осмотра участка автодороги с 13-го по 15-й км следов ДТП, тормозного пути, осколков, лакокрасочного покрытия, следов съезда транспортного средства с проезжей части не обнаружено.

Ковалёва — мать Серёжи — во вторник утром вышла на мост, посмотрела вниз, на реку, и закричала. Не заплакала, а именно закричала, долго, на одной ноте, и её увели в палатку МЧС. С этого дня на штабе перестали говорить при родителях «река». Говорили «водный участок», «прибрежная зона». Как будто от слова что-то менялось.

Ночью дождь кончился. Орлов остался на мосту.

* * *

Среда, 10 сентября

Ходатайство о привлечении воздушного судна с тепловизионным оборудованием (ГУ МЧС России по Самарской области). Удовлетворено.

Вертолёт пришёл в два часа дня. Родители высыпали на поляну и смотрели вверх. Савина видела их лица: впервые за двое суток на них было что-то кроме страха. Вертолёт — это было по-настоящему. Его прислали из области. Значит, всерьёз, значит, найдут.

Он ходил над лесом до темноты, потом ещё два часа в темноте, с тепловизором. Нашёл лосиху с лосёнком, двух кабанов, костёр охотников на дальнем кордоне. Охотников проверили. Охотники были пьяные и ничего не видели с прошлой субботы.

Дроны волонтёров работали параллельно — шесть машин, у каждой свой квадрат. К вечеру у Тани был ноутбук, полный снимков леса сверху: сосны, сосны, просека, болотце, сосны. Двое ребят из отряда сидели до часу ночи и листали кадры, увеличивая каждое светлое пятно.

На телефон дежурной части в этот день позвонили сорок раз. Восемь раз автобус «видели». Женщина из Кошек позвонила в первый раз — в среду вечером. Она сказала, что дети в шахте под старым элеватором. Что она это видит, ей было знамение, она всю ночь не спала. Элеватор у старой железнодорожной ветки проверили в четверг утром: два наряда, фонари. Голуби, битое стекло, пустые бутылки. Шахты под элеватором не было никогда.

Женщина звонила потом каждый вечер. Савина распорядилась записывать её звонки и не реагировать.

Ночью снова пошёл дождь. В три часа Савина сидела в машине на штабной поляне и слушала, как он стучит по крыше. Телефон завибрировал. Орлов.