Парадокс Ферми

— Почему так жарко? — спросил я. — Мы же стоим.

— Двигатели-то прогреть надо. Взлёт — это самая… — он подбирал слово. — Короче, на него больше всего топлива и энергии уходит.

— Вот этот надо толкнуть, — тяжело дыша указал Давид.

Оба колеса оставались неподвижны, пока вал вращался.

— Этот не может, каши мало ел, — сказал механик, имея ввиду Давида. — Там сзади есть пазы, в них можешь упереться. Только ногой, иначе обожжёшься. Когда я соединю с валом, скажу, и толкай.

Я кивнул. Воздух пах металлом и совсем не наполнял лёгкие, сколько бы я ни вдыхал его.

Я пролез за ротор, в пространство между шестернёй и стенкой — здесь было так мало места и до того душно, что на секунду я подумал, что вот-вот потеряю сознание. Взяв себя в руки, я с трудом разглядел выемку в колесе, куда как раз смог упереться носком.

— Давай, — выдавил я и прильнул спиной к горячей стене, почувствовав, как вымокла водолазка.

Что-то страшно заскрежетало, словно сама Земля сошла со своей оси. «Давай!» — отозвался механик, и я что есть сил надавил на колесо. Ход там был, но оно не поддавалось. Ещё через пару усилий я отнял ногу, сорвал душившую тело водолазку и швырнул её через механизм в сторону Давида.

Лязг мучившегося металла разрывал мои уши, виски пульсировали походным барабаном. Вздохнуть больше не получалось — только сдохнуть. Часть меня уже приняла смерть от асфиксии, когда другая — издала крик, быстро свалявшийся в гортанный рык.

Я снова опёрся вспотевшей спиной на стену и обрушился на колесо уже двумя ногами, повиснув над полом, как гамак. Адреналин лупил в голову.

— Толкай! — подгонял механик.

— Андрей! — подгонял Давид.

— А-а-э-э! — хрипел я сквозь зубы.

Потная спина соскальзывала, но за мгновение до того, как я упал, шестерня сдвинулась и медленно покатилась, а за ней и соседка. Сразу стало легко. Я ударился лопаткой о какой-то угол, но чувство удовлетворения притупило боль. Похоже, я содрал кожу. Голова немного кружилась, когда я выбрался к товарищам.

— Красавчик, — похвалил меня механик, хлопая по плечу и мешая натянуть одежду. — Прям, мужик в доме.

Я показал оттопыренный большой палец. Но вместо того, чтобы ответить, — сухо закашлялся.

— Я в душ, — объявил я Давиду, когда мы, промокшие до нитки, вернулись в коридор и вдоволь надышались.

Где же капитан, когда он так нужен? Щеголяет, не иначе. Интересно, вёл он себя так же во время прошлого полёта или честолюбие овладело им теперь, когда он стал первым человеком в другой системе? По-моему, он всегда был таким самовлюблённым. Ну, кому камеры, а кому грязная работа.

— Нет, — выпалил Давид.

Это было выше моих сил.

— Чего вдруг? Я хочу искупаться.

— Нет, нет, нет.

Давид уже не смотрел на меня. Он нацелился на трап глазами телёнка, сообразившего, что его ведут на убой. Я сразу догадался, что происходит, и поймал его за подмышки как раз тогда, когда он дёрнулся вперёд.

— Я не могу, я не…

— Стоять, — спокойно и строго произнёс я. Вообще-то, меня не учили бороться с чужой истерикой. Но наитие сработало на ура, — Куда? Не спеши.

— Андрей, пусти! — возмущался Давид, стараясь заглянуть мне в лицо. — Я имею право. Я учёный, а не космонавт. Я боюсь.

— Не надо. Тебя здесь никто не держит.

— Как же? — он подался вперёд, доказывая обратное.

— Так надо. Если ты не хочешь, никто тебя насиловать не будет. Только не убегай, договорились?

Что бы он ни ответил, я не стал бы верить. Из-за моего плеча вынырнула та самая девочка, что брала интервью у Лекомцева, и попыталась сфотографировать нас с Давидом. Бойтесь своих желаний.

— Ах ты, зараза! — крикнул я.

Держа неспокойного Давида, я задрал ногу и, как настоящий мастер кунг-фу, пнул руку журналистки. Телефон выпал из неуверенных ладоней, но, похоже, не разбился.

— Вы что делаете?

— А ты что делаешь? Тебе бы понравилось, если бы тебя сняли в таком виде? А он — учёный! Давид, ты как?

— Я до этого не был в космосе, — признался биолог.

Так. Взгляд его был по-прежнему полоумным, когда я позволил ему развернуться.

— Но ты же был на Кольце? Это то же самое.

— Нет, — запротестовал Давид, однако он уже не тараторил и дышал ровнее. — В таком маленьком звездолёте, так далеко от Земли. Я боюсь.

Всем телом я ощущал, как колотится его сердце.

— Чего ты боишься?

— Потеряться там. Задохнуться здесь.

— Клаустрофобия?

— Нет, — ответил Давид. — Я… Мне легче, если не знать, что можно выйти. Это как страх войти в кабину фуникулёра. Когда страшна не высота, а то, что обратного пути не будет. Когда трогаешься, всё проходит.

— Умом трогаешься, — безрезультатно пошутил я. — Я понимаю. Вспомни, как долго мы готовились, как тщательно разрабатывалась экспедиция. Конечно, сейчас можно всё бросить, тебя не отправят в космос против воли. Но это не поступок профессионального учёного, вся миссия пойдёт насмарку. Я тоже летал в первый раз, и боялся того же самого. И ничего со мной не случилось. Это всего восемь месяцев.

— Девять.

— Ну, девять. Фуникулёр ведь всегда возвращается на станцию.

— Надеюсь. Я всё это понимаю, Андрей. Всё в порядке, летим. Это просто минутная слабость.

Девчонка куда-то делась вместе со своим телефоном. Захочет компенсацию — так я уже буду в паре световых лет от неё. Я не заметил, сняла ли она нас, в итоге. А, в общем, чёрт с ней. Я попытался обнять Давида, хотя он и был выше, но учёный резко отстранился и надул грудь.

— Лучше так. Подожди, мне нужно пространство, подышать.

И он потянул руки назад. Словно замахиваясь двумя гранатами.

***

Было тихо. Носовой части «Пилигрима», в которой располагалась кают-компания, не доставал даже расслабляющий рокот двигателей. Всё-таки, звездолёт был достаточно велик для четверых астронавтов. Когда все ложились спать, наше путешествие казалось мне ненастоящим, метафоричным, психоделической дорогой за границы реальности. Ведь пока ты стоишь на Земле, невозможно уложить в голове, что над тобой нависает нечто бесконечно большее, чем ты можешь вообразить.

Я ходил к лобовому иллюминатору, что побольше каютных, смотреть на Луну, к которой мы неторопливо приближались. Вернее, отсюда казалось, что мы едва движемся, хотя на самом деле мы рвались к ней, преодолевая десятки километров в минуту. Словно запечатлев взглядом образ этого маленького молочно-белого диска на чёрной скатерти Ничего, я аккуратно нёс его в своей памяти. Это не глобус, это по-настоящему. Оказавшемуся зажатым в четырёх непроницаемых стенах, мне оставалось только фантазировать о том, как минута от минуты, секунда от секунды наш пышущий пламенем железный дракон уносится прочь от Земли. Надёжная твердь оставалась всё дальше, а мы — я — всё безнадёжнее тонул в ином, совсем не понятном пространстве. Которое раскрывалось передо мной медленно, как непорочная девушка. Совсем иначе, чем Аня, которая была роскошна и, наверное от того, раскрепощена. Эта леди — лукаво подмигивала мне глазом-Луной. Смертельно опасная, грозившая жуткой ледяной гибелью наказать за любую ошибку. Или вовсе готовая убить по случаю, из неудачного настроения.

Мы летели к Луне, как давным-давно космонавты «Аполлона». Только если их Госпожа Вселенная удостоила лишь заигрыванием, наш путь лежал куда глубже — в самое лоно её.

Воображая всё это, я будто уносился в то незапамятное прошлое, когда люди, не обуздавшие ещё реактивной тяги, глядели в ночное небо и зарисовывали на бумаге его карту. Затирали до бельм окуляры телескопов и мечтали прогуляться по просторам галактики. Сейчас мы шагнули дальше, чем могли помыслить наши предки, но вместе с покорёнными просторами выросли и наши амбиции. Оставалось надеяться на то, что Вселенная поддастся нашему напору.

Опалённая слабым светом далёких светил, в нише на моей кровати, обняв себя за одно колено, безнадёжно глядя в бесконечность, сидела Вега. Абсолютно нагая, как клён в феврале. Я никогда не видел её такой… загадочной. Её формы могли бы стать образчиком античной красоты, а уязвимая поза — вдохновить художника Ренессанса.

Она не была полной. Скорее, крепкой и немного грубой, подобно гетере. Плечи, на которые ниспадали угольно-чёрные волосы, были не покатыми — но почти прямыми. Две налитые, как спелые сливы, груди нависали над складкой живота. Сжатые бёдра прятали подстриженную копну таких же чёрных волос.

Только затем я удивился. Впрочем, в этот мистический вечер грань реальности, как мне виделось, была необычайно тонка, и могло произойти всякое. Я поглядел на электронные часы, что выделялись из темноты на столике. Было 84:73. А стартовали мы в 12:32. Долго летим. Это мы так преодолели магнитное поле.

— Мне кажется, Вселенная безгранична, — философски заметила Вега.

— А мне кажется, Солнце горячее.

Вега повернулась и блеснула такими оскорблёнными глазами, что я сразу сообразил, куда мне лучше засунуть свои фортели.

— Я имею ввиду, — разъяснила она. — Немыслимо огромна. Невозможно велика. И что значит даже наш полёт? Если бы мы могли долететь до её краешка, за то время, что мы добирались бы до него, Вселенная отодвинула бы его в миллиард раз дальше. Да и того расстояния мы не можем себе вообразить. Знаешь, за определённым рубежом счёта, который нам уже сложно вообразить, цифры начинают просто бессмысленно множиться.

Похоже, Вега совсем не стеснялась своей наготы.

— И если для нашей планеты мы только крошечные песчинки — настолько она велика, — то на по-настоящему бескрайнем полотне Вселенной нас просто… не существует.

Глаза у Веги были на мокром месте. Я увидел это сбоку, потому что она опять смотрела в иллюминатор, словно рассчитывая увидеть-таки краешек Вселенной и поверить в то, что её жизнь что-то значит. Я пристроился рядом и тоже уставился на звёзды.

— Вега, — сказал я. — Наверное, каждый космонавт испытывает это ощущение ничтожности. Но мы, всё-таки, с Земли. И там наша миссия что-то значит. Очень многое значит, если по-честному уж. Думаю, нам рано жить в масштабах космоса. А пока мы соотносим себя с родной планетой, наше дело и наше тело, — я как-то случайно погладил её мягкую ногу. — Велико.

Я лгал. Только что я сам представлял, частью какого безмерного волшебства оказался. И мне было приятно считать себя, пусть совсем незаметным, но сподвижником этого лёгкого укола в плоть галактики. Разница между нами была в восприятии: её собственная незначительность угнетала, а меня – вдохновляла победить предрассудки и сделать что-нибудь великое. Теперь я подбирал слова, чтобы отвести Вегу от грани этой космической меланхолии. Я знал, что сейчас, в этой темноте, между нами не было совсем ничего. Да, я был одет. Но наши души заполнили каюту, как газ. И, по всем законам физики, смешались.

От моего прикосновения Вега вздрогнула. И разрыдалась.

— А ещё… А ещё, — сквозь всхлипы говорила она. — Я чувствую себя её матерью. И я безумно горжусь ею. Андрей, я чувствую себя матерью Вселенной.

Что ей на это ответить? Мне-то всегда казалось, что это мы — дети Вселенной. И такое положение дел было куда проще. Отдать себя в руки великана куда легче, чем опекать его. Назваться родителем демиурга значит то же самое, что стать богом над богами и отвечать за саму Вселенную и всех существ, её населяющих. А кто знает, сколько их там?

— А почему ты так считаешь? — только и спросил я.

— Ты, наверное, не поймёшь. Это материнский инстинкт. Когда видишь маленького ребёнка и становится ясно, что он твой. Так бывает даже в роддоме: если собьётся программа, мать может почувствовать, какой малыш её.

— Это-то малыш? — я кивнул в необъятное.

— У меня даже пошло молоко, — созналась Вега. Она больше не плакала. — Вся одежда вымокла, и тогда я поняла. Я так горжусь тем, как царственна моя дочка. Это моя Вселенная. Прости за мой вид, правда. Просто вся одежда испачкалась, я испугалась и сорвала её и…

— Да не беспокойся. Наверняка Давид сможет объяснить молоко. Я слышал, такое бывает у женщин. Из-за стресса или ещё чего-то.

В прочем, к Давиду я пока боялся подходить с этим вопросом — пусть сперва оклемается от того, что Земля осталась в прошлом на ближайшие три четверти года. А Вега не очень-то хотела меня слушать. Тем временем блин Луны в иллюминаторе стал перекрывать лик её чада. Он медленно наплывал, высвечивая столик с кружкой, коробкой чая и часами, шкафчик, вторую пару обуви у входа, мягкое тело Веги. Она шмыгнула носом. Кажется, ей не было до этого никакого дела. Сейчас ей нужен был кто-нибудь рядом, как никогда прежде. Вега безмолвно кричала об этом.

Определённо, я не хотел её. Несмотря на то, что атмосфера, а может, и сама Вега к этому подталкивали. А ничего больше я ей предложить не могу. Быть матерью-одиночкой для Вселенной безумно сложно, и того и гляди она принялась бы искать отца. И лучше мне не попадаться под руку. В конце концов, всё это было перебором даже по моим меркам. Мне нравится любоваться космосом, но вот брать на себя бремя опекунства над ним я никогда не планировал. Как можно рассматривать сумчатого волка в зоопарке, не возлагая на себя никаких обязательств. Эту роль Вега предназначала Лекомцеву, пусть он её и сыграет.

И я решил оставить Вегу. Не выгонять же её из каюты в таком виде. И в таком знакомом мне состоянии открытого ума. Когда любая вспышка способна обернуться пожаром. Ей нужно было провести время наедине со своей идеей материнства. Так я сказал себе, уходя. Хотя знал — теперь ей нужен я.

— Ты любишь меня? — крикнула она, когда я стоял у открытой пневмодвери.

Взгляд был жалобным, как у плюшевой игрушки. Как у женщины, которую собираются бросить. На этот вопрос есть правильный ответ, но мне он не дался.

На исходе этого дивного и тяжёлого дня голова моя плыла, а разум, разум наполовину уже дремал. Отбой пробил, и в тусклом коридоре я едва разбирал дорогу. Я топал, чтобы в последний раз посмотреть на Луну, пока она так близко. Когда я проснусь, она уже снова превратится в пуговку, летящую в пропасть позади «Пилигрима». Впереди же нас ждали химерические пёстрые туманности, кольца диких планет и пылающее Жар-Птицей чужое солнце.

Нет, Вега, — праздно рассуждал я. — Я не чувствую себя их отцом. Мне жаль, что тебе придётся растить их из Большого Взрыва одной, и ты можешь считать меня трусом. Но в этой экспедиции я предпочту остаться созерцателем.

Какая Вселенная, если я даже за Аню ответственность отказался взять. А как назвать иначе? Собирался выдать её за себя. Но вот, я улетаю в экспедицию почти на год. И это повторится ещё не раз, я не бросил бы космос ради неё. Как не откажешься от отца ради матери.

В тот раз, когда я попал в аварию. Она призналась, что готовила мне сюрприз и уехала забирать его на другой конец города. Это была карта звёздного неба в картонном тубусе, выполненная на заказ: каждое созвездие обрамлял соответствующий ему образ — Кентавр с натянутым луком, тонкая Дева, косматый лев, все они были высечены линиями разных цветов. Эту красоту я тут же повесил на стену, чмокнув Аню. И каждый раз, проходя мимо думал: в самом ли деле тогда она забирала мой подарок?

А если однажды она уйдёт к другому? Или, что даже хуже, не уйдет, но полюбит того, кто рядом? — спрашивал я себя. И что с того? — отвечал я себе. И пока продолжался этот нескончаемый диалог, пришла пора прощаться. Я отсалютовал Ане и надел скафандр. А в нагрудном его кармане лежало серебряное колечко.

Миновал жилой отсек, короткий ряд ниш с растениями. Я заглянул в кают-компанию, освещённую на время сна только скромной технической лампой. Отсюда лежал путь к кокпиту. Кают-компания с круглым столом посередине и вмонтированным в него экраном, окружённом двумя дугами вращающихся стульев; две ниши со столиками и кожаными креслами, словно попавшие сюда из кабаре; маркерная доска у стены, на которой ещё плясали лёвины каракули; а в особенности — вертикальная лестница, ведшая к кокпиту. В красной полутени они выглядели инфернально, как в ужастике про инопланетян-инсектоидов. Мне очень захотелось вернуться к Веге, в свою каюту, где мы были в полной интимной безопасности. Но со мной случилось наваждение, и я пересилил страх. С моим сознанием происходило что-то странное, как то бывает при сильной усталости в поздний час, когда давно следовало бы спать. И ты медленно качаешься на волнах утекающей реальности.

Прямо на панели ручного управления, на фоне циклопической громады приближавшейся Луны, лежал какой-то ком тряпья. Сонливость снесло, как освежающей метелью. Здесь же никого не было после меня?

Трезвея рассудком, я приблизился и заглянул в тряпки. Из них торчало уродливое лицо младенца со слипшимися глазами. Всё покрытое слизью, с парой прядей выпавших из-под пелёнки редких волос на голове. Ребёнок то ли спал, то ли был мёртв. Трогать его мне было бы противно. Тут уже меня как из ведра студёной водой окатило. И вся романтика мигом испарилась.

Глава V: «Что делать с найдёнышем?»

Давид скакал из одного угла медпункта в другой, гоняя ветры полами своего халата, как супергерой. В его движениях не было суеты — он четко знал, что делает. Сперва он уложил малютку на стальной томографический стол, слишком большой для такого тельца, и расположил над ним средний облучатель рентген-аппарата. Давид задёрнул серебристую шторку, отделявшую оборудование от остальной части каюты, и нажал на вмонтированную в стену кнопку. Раздалось жужжание, но больше ничего не произошло.

Затем биолог с ловкостью кондитера сунул под мышку девочке термометр, как свечу в торт, и на всякий случай стянул её ручки и туловище ремнём. Хотя она вела себя даже слишком тихо для новорождённой — не хныкала, а только шевелила конечностями, открывая новые способности своего тела. И с недетским любопытством рассматривала медпункт. Когда малышка открыла рот, Давид опустил в него ватную палочку и собрал слюну. Он вставил палочку в специальную планшетку с отверстиями, задвинул её под окуляр микроскопа и принялся изучать.

Девочка, тем временем, послушно мерила температуру. Она выглядела совершенно обычным человеческим ребёнком, и этим немного пугала.

В пределах Солнечной Системы «Пилигрим» можно было оставить на автопилот. Почти наверняка это ничем не грозило.

Мы — Я, Лекомцев, и Вега — конечно, бросили свои постели и столпились на пороге медпункта, не решаясь помешать Давиду даже словом. По расписанию, я сейчас должен был проверять курс звездолёта, но отложил это до времени. В конце концов, я предложил всем не мучить Давида нашим строгим надзором и перебраться ко мне в каюту. Желая услышать подробности моей истории, они согласились. Хотя ничего нового я в своей рассказ добавить не смог бы.

Как пошёл смотреть на Луну, как в рулевой меня встретило это дитя в невесть откуда взявшихся пелёнках. Как, переборов отвращение и боязнь трупов, я пощупал его, увидел живые глазки и налитые губки, как с облегчением взял его и потащил к Давиду.

Вега сидела всё в той же позе, подобрав ногу, на моей постели, только теперь одетая. Я гадал, не приснился ли мне наш интимный разговор? С тех пор, должно быть, прошло не больше полутора часов, но мне уже трудно было отличить явь от видения. И единственной уликой оставался ребёнок, в подлинности которого я не сомневался.

Вега смотрела не в чёрный иллюминатор, а на меня, встревоженная. Рядом с ней Лекомцев уже размышлял, как действовать дальше. Видно было, что его одолевала усталость; он боролся с нею, растирая и без того опухшие глаза. Меня же устраивала роль рассказчика, и, кончив свою историю во второй раз, я заложил руки за спинку кресла и раскрутился.

Каюта обернулась вокруг меня и, когда след от Лёвы соединился с его фигурой, фигура уже говорила.

— Чертовщина какая. О найдёныше, по-хорошему, нужно было сообщить на Землю сразу. Но коль у нас плановый сеанс связи через полчаса — если Давид Иванович успеет, мы сможем доложить сразу подробности о найдёныше.

— Те, которые знаем, — поправил я. — Скорее всего, ребёнка подбросил кто-то до старта. Вот поэтому нехрен пускать на борт кого попало.

— Чушь! — возмутилась Вега. — Зачем бы? Да и с твоей версией не очень сходится. Ты сказал, — она указала на меня пальцем, и я почувствовал себя виноватым. — Что за час до этого был в рулевой, и там никого не видел. Да и любой за день с лишним заметил бы свёрток. Иначе на борту должен быть кто-то, кто таскает его по кораблю.

— Не исключено!

За несколько стен от нас что-то грюкнуло — может быть, Давид какой прибор уронил. Лекомцев поморщился, снял ногу с ноги и принял позу древнегреческого философа на пляже Средиземного моря. Он тонко чувствовал ту грань, когда обсуждение перетекает в неуместную демагогию.

— Она же целый день не ела, — заметил он. — Бедный ребёнок наверняка голоден. Так, давайте решать сперва те вопросы, которые можем ни с кем не согласовывать. У нас есть в запасах молоко, но нет соски. Ладно, девочка может сосать кусок ткани, верно?

Чтобы наверняка не выставить себя придурком, я промолчал. Однако Вега помялась немного и созналась, что может кормить грудью. Брови Лекомцева полезли на лоб и выше. Я всерьёз испугался, что ещё одно потрясение его добьёт.

— Этого не хватало. Ты что, беременная?

— Нет! — вспыхнула Вега. — Просто, так бывает…

— При стрессе там, — поддакнул я.

— Тогда меня тоже скоро сможете доить, — предупредил Лекомцев, ущипнув себя в районе сосков. — Ты знал, что ли, Ларин? Такой спокойный.

Ну, во-первых, как оказалось, знал. Во-вторых, теперь я старался искусственно возродить в памяти образ голой Веги. Сонливость уже передала эстафету возбуждённому приливу крови к мозгу. И мне нравилось слушать, как эти двое придумывают выход из положения. Огорчало только понимание того, что с грудничком на руках нас в любом случае вынудят вернуться, чем скорее, тем лучше. Дополнять идеи мне нравилось куда больше, чем предлагать их. Такую возможность нужно ценить, когда участвуешь в беседе троих. Вот и теперь я только пожал плечами.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.