Парадокс Ферми

— Молодец, а у меня всё пошло через… — начал оправдываться я, но тут же смолк. — Говно это всё. Невесомость с этим лягушатником не идёт ни в какое сравнение.

— И даже в лягушатнике ты тонешь, — встрял Лекомцев.

— Я рождён летать, а не плавать.

А… — сказал Лекомцев, с важным видом, задрав подбородок. — Тогда я — селезень.

— А я чайка, — призналась Вега.

А я отвернулся к окну, которое пересекало чёрной полосой космоса одну из стен. Отсюда, снизу, на его фоне были видны пара куполов кислородных станций и антенна центра управления полётами Пятого космодрома. Мы сейчас были совсем рядом по меркам Кольца, в учебном крыле. После нас на занятия сюда должны прийти курсанты. Двухместный звёздный катер за стеклом взмыл ввысь, оставив рассыпающийся сиреневый шлейф. Куда-то он? Посудинка мелкая, топлива в нём хватит до Луны с возвратом, но если дозаправиться у спутника, то можно и к туристической станции на Марсе причалить. «А я — солнечный ветер», хотелось сказать. Да глупо.

Когда выйду на пенсию, тоже куплю себе двухместный катер, и будем мы с Аней рассекать в космосе просто так, для удовольствия. Или ещё с кем-нибудь, какая разница? А чего ждать, собственно? Может, в кредит смогу позволить хотя бы и самый простецкий космолёт, чтобы стать самому себе капитаном, ни от кого не зависеть, исполнять не миссии, а свои желания и лететь туда, куда захочу, а не куда Косминститут пошлёт.

След от катера успел рассеяться, когда на поверхность всплыл Давид. Он тоже возвратился с БУАГом, и я вдруг ощутил себя самым никудышным из нашего квартета. Ещё пара таких неудач, и я сам попрошу Королёва вычеркнуть меня из списка участников экспедиции.

— Лёв, ты опять первый? — спросила Вега, болтаясь, словно буёк под боком у Лекомцева.

— Угу.

— Красавчик. На чём ты время экономишь? — спросила девушка.

— Да как-то, не знаю, — ответил Лёва, глядя в сторону.

Ко мне навстречу тем временем дрейфовал Давид. Ну почему девчонки всегда достаются Лекомцеву, а мне приходится развлекать стариков? А если я нырну и продержусь под водой достаточно долго, он исчезнет? Ох-х…

— Андрей, уложился?

— Не-а.

— И всё равно лучше меня.

Ну спасибо!

— Я стараюсь всё сделать аккуратно, — продолжал Давид. — Но выходит медленно. Со скальпелем и пинцетом попроще управиться, чем со сварочным аппаратом.

— А мне проще с голыми руками, так что я БУАГ на дне оставляю.

— Так баллы же снимают.

— Ну, пускай снимают.

— А если он тебе ещё понадобится? — пристал Давид.

— Здесь — не понадобится. Здесь я за ним сейчас нырну, достану, а на следующей тренировке мне выдадут новый. А как дело дойдёт до реального космоса, разумеется, там всё будет по-другому.

— Нельзя недооценивать тренировки.

Громко выдохнув, я с тоской посмотрел на выбравшуюся из воды широкоплечую фигуру Лекомцева. За ним с двумя полотенцами трусила Вега. Влюбилась.

— Да шучу! — хохотнув, Давид хлопнул меня по плечу, и я ушёл под воду.

***

Всё утро я поднимал себе настроение беседами с самим собой и выскочил из дома таким воодушевлённым, только чтобы драный улыбчивый автоматон на парковке списал с меня штраф за простой «Стрелы». Вчера вечером я забыл взять у него талон — такое со мной бывает. Спасибо за отрицательный баланс на карте — это именно то, что мне нужно!

Так или иначе, на магистрали я разогнался и въехал на скоростную левую рельсу. Открыл окошко, весна была безвкусной здесь, над городом, где языки трасс сплетались словно в поцелуе, где металл стирался о металл, а люди, люди занимались кто чем, гоня на автопилоте быстрее всякого метро.

Аню я набрал прямо на автомониторе. Пара гудков и она ответила:

— А?

— Привет тебе! Это Андрей, звоню с машины.

— Так она у меня записана. Привет. Куда едешь?

— Да на работу, — это не было ложью, после неё туда я и направлюсь. — А ты дома?

Ответ заглушил придурок, промчавшийся возле моего окна на дребезжащей развалюхе, и оставил шумный след в воздухе. Сегодня на дороге все какие-то нервные.

— Не услышал, — переспросил я.

— Да, говорю, дома. А что?

— Просто интересно, как ты.

— Да всё нормально.

«А будет отлично», решил я и попрощался.

Мысль догоняла меня, плетясь позади рейлкара. Затем дорога спустилась в город, и мне пришлось сбавить скорость. Хорошо хоть в Москве все переходы уже подземные, и ехать можно без остановок.

Аня жила в тридцатиэтажной высотке кремового цвета. Первые два этажа её были выложены ониксовым гранитом. Маленький дворик в форме трапеции от шумной улицы отделял чёрный решётчатый забор. За ним на сравнительно небольшом пятачке помещалась насыпная дорожка, скамейки, две отцветающие вишни, вокруг которых ютились туи ростом со второклассника, и два розовых куста по обеим сторонам от дорожки: красный и розовый. Премиальное жильё по современным быстро возводимым меркам родом из прошлого десятилетия.

Охранник уже запомнил меня и отправил на лифте. Я нащупал в кармане кольцо и позвонил в дверь. Она не ждала меня — это должен был быть сюрприз. Так и вышло. Я никогда не встречался с Аниными родителями, — оттого их смурные лица на пороге удивили меня.

— Здравствуйте, — растерялся я.

— Здравствуйте, — растерялась и Анина мама. Как её… Как-то же её зовут? А папу она всегда называла Бруно. Блестяще подготовился! Так.

— Аня дома? Мы с ней вроде встречаемся. Я Андрей, — сказал я и протянул матери руку с кольцом.

Она как-то назвалась, но я прослушал, всем телом переживая звон упавшего украшения и представляя, как раскалывается бриллиант. Хотя что будет бриллианту! Я нагнулся и живо подхватил его, пока эти двое не заметили.

— Встречаются, поняла? — обратился Бруно к своей супруге с усмешкой. Увидел ли он кольцо? — И давно?

— «Давно» — понятие растяжимое, — огрызнулся я и вдруг понял, что передо мной стоит ректор «Косатки».

Да хоть Альберт Эйнштейн! — его тон мне не понравился. Главное фамилию свою не произносить.

— Ты на вопрос ответь, не ёрничай, — пригрозил Бруно.

— Три месяца. Вы скажите, пожалуйста, Аня дома?

— Нет Ани, ушла куда-то, — без особой любезности объяснила мать. — Мы вернулись час назад, её не было.

— Понял, — только ответил я и, развернувшись, поплёлся к лестнице.

— Эй, попрощаться не хочешь, любовничек? — прикрикнула в спину мать.

— Видишь, у него печаль. Спросить же Аньку заранее ума не хватило.

Их упрёки разбились о мою спину. Смешно тебе, Бруно? Смейся. Только зачем же она обманула? Правда, зачем? Чтобы я не узнал, где она? Или — с кем она? Слишком часто я думаю об изменах. С другой стороны, измена — то, что всегда нужно держать в голове, когда встречаешься с такой ветреной девушкой.

Я бестолково падал с одной ступеньки на другую, отстукивая неровный ритм.

Аня живёт «сегодня», но с чего я взял, что я сам не остался во «вчера»? Она целует меня и делает это так просто, будто ей не составит труда поцеловать кого-то ещё... А в общем... Какой я идиот! Мы молоды и беззаботны — так к чему всё усложнять?

Бух-бух — я переваливался с ноги на ногу, и кольцо барахталось в широком кармане.

Чем же мы обязаны друг другу? Пока ничем. Так для чего мне быть кораблём и искать прикола, когда я сам могу стать таким же, как она, потоком. Мы бы встретились и путешествовали вместе, пока на то наша воля. А дальше океан рассудит. Так я и планировал, пока не влюбился, пока она не вскружила голову. Но влюблённость — совсем не повод менять привычки. Влюблённость проходит.

За следующей ступенькой встретилась дверь. Она оказалась тяжёлой — я навалился всем телом, и по лицу хлестнул свежий воздух, прокуренный цветами.

***

Волосы после фена растрепались недостаточно, и, выйдя в общую раздевалку, я разворошил их руками. В зеркале улыбался круглолицый бабай. Так-то лучше.

А на против — мой любимый вид: панорамное окно! За многое, при желании можно было поругать Косминститут — за не самые современные аудитории или за некоторых особо утомительных преподавателей, — но какие-то волшебники на должности архитекторов умудрялись перекрывать своими чудесами все недостатки. И вот, любой курсант или сотрудник, выйдя из душа после бассейна, мог вытираться, глядя в глубину мира, по которой, словно мост утекала поверхность Кольца с его причудливыми зданиями, похожими формой на болты, гайки, резисторы и прочие детали, с каналами, по которым пучками света неслись капсулы общетранса. Ты трёшь спину и ощущаешь себя Императором Галактики на мостике разрушителя планет. А внизу, под ободком Станции светится Земля.

Напялив майку, я шагнул к шкафчику и открыл его магнитным браслетом. Остановил падающий рюкзак и одним движением забросил его на плечи. Со звоном из шкафчика вылетело кольцо, но я заметил блеск и схватил его ещё в воздухе. Сердце облегчённо продолжило биться. Мне бы эту ловкость да двадцать минут назад в бассейне.

В ладони осталось колечко, крохотное — легче вздоха — серебряное с бриллиантом, похожим на слезинку ангела. Оно должно было стать якорем и остановить ревущую бригантину моей жизни. Так я и собирался поступить — встать посреди течения и каждый день ждать, что принесёт поток сегодня. Но с утра произошло так много всего, словно ещё одну жизнь прожил. Может, Аня права, и пока мы молоды, нужно ловить кайф и не пытаться построить что-то грандиозное?

Мне ведь всего двадцать три! А ей девятнадцать. Мы знакомы-то месяца три, и за эти три месяца я увидел и попробовал больше, чем за двадцать три года. Сколько себя помню, всегда был уверен, что любовь должна в итоге создать семью, но с Аней так не получится. Можно ли поймать мгновение за хвост? Приручить дикую лисицу или только поиграть с ней и отпустить на волю? Ладно, посмотрим.

— Не умерла ещё романтика в мире, — пропела мне на ухо Вега, и я захлопнул ладонь.

Обернувшись, я чуть не чмокнул Вегу в губы. Так близко она стояла, заглядывая мне через плечо. Девушка была замотана в полотенце, под которым, наверное, ничего не было. Я зажал её нос между двух пальцев и оттянул. Вега жалобно застонала.

— Она умрёт не раньше наглости и любопытства.

— Я девочка, — сказала Вега, отступив и потирая покрасневший нос. — И имею право помечтать о принце, который позовёт замуж с настоящим кольцом, а не с электронным приглашением. Знаешь, как девушкам в наше время не хватает колец?

— Знаю. Ты за этим пошла в космонавты? Кольцо тут знатное.

— Нет, не за этим. Я знаю избранницу?

Я помотал головой и сел на лавку. Как редкие мушки во дворе, вдали курсировали космические корабли. Но я перебросил ноги на другую сторону и уставился на Вегу. Мои родители женились без церемоний, просто расписались. Про предложение я не спрашивал — такие вопросы обычно девочки задают — но оба никогда колец не носили.

— Сейчас почти все отправляют приглашения онлайн и кидают ссылку. Удобно, но ценность момента стёрлась.

— Я обязан спасти этот мир, вернуть в него настоящую любовь, — с глаз долой я сунул кольцо в карман.

— Повезло твоей, — заметила Вега, прильнув спиной к шкафчику.

— Твоему тоже. С тобой. Лекомцев так и светится от счастья.

— Так заметно? — робко спросила она.

— Чтобы светился? Нет, это ирония.

— Злая ирония, — вздохнула она. — Я про... меня и него.

— А, ну, скажем так. Даже Королёв, похоже, в курсе. Одному Лекомцеву невдомёк.

— Всё ему вдомёк, — грустно сказала Вега. — Я даже сегодня его звала в кино вечером. Ну так. Вроде по-дружески, а вроде с девушкой по-дружески в кино и не ходят, — Вега потупила взгляд. — Сказал, занят.

Мне стало как-то некомфортно, когда я понял, что Вега нашла во мне свободные уши и подружку для нытья. Будто меня насильно всунули в юбку и расчесали.

— Может, и вправду занят? — сказал я, подумывая, как бы улизнуть.

— Ты бы бросил дела, наверное, чтобы погулять с девушкой, которая тебе нравится?

— Смотря какие дела. Может, у него вебинар «Как полюбить себя ещё сильнее». Или съёмка для нового выпуска «Мистер Вселенная». Или...

Но Вега уже смеялась. Редко она смеётся.

— Не заметила: давно ты бровь выбрил?

— Сегодня, — я потрогал затянувшуюся рану, и та засаднила. — Пора уже молодиться.

— Я уверена, весь Косминститут считает, что я присосалась к Лёве, чтобы разом устроить и свою карьеру, и личную жизнь.

— Не-ет, — соврал я.

— Так вот, я скажу хотя бы тебе, чтобы ты знал.

Я встал, чтобы уйти, как только уличу паузу в её речи. Ну нет у меня времени сплетничать о мальчиках. И желания тем более.

— Я чувствую, что у меня есть, только не смейся, какое-то предназначение там, — она мотнула головой вверх, хотя космос окружал нас без исключения со всех сторон.

— Пока не знаю какое. Понятия не имею, в чём оно заключается. Но буду летать всё дальше, пока не выясню.

Интересно. Я гукнул, как филин, и самоустранился из раздевалки, предоставив её во власть всепожирающего мира за стеклом.

Вега умела выкрутить любую тему до вселенского масштаба. Должно быть, я бы проникся её уверенностью и разделил бы мечты о возложенной на нашу экспедицию судьбоносной миссии. Так и будет, если мы вернёмся к этому разговору в другой раз. А в этот день произошло столько всего, что я мечтал об ужине, горячем зелёном чае с жасмином и тупняке в подушку. Всё это необходимо было пережить в одиночестве и полной тишине, чтобы понять, как жить дальше.

***

«Стрела» мчалась к станции шаттлов, и я служил ей автопилотом. На работу я мог позволить себе опоздать, но точно не на предполётную тренировку! И не в бассейн, где меня ждёт реванш с Лекомцевым. Аню не стал доставать — пусть живёт как хочет и врёт, если ей нужно. Мне только надо научиться быть таким же беззаботным.

Справа в окнах домов отражались другие окна домов и моя красная машина на их фоне — точно авто главного героя. В ненарочных зеркалах держались могучие стены столицы и раскидистые её площади. Главный герой всегда бодр и не падает духом!

И всё же меня учили тому, что нужно построить семью. Всех нас учили. И раз я купил кольцо, — не значит ли это, что я встретил того человека, с которым хочу умереть? Что ж, умирать я пока не хочу, так что и для семьи, значит, рано.

Пропустив светофор, я проехал на загоревшийся красный в считанных сантиметрах от женщины в зелёном. И белая шапка на ней была… Тьфу, аккуратнее! О чём я думаю?

Об Ане и о том, какая она умная в свои девятнадцать! Ну врёт она мне. И я ей совру когда-нибудь. Мне хорошо с ней, и этому не помешает даже кто-то, кто пройдёт через светящуюся арку в её квартире после меня. Чем дольше мы не женаты, тем дольше я останусь к этому безразличен.

Виском я ударился о руль так, что в глазах вспыхнули искры ярости, а затем их затянуло алой пеленой. Сквозь неё я увидел, что мой рейлкар сошёл с рельсы и развернулся перпендикулярно ей. Сердце укатило в пятки, но тут же его выбил оттуда новый удар, которым меня бросило на приборную панель: лицом я разбил экран, а экран, судя по хрусту, разбил мне что-то важное на лице. Звук мнущегося металла знатно меня напугал, и, мучаясь от боли, я затаил дыхание. «Стрела» остановилась, подставив бок другим машинам. Прошло полминуты, прежде чем я понял, что всё ещё жив. Я потрогал лицо, и пальцы испачкались кровью. Славно! — у мертвецов кровь не идёт. Страх — отличная анестезия, и боль куда-то пропала, я только слышал шум электромоторов. Но те ехали по соседним полосам.

Снаружи всё оказалось не так плохо, как можно было ожидать. Моя «Стрела» перекрыла две рельсы из четырёх в этом направлении своим скособоченным от удара капотом и уцелевшей частью корпуса. Метрах в двадцати впереди остановилась «Ласка», и серый ARG-saloon, в народе — «Арег». Я так погрузился в мысли, что стал перестраиваться, глядя в пустоту перед собой, и зацепил зад «Арега» и...

Какое счастье, что это произошло в городе, где быстрее ста километров рельсы не разгоняют. И «Ласка» успела перестроиться, только цепанув мне кузов. Случись такое на трассе, она бы просто располовинила меня вместе с рейлкаром. От этой картинки меня передёрнуло. Ведь я так запросто мог погибнуть из-за собственной рассеянности. Даже не заметил бы этого. Жил, переживал, любил — трах, и всё бы прекратилось. А что было бы потом? Вечная тьма?

Липкая капля скатилась по щеке из рассечённой брови. Машины мчались в стороне от меня, а те, что ехали к месту аварии, тормозили и перестраивались. Мне вдруг стало так страшно, как не бывало прежде никогда. Словно ребёнку. И непременно захотелось позвонить Ане, только чтобы услышать её и сказать, что всё в порядке.

Глава IV «Девочка с Луны»

Голубой огонёк побежал по световой ленте и исчез, не достигнув конца. Затем снова вспыхнул, ринулся к краю линии подсветки, погас и, наконец, надоел мне. В иллюминаторе были видны только старые неподвижные звёзды, похожие на брызги белой краски, да верхушки нескольких куполов. Холодный космос глядел куда-то в сторону, подставив мне самую невзрачную часть своего непомерного тела, будто я уткнулся в бочину этого колосса, чуть пониже рёбер. Хотя я хорошо помнил, как ещё утром на Земле в мареве таял последний апрельский день; как жара своею тяжёлой дланью касалась крыш и пыталась прикрыть уснувшие краны.

Вселенной нет дела до наших времён года — она живёт своею жизнью, от центра которой мы так далеки. И всё же, мне хотелось верить, что она про нас помнит. Ларсик с ума сойдёт за девять месяцев разлуки — промелькнула у меня мысль. Он же такой неженка. С другой стороны, за это время мама вырастит из него настоящего тигра. Или даже двух, если исчислять в объёме. А тигры, насколько я знал, никогда не скучают.

Исчерпав даже самые отчаянные способы развлечься, я решил выбраться из своей берлоги. Но, не дожидаясь, пока я перейду от мысли к делу, судьба подкинула под дверь моей каюты Давида с новостями.

— Мы никуда не полетим, — уронил он, разведя руками.

Комедиант.

— Камень с плеч! Я как раз вспомнил, что оставил дома самые красивые джинсы. А путешествовать по Галактике без них я не имею никакого морального права.

— У нас полетел насос в техотсеке, — объявил Давид.

— Уже полетел? А мы его догоним?

Он только криво улыбнулся. На Давиде был тот же белый с голубым костюм, что и на мне — водолазка, штаны на шнурке, свободные и тёплые. Лицо у него раскраснелось и покрылось испариной.

— Инженер говорит, насос. Там ерунда, подкрутили разболтавшиеся гайки. Ему теперь нужен кто-то, чтобы толкнуть ротор.

— Толкнуть?

— Два других насоса уже работают, а в третьем отскочил вал, и ротор заглох. Я не смог расшевелить колесо, а ты покрепче.

Давид был сложен неплохо, но через чур худощав для своего приличного роста. Узкое тело изгибалось во всех местах, где ему было положено, но силы в нём не было.

— А Лёва? — поинтересовался я, уже выходя в коридор.

— Вон он, Лекомцев, занят.

И биолог ткнул куда-то за угол, к которому мы направлялись.

Я немного пригибался, Давиду приходилось перенимать привычки диплодока и сгибать шею едва ли не под прямым углом, чтобы не задевать потолка. Проходы на звездолёте были широкими, но низкими. Вдоль белых, словно больничных стен, подобранные стяжками, тянулись провода и трубки. По трубам текла горячая жидкость, которая будет согревать нас в полёте. Пол и потолок повторяли друг друга, потому что в условиях невесомости их положение — не существенно. И мне приходилось перешагивать через прикрытые решёткой светильники, от точных копий которых я уворачивался головой. Кое-где в стенах виднелись технические дверцы, размером с куриную грудку. Их можно было отличить по контуру стыка — изящно и удобно: ударил, и дверца открыла тебе мясо корабля.

«Пилигрим» был новым, нелетавшим. Потому на борту всё было чисто, цело, а кое-что даже обёрнуто плёнкой. Например, пульт от лампы в кают-компании, которая, кстати, могла светиться одним из семи цветов или искрить всеми сразу. Кому-то (я даже не знаю, из Института или из медиа-гигантов) кажется уместным делать из космонавтов «своих ребят», которые могут и дискотеку закатить. Причём, обязательно, транслируя её на Землю. Ну, с тем, что из нашей профессии пытаются сделать спектакль, я смирился уже давно. Лишь бы работать давали.

Из-за угла навстречу нам вышагнул журналист и тут же сфотографировал нас на телефон. Я шарахнулся в сторону, и мы разминулись. Только когда его крючковатый нос проплыл мимо, я сообразил, что волосы у меня снова слежались треугольником, а сам я пригибаюсь под низким потолком. В общем, в историю я вступлю чудаковатым и горбатым. Но нагнать репортёра и попросить его переделать снимок я уже поленился. Тем более, их тут по «Пилигриму» шарится — что у студента грантов. Такое событие — для аккредитованных СМИ проход свободный. Кто-нибудь да переснимет нормально.

Лекомцев как раз давал интервью короткой, в полчеловека, девочке с приятным лицом и конским хвостиком на макушке. Она прицепила Лёве петличку на грудь и снимала его на телефон. А сама, конечно, поверх экрана гипнотизировала капитана таким взглядом, будто Лекомцев с детских лет являлся ей во снах, и теперь она встретила объект своих обожаний dal vivo.

Он был прекрасен — с правильным, пускай и грубоватым лицом, ровным ёжиком, отточенными движениями и низким голосом уверенного в себе человека. Лекомцева любили камеры, а Лекомцев любил их. Оба не знали, что они только катеты любовного треугольника, в котором мне-гипотенузе досталась роль скромного наблюдателя.

Я знал, что Лёва поступает правильно, влезая в разинутый рот каждого журналиста или блогера. Он показывал себя миру, и люди восхищались им — красивым и публичным космонавтом, который, к тому же, за словом в скафандр не лезет. Разве не о таком мужчине принято мечтать? Я тоже так хотел, но всякий раз сталкивался с каким-то невидимым барьером, который почти физически тормозил меня при первой же попытке подойти к журналисту. Не выставлю ли я себя придурком, если сам напрошусь на интервью или хотя бы комментарий? И я принимался ждать, пока своей загадочной, деловитой молчаливостью не привлеку репортёра. Иногда подходили. Когда больше никого не оставалось. Но в большинстве случаев эти рыбки клюют на таких, как Лекомцев.

Я вдруг подумал о том, что ближайшие девять месяцев проведу в крохотных каютах, под каблуком потолка, лазая между ними, откровенно говоря, — как крыса по водопроводным трубам. «Пилигрим» был массивным, но большей частью состоял из начинки. Плюс толстые стены, защищавшие нас от радиации. Людям оставалось совсем немного места.

Мои мысли скакали из стороны в сторону, как мустанг, и я решил сгрузить своё замечание Давиду. Он как-то неоднозначно поддакнул и даже не повернулся ко мне, глядя в сторону входа, палуба которого была разинута и зияла куском чёрной от гари взлётной платформы. Давид был каким-то дёрганым и непривычно молчаливым с утра. Должно быть, переживал.

Чтобы подобраться к насосам, нам пришлось протиснуться через узкий проём на корме. Едва приблизившись к нему, я почувствовал, как воздух вокруг стал теплее — отсюда трубы отводили кипяток к носу, где он естественным образом остывал и спешил назад.

Давид пошёл первым, и я влез боком вслед за ним. Меня тут же обдало банным жаром, дышать стало труднее. Я сделал два коротких шажка вправо, стараясь не касаться тянувшейся в десятке сантиметров от меня трубы — она наверняка была раскалённой, — и вдруг Давид остановился.

— Скорее! — прикрикнул я, чувствуя, как с чёлки готовится сорваться капля пота.

Не проронив ни слова, Давид двинулся дальше. Мы ввалились в слабо освещённое помещение, по обеим сторонам которого из пола торчали два здоровых полуколеса. Когда глаза привыкли к мраку, я разобрал, что это целые колёса, половина которых просто уходила под пол. Их соединял вал, в темноте отливавший багрово-рыжей калью.

— Аккуратно переступай, оно горячее, — предупредил механик, которого я сперва и не заметил в тусклом свете одной единственной красной лампы.

Он стоял по ту сторону вала и блестел, как умасленный блин.