Морфий

Морфий

Вы когда-нибудь создавали чудовищ?

Чувство беспомощности терзает меня. Беспомощности в том, что я никогда не смогу воссоздать те ощущения и атмосферу, которые дарят нам сновидения. Не пытайтесь делиться ими, они принадлежат только нам. Ровно до тех пор, пока не выветрятся из нашей памяти, но им на смену придут другие. Для меня это бесконечный круг мучений. Лучше бы я не засыпал вообще. Столько блистательных и безумных идей растворяются в пустоте. Я будто художник, сжигающий свои величайшие картины, о которых так никто и не узнал.

И снова утренний свет бьёт мне в глаза, заставляя вернуться в этот скучный мир, где люди осмеивают все стремления к величию. Они завидуют, они не понимают, они не верят, что путь существует. Они заложники своих жалких низменных судеб. Эти люди никогда не построят новый мир. Они умрут, не найдя своего места в нём…

– Даррен?

Женский голос вернул меня обратно. И в этот момент я даже не мог вспомнить, о чём думал секунду назад.

– Пожалуйста, называй меня Рейном.

– Почему? Это ведь даже не имя.

– Я знаю, Софья. И я говорил тебе тысячу раз, меня бесит моё настоящее имя.

Она медленно кивнула. Софья смотрела на меня, как монументальная скала смотрит на очередного приключенца, решившего её покорить.

– Ты выглядел потерянным. О чём ты думал?

– Не знаю… Я не помню.

Софья продолжала давить меня взглядом. Это был не простой разговор. Она пытала меня, снова. Хотела выпытать, что у меня на душе. Только я не знал. Или не понимал. Мне просто хотелось поговорить с ней, как раньше. Пусть даже ни о чём. Но в последнее время все наши разговоры превращались в пытку. Я закрыл глаза и начал массировать переносицу пальцами правой руки. Не то чтобы это давало какой-то физический эффект, но помогало мне вернуть самообладание.

– Что же тебя гложет… – небольшая пауза, – Рейн?

– Ничего. Уже ничего.

Я осмотрелся, будто забыл, где нахожусь. Мне всегда нравилась эта комната. В детстве здесь была моя спальня. Когда родители умерли, и дом достался мне, я переделал её в кабинет. В ней не было окон, никогда. Здесь я мог запереться в своём маленьком мирке и забыть о большом мире снаружи. Он проникал через тонкую щель между закрытой дверью и потолком, но растворялся во мраке, едва разгоняемом электрическим светом.

– Почему ты врёшь мне? – с укором спросила Софья.

– Я не вру. Я никогда тебе не врал. Просто я не могу объяснить то, чего не понимаю.

Сейчас она начнёт делать то, что умеет лучше всего. Зацепится за маленькую нить и будет раскручивать меня словно клубок. Я и сам не замечу, как выложу ей всё, о чём даже сам пока не подозреваю. Но это лишь временное облегчение, которое никогда не заменит мне мой морфий.

– Твоя тоска, о которой ты говорил мне много раз, она всё ещё терзает тебя?

– Сейчас… Вот прямо сейчас нет. Потому что здесь я не вижу мира за этими стенами. Но она вернётся, когда я выйду и выгляну в окно.

– У всего есть причина, дорогой мой друг. Откуда эта тоска берёт начало, как ты думаешь?

– Не знаю. Она преследует меня с детства. Каждый раз, когда я выглядывал в окно, это чувство целиком захватывало меня. Я чувствовал, будто нахожусь в тюрьме. Тогда казалось, что мне здесь просто не место. Что однажды я вырасту, уеду куда-то далеко, стану кем-то, и это чувство меня отпустит. И знаешь что? Ни хрена не изменилось! – Я отпрянул от спинки кресла и, согнувшись, поставил локти на свои колени. – Где бы я ни был, с кем бы я ни был, стоило выглянуть в окно, как это чувство вновь возвращалось. Будто я не там, где должен быть. Будто я в тюрьме.

Я надеялся, что Софья, что-нибудь ответит, как-нибудь прокомментирует мои слова, но в этот раз она молчала, в очередной раз вызывая у меня ассоциации с камнем.

– Только этой тюрьмой всегда был я сам.

Им никогда не стать чем-то бо́льшим… Они заложники мясных мешков, в которых живут. Животная оболочка диктует им свои первоочерёдные желания, затмевая мечты о восхождении к великому. Люди считают себя вершиной эволюции, но по-прежнему повинуются низменным инстинктам, обманывая себя ложными целями, которые всё равно сводятся к тому, чтобы пожрать, потрахаться и укрыться от бури…

Я ненавижу своё тело. Оно хрупкое, оно слабое, но оно требует от меня полного повиновения своим запросам. Лишь избавившись от плотских оков, мы станет чем-то новым, чем-то сильным, чем-то величественным… Освободившись от материальной оболочки, наш разум будет волен творить, не отвлекаясь на такие проблемы, как пропитание и продление собственного рода.

Может, в смерти наше освобождение…

– Ты часто упоминал суицид, Рейн. Не только в наших с тобой разговорах, в своих романах, в стихах, рассказах. Но тяга к самоубийству была лишь частью твоего образа, который ты так много лет создавал.

Что ж, дорогая Софья, ты раскусила меня. Только не до конца. И думаю, тебе стоит знать об этом.

– Да, ты права. Я никогда не хотел умирать. И сейчас тоже не хочу. Но было много моментов, когда хотелось, чтобы всё это закончилось. Не важно как… Просто я больше не мог всего этого терпеть. Только всю свою жизнь я был трусом. Мне бы не хватило духа наложить на себя руки. Проще было терпеть.

– Ответь честно, над тобой издевались в школе?

– Да, иногда. Ну, то есть в школе мы все издевались друг над другом. Но меня не травили, если ты об этом.

Софья сняла очки и вновь стала молодой и прекрасной, как в студенческие годы. Моя давняя подруга. Мне вдруг захотелось смягчить её. Назвать её тем милым прозвищем, которое придумал ей ещё в университете. Вот только оно совершенно вылетело у меня из головы.

Он смотрел на меня, как на бога.

«Наверное, так дети смотрят на своих родителей», – подумал я в тот момент и впервые пожалел, что у меня нет детей. И мне хотелось позаботиться о нём. Поставить на истинный путь. Однако на самом деле мне просто было его жаль.

Единожды взглянув в это лицо, я уже не мог его забыть. После этого ущербность человеческого тела стала злить меня ещё сильнее.

– Знаешь, я всегда надеялся, что дерьмо закончится. Даже спустя много лет, пока оно беспрерывно лилось мне на голову. Тогда я часто мечтал о том, как стану известным писателем. Может, наконец, соберу свою рок-группу. И вот это случилось. Меня читают тысячи людей, может даже миллионы. А «My room in hell» не самая популярная группа на Земле, но у неё много фанатов по всему миру. Вроде бы «ДА!», всё сбылось. Только дерьмо никуда не делось.

– Ты никогда не говорил, откуда взялась твоя рок-группа? Никто даже не знал, что ты умеешь петь.

– Наверное, потому что раньше я только подпевал, когда громко слушал любимую музыку. – Я улыбнулся в надежде, что Софья мне ответит, но её губы остались крепко сомкнутыми. Я вообще забыл, когда она в последний раз улыбалась. – На самом деле, не я собрал нашу рок-группу. Зевс, Кира и Дана уже были вместе. Им были нужны только басист и парень, который хоть немного умеет петь. Кира нашла меня. А потом к нам присоединился Иннос, и мы приступили к записи первого альбома, отыграли пару концертов, ну и понеслось…

– Кира, значит…

Твою мать, Софья, как знал, что ты зацепишься именно за это.

– Она проявляла симпатию к тебе?

– Да. Вроде бы. Мне она тоже нравилась.

– Но кое-что тебе мешало. Ты выстроил вокруг себя стену. И сделал это не просто так.

Где найти истину в этом мире? Каждый человек коверкает её так, как ему выгодно. Даже самый любимый человек обманывает вас. Даже ваш разум обманывает вас. Потому что им так проще.

Лишь освободившись и вознесшись над материальным миром, вы увидите истину, настоящую и чистую. Увидите, кто лгал вам, и зачем он это делал. Но тогда всё это уже будет неважно. Ложь останется пережитком низменного существования.

– Как она поживает?

Я вопросительно посмотрел на Софью, прикрывая рот рукой.

– Ты понял, о ком я говорю.

– Не знаю, я давно её не видел.

– Ложь. – Она язвительно улыбнулась, уличив меня в этом. – Ты знаешь о ней почти всё. И даже сейчас, когда вы так далеко друг от друга…

Почему то сейчас мне хотелось думать о чём-то другом. Вернее сказать, я боялся думать о ней. Я боялся, что Софья каким-то образом сможет прочитать мои мысли. И вряд ли это была простая паранойя.

– Я редкостный неудачник, не правда ли? У неё всё хорошо. Она, наверное, уже и забыла обо мне. А я до сих пор интересуюсь, как она поживает.

– Ты сам загнал себя в этот тупик.

– Да, это было добровольное решение. Я ни о чём не жалею.

Не знаю, насколько искренне звучали мои слова в этот момент. Мне просто хотелось услышать от Софьи хотя бы пару слов с каплей жалости. Но она чувствовала, что я хочу этого, и не поддавалась.

– Так и случилось, как я предсказывал. Она нашла человека, рядом с которым чувствовала себя счастливой. И я был рад за неё, но не мог больше находиться рядом. Слишком уж было больно. И я ушёл.

Я всегда гордился тем, что не создавал себе идолов. Но не заметил того, как превратил в идола тебя.

Ты не виновата в этом. Как и в том, во что меня превратила.

Я был всего лишь бездомным псом, которого ты единожды приласкала, заполучив мою преданность на всю жизнь. Стоило тебе покинуть меня на несколько дней, я тосковал так, будто ты ушла навсегда. И, не смотря ни на что, я не мог сдерживать радость, когда ты возвращалась.

– Почему она, Рейн? Чего в ней было такого особенного?

Я заведомо ненавидел этот вопрос. Он разрушал беспричинность высшего предназначения, сужал рамки жизни до истоков и последствий, обесценивал наличие эмоций и чувств. Я хотел, чтобы моя любовь оставалась данностью.

– То, что она просто была собой. Когда меня окружал мрак, и я даже не знал, что жизнь может быть иной… Она показала мне обратную сторону. От неё я узнал, что у человека могут быть мечты и цели, и что он может дотянуться до них. С ней я узнавал жизнь, не отвлекаясь на мелочи. И в какой-то момент понял, что люблю её сильнее, чем кто-то смог бы полюбить.

– И тогда всё стало ещё хуже, чем было.

Я поднялся со своего кресла и начал расхаживать по кабинету. Мне в глаза вдруг бросились мелочи, которых я раньше не замечал. На книжных полках стояли книги, о которых я не помнил, когда их купил. Может даже и не слышал о них никогда.

– Мы много времени провели вместе. Наверное, я даже могу назвать его счастливым. Но для меня это счастье было ослепляющим, отупляющим… Рядом с ней я чувствовал, что всё хорошо, что мне не нужно большего. Но стоило нам расстаться хоть на несколько минут, как этот мир вновь погружался во мрак, открывал мне своё настоящее лицо.

Я стоял позади Софьи и пытался вспомнить авторов, чьи книги стояли на моих полках, но эти имена ничего мне не говорили. Моя подруга продолжала внимательно меня слушать, не поворачивая головы. Я вернулся назад, в своё кресло.

– Я стал кем-то вроде неизлечимо больного, которого невозможно спасти от мучений, но можно их временно облегчить. Она была моим морфием.

– Что ты чувствовал, когда покинул её?

– Пустоту. Хаос. Непонимание, что делать дальше и куда двигаться. И я знал, что так будет, ещё до того, как это случилось. Знал, что для неё это будет просто грустное событие, которое она сможет быстро пережить, а для меня – потеря смысла, потеря всего, что обрёл.

– И ты пытался заполнить эту пустоту.

– Да. Другими людьми. Теми, кому нужна была поддержка. Они могли открыть мне всё. Но я не мог открыться им. Я не чувствовал той близости, которую искал.

– Чем же это обернулось в итоге?

– Ничем хорошим.

Я прикрыл глаза ладонью.

Для некоторых из этих людей я стал чем-то вроде символа зла. Чьё имя теперь они даже не хотят называть. Просто потому что им было проще ОБВИНИТЬ меня, чем ПОНЯТЬ. А я всего лишь искал каплю заботы, немного доброты и доверия. Просто хотел знать, что они всё ещё остались в этом мире. Они остались, но я не мог их найти. Потому что моя сущность искажала жизнь вокруг меня.

И что же я сделал в ответ?

Я создал своё чудовище.

– Знаешь, Софья, я что-то устал. Мне нужно размять ноги и подышать свежим воздухом.

– Почему вы упорно называете меня Софьей?

Я убрал руку с лица и внимательно посмотрел на свою подругу.

– О чём ты? Если тебе вдруг захотелось пошутить посреди этого разговора, то это не самый лучший момент.

– Даррен, где вы сейчас, по-вашему, находитесь?

Я снова встал и начал расхаживать по кабинету, внимательно его разглядывая. Но от этого он казался мне всё менее знакомым.

– В родительском доме. В своей бывшей спальне, которую я переделал в кабинет после их смерти.

– Ваши родители живы, Даррен. И дом, в котором вы выросли, находится далеко отсюда.

Я остановился на одном месте, скрестив руки на груди.

– Значит, ты не Софья. А я так хотел снова её увидеть, что принял вас за неё.

Женщина медленно кивнула головой.

– Вы доктор Лола Минэс. И это не мой кабинет, а ваш.

В этот раз она осталась неподвижной. Я вернулся на своё место и медленно опустился в кресло, вспоминая события последних месяцев.

– Значит, это лечебница… Прямо как у Кизи в «Пролетая над гнездом кукушки». Психи сами приходят к вам. Но никто не выходит обратно. Как удобно.

Если вы считаете жизнь прекрасной, это не значит, что она не полна дерьма. Просто расхлёбывать его приходится другим.

Многие годы меня не покидало чувство обречённости. Будто я уже запорол свою жизнь, подвёл всех, кого мог, не оправдав их ожиданий.

Когда всё окончательно рухнуло, я просто продолжил делать то, что мне нравится, ожидая своего смертного часа.

Так мне открылось моё истинное предназначение.

– Даррен, вы помните Виктора Стрыгойского? – Она всё больше напоминала мне дотошного детектива, нежели доктора.

– Я, конечно, думал, что прошу об этом Софью, но, пожалуйста, тоже называйте меня Рейном.

– Хорошо, Рейн. Так вы ответите на мой вопрос.

– Да, я помню его. – Лицо доктора оставалось каменным, но я видел, как загорелись её глаза после моего положительного ответа.

– Что вы можете о нём сказать?

– Немного отсталый в умственном развитии, боящийся социума. Но добродушный. И ещё – мой самый преданный фанат.

– И вас не смущало то, что он, скорее всего, не понимает больше половины написанного в ваших книгах.

– Лишь поначалу. Лично мы встречались всего раза три. Во время последней встречи нам даже удалось поговорить пару часов. И посреди беседы я поймал себя на мысли, что перестал относиться к нему, как к отсталому. Серьёзно, передо мной был нормальный, мыслящий человек, может даже превосходящий некоторых людей в развитии. Тогда я осознал, что не зря занимаюсь своим любимым делом.

Окружённый непроглядной тьмой, ты мечтаешь лишь об одном – чтобы кто-то подал тебе спасительную руку и вывел на свет. Но я провёл во тьме слишком много времени и жил в ней, как дома. Пока она не начала говорить со мной.

Не всем дано пройти сквозь мучения, чтобы в итоге спастись из мира камня и костей. Но тот, кто пожизненно лишён счастья, способен открыть им путь, не затуманенный материальными радостями. Он должен отдавать себя им до тех пор, пока не падёт без сил.

Так я стал пророком освобождения.

– Виктор продолжал читать ваши книги, даже когда все остальные бросили это делать, потому что ваша писанина окончательно скатилась в бред.

– Просто они не понимали. А он понимал.

Только сейчас я обратил внимание, что доктор Минэс сидит передо мной, не имея при себе ничего. Ни записной книжки, ни моего личного дела. Моя жизнь целиком находилась в её голове. Сколько ещё жизней там могли уместиться?

– А как же Софья? Она бы поняла?

– Не знаю. Уйдя, я покинул всех, её в том числе. Оборвал все связи. Сменил много имён, прославив одно из них.

Имена всего лишь идентификация. Набор символов, которые можно озвучить. Лица – всего лишь черты материи, по которым люди опознают тех, кто им знаком. Но лишившись физической оболочки, вы будете узнавать друг друга по чувствам, мыслям, эмоциям…

– Я стараюсь реже вспоминать о ней. Потому что Софьи мне не хватает больше всего. Перед ней я мог выговориться, рассказать всё, что у меня на душе. Она могла рассказать мне, что на душе у неё. Мы с ней были такими разными, но всё равно близкими. Нас сближал тот мрак, который царил в наших жизнях.

– Вы чувствовали сексуальное влечение к ней? – до отвращения выточенный вопрос из учебников по психологии, способный разрушить любое откровение.

– Знаете, я верю в дружбу между мужчиной и женщиной. Искренне верю. Но сколько бы мы не прятали это влечение, оно всё равно есть. Потому что это часть нашей животной натуры, инстинкт продолжения своего рода. Мы с Софьей, бывало, флиртовали в шутку, особенно когда выпивали вместе. Но дальше дело не заходило.

Меня тошнит от человеческих отношений, от их непостоянности и неопределенности. От привычки превращать мелкие проблемы в трагедии. Люди не умеют обращаться со своими чувствами, как дикари – с мобильными телефонами. Может, им подарили их слишком рано?

Наверное, стремление к эмоциональной чистоте превратило меня в аутсайдера.

Мне показалось, что в кабинете стало темнее. Словно свет одинокой лампы постепенно угасал, и тьма пожирала маленький островок вокруг нас.

– С Кирой у вас были такие же отношения?

– Вовсе нет. – я устал сидеть, а спина чесалась от соприкосновения с кожаным креслом. Но я не хотел снова вставать, ибо боялся, что тьма пожрёт и меня. – Когда мы с ней познакомились, я уже не подпускал людей так близко. К тому же я не хотел, чтобы что-то мешало деятельности нашей группы. Мне нравилось петь, и было комфортно заниматься этим со своими ребятами.

Доктор Минэс некоторое время сидела молча, прожигая меня взглядом. Я даже почувствовал себя неуютно.

– Даррен… Рейн. А если я скажу вам, что «My room in Hell» никогда не существовало?

– Что? Нет. Вы меня не обманете. Про нас знают слишком много людей. А наши песни? Зайдите в интернет. «Anthem of the Angels», «What lies beneath», «Dance with the Devil» – это всё хиты, разве вы их не слышали?

– Слышала. – она сделала небольшую паузу, чтобы насладиться моментом. – Это песни группы Breaking Benjamin.

Я открыл рот, чтобы ответить, но сказать мне было нечего, и застыл в позе побеждённого в споре человека. Мне нравились Breaking Benjamin. Я слушал их задолго до того, как сам начал петь в рок-группе. По крайней мере, я думал, что начал.

– А как же мои ребята? – я будто слышал свой растерянный голос со стороны. – Как же Зевс, Дана, Иннос? И Кира? Они ведь настоящие.

– Да. Они были настоящими.

– Были? – я отпрянул от горячей кожаной спинки кресла и наклонился вперёд. – Пожалуйста, хватит говорить со мной загадками.

Мне показалось, что на лице доктора появилась лёгкая грустная улыбка.

– Это люди, которых вы убили.

При желании любое дерьмо из головы можно превратить в нечто интересное для других. Главное придать ему форму, облачить в некое подобие сюжета, пусть даже размытого.

Так я высвобождал мрак из плена своих мыслей. Наделял персонажей своими целями, мировоззрением и чертами. Это делало их живыми. Заставляло читателей верить в них.

Лишь сны не желали обретать форму, угасая в моей голове, так и не увидев света.

– Нет. Это ложь. Я в своей жизни даже руки ни на кого не поднял. А вы обвиняете меня в смерти четырёх человек.

– Вообще-то шестерых. – безэмоциональный тон доктора вдруг изменился. Теперь в нём присутствовала доля садистского удовольствия. – Но тех двоих вы не знали.

– Да как такое возможно?

Лола Минэс закинула одну ногу на другую.

– Может, они были убиты и не вашими руками. Но за их смерти ответственны именно вы.

Я освободил их.

– Виктор… – шёпотом слетело с моих губ.

– Вы не думали, что он так поступит. Ведь он показался вам добродушным малым.

Я молчал. Вспоминал нашу первую встречу с ним. Взрослый мужчина с лицом ребёнка, который, казалось бы, не способен никого обидеть.

– Журналисты прозвали его Ночным гостем. Виктор проникал в дома к своим жертвам и жестоко с ними расправлялся, но всегда по-разному. Будто он киллер, а не маньяк.

Вы когда-нибудь создавали чудовищ?

– Но я больше не встречал его после того разговора. Я не мог отдавать ему приказы…

– Вы не делали этого напрямую. Но он прекрасно понимал, о чём вы пишите.

– Чушь какая. Хотите сказать, я писал свои книги для одного умственно отсталого, чтобы он кромсал моих знакомых?

На лице доктора снова появилась довольная, на это раз более заметная, злорадствующая улыбка.

– Вы изобретательный манипулятор, Даррен. Сначала научили Виктора понимать ваши запутанные и витиеватые мысли, а потом стали исполнять своё предназначение его руками.

Мне хотелось вскочить на ноги и навсегда вылететь из кабинета. Но тьма подобралась слишком близко. Вокруг не осталось ничего, кроме нашего тусклого островка. Минэс не спускала с меня глаз. Из-под полуобнажённой ноги она достала небольшую записную книжку в кожаном переплёте и протянула её мне.

Разобрать, что написано на пожелтевших страницах, при таком освещение было непросто. Я вглядывался в слова, пытаясь понять почерк, но он был мне не знаком.

– Я думаю, вы прекрасно помните то воскресное утро. – сказала доктор после минутной паузы. – Первые полосы утренних газет пестрили заголовками «НОЧНОЙ ГОСТЬ ЗАДЕРЖАН» и фотография Виктора Стрыгойского. На допросе он смотрел на детективов виноватым взглядом, как ребенок, только что осознавший, какой проступок совершил. Полицейские приложили немало усилий, чтобы отобрать у него эту книжку. Для него она была чем-то вроде святыни.

– Что с ним теперь? Где он?

– О, хочется верить в искренность вашей заботы. С Виктором всё в порядке. По решению суда он направлен на длительное лечение в психиатрическую больницу. Очевидно, что Стрыгойский тоже жертва. Не такая, как погибшие от его рук, но всё же… Ваша жертва.

Сейчас я тоже чувствовал себя виноватым ребёнком, который не знает, что сказать в своё оправдание. Опустив голову, я продолжал вглядываться в страницы записной книжки. Чем дольше я смотрел, тем понятнее становился почерк. А некоторые цитаты и высказывания нашли отклик в моей памяти.

– Хотите понять, о чём там написано? – доктор сделала паузу, но не для того, чтобы дождаться от меня ответа. – Это ваш дневник. Вы отправили его Виктору по почте с припиской: «Близкому другу».

– И он стал для него инструкцией…

– Понятной только ему.

Я швырнул книжку в темноту, но не услышал удара об пол. Будто не было никакого кабинета. Только пустота вокруг.

– Теперь понятно, что привело меня к вам.

– Нет, Даррен. Вам кажется, что вы понимаете, но это не так. Вы считали, что вам нужна помощь, ибо занимались благим делом, в которое верите. И снова это не так. Вы знали, что творите зло. И поэтому вы не вписали в дневник ни имени Софьи, ни имени той, которую до сих пор любите, и не важно, один это человек или нет. Вы вписывали туда имена тех, кто был вам безразличен. Вы просто хотели посмотреть, что в итоге из этого выйдет.

– К чёрту! – неожиданно для себя я вскочил на ноги. – Может, вы пытаетесь залезть ко мне в голову и привить мне чувство вины, может просто перепутали моё дело с делом другого пациента, мне плевать! Я точно не тот человек, о котором вы говорите, и не мог бы им стать.

– Что ж, тогда давайте расставим всё по полочкам, мой друг. – Лола Минэс сохраняла невозмутимый, но довольный вид. – Многие годы своей жизни вы провели в состоянии неопределённости, не имея понятия куда двигаться. Может, всем было бы лучше, если бы оно так и осталось… Но вы встретили ту, которая всё изменила и стала для вас всем. Просто представьте человека, который теряет смысл, едва его обретя. Для вас эта потеря означала полный крах. И вот, вы лишись своего драгоценного морфия, который позволял вам существовать. Пустота. – она обвела рукой тёмную часть кабинета. – Не найдя достойной замены среди других людей, вы начали тонуть в ненависти и жалости к себе. И чтобы хоть как-то выжить, вы всё глубже погружались в свои мечты и мысли. Настолько глубоко, что в какой-то момент перестали отличать реальность от своего воображения. К сожалению, пострадали от этого другие. Виктор Стрыгойский и те, кого он убил. Имея такое колоссальное влияние на него, вы могли бы поступить правильно и спасти одну искалеченную судьбой жизнь. Но вы выбрали зло.