- -
- 100%
- +
— Кто грустит — тот не забыт.
И Тень отступала. Вспоминались, как при платоновском узнавании, и Чоран, и Сенека, и Вейнингер, важность рутинных ритуалов вроде водных процедур, чувства и мысли, цели и навыки, родители и Она, музыка и море — механизмы организма стряхивали ржавчину и оцепенение и принимались за свою неведомую, параллельную моей извечную работу, собственную борьбу.
С приближением Рубикона экзаменов описанные внутренние баталии наращивали масштабы, как функция экспоненты, приобретая синусоидальный размах американских горок для эвтаназии, и лимб стал адом, и я стал совсем невыносим — настолько, что одним в особенности макабрическим вечером, впервые позволив себе как-то буквально огрызнуться на Неё, прервав видеосвязь, я пришёл к родителям с повинной и попросил записать меня к психотерапевту.
II
«I spit my poison to the priest who thinks his words can calm my soul»
Hydra Mane
— Знаете, доктор, шесть недель назад у меня умер хомяк, и всё это время я думаю, что в жизни больше нет смысла… Нет-нет, погодите, не в этом дело. На самом деле, после того, как я расстался с девушкой, мою жизнь покинули все краски, и я не могу ничем заниматься — даже есть. Вот, похудел на шесть килограмм… Тоже нет. Настоящая причина моего визита в том, что, хоть с гибели всей семьи в авиакатастрофе прошло шесть лет, я так и не нашёл своего места в жизни, моя личность до сих пор расколота — а также я постоянно борюсь с порочным желанием убивать… Ладно. Это тоже неправда.
— Тебе нравится лгать другим людям?
В этом кабинете, полном разнообразных вещей — стеллажи с книжками и брошюрками, антистресс-игрушки, просто игрушки — машинки и куколки — которые должны напоминать клиенту о детстве, отдалённом и забытом, размягчая и делая податливым для анализа, — в этом, в общем, кабинете я чувствовал себя почти как на литературных собраниях. Мой первый психотерапевт — худой мужчина в рубашке лососевого цвета и классических штанах в клеточку, очках тонкими прямоугольниками — испытующе, но так, чтобы это было малозаметно, рассматривал меня, как новый экспонат, — наверное, хотел спрессовать мой образ в новый предмет интерьера. Я сидел в широком и удобном кресле напротив него, на простом стуле.
— Мне в целом не нравится что-либо говорить людям.
— Почему?
(Всё, что вы скажете, может и будет использовано против вас)
— Потому что любые высказывания равнозначны симптомам.
Он чуть вскинул бровь и достал из кармана рубашки маленький блокнотик.
— Звучит… Внушительно.
— Это Чоран.
Из второго нагрудного кармана вытянул жёлтого цвета ручку.
— Давай поговорим о настоящей причине твоего визита. Твой отец говорил по телефону о смерти…
— Потере.
— Потере родственника, спасибо. Кем он был?
(Лучшим человеком из существующих и существовавших)
— Моим старшим братом.
— Расскажи о нём, пожалуйста. Вы ладили?
— Что вы хотели бы услышать?
— Только то, чем ты сам готов поделиться.
(Как брат с отцом на пару летали на дельтапланах, а мы с матерью стояли за ручку на земле и боялись; как брат переоделся в священника, нацепил накладную бороду, пришёл в начальную школу посреди уроков и стукнул кадилом по макушке моего обидчика)
— Он был… мне дорог.
— Можешь продолжить?
— Могу.
Терапевт что-то черкнул в блокнотик. Помолчали, и здесь наполнение комнаты, наконец, растворило меня. Откровение проявилось само, как дагерротипный снимок:
— Брат ни разу не врал, не унижал меня, не поколачивал, как это бывает с сиблингами — он относился ко мне как ко второму вместилищу собственной души. Он показал мне мир таким, каким он должен являться, был… живым примером сверхчеловека, моим другом. Я чувствую себя сейчас, как сообщающийся сосуд без второго колена, как христианин на Марсе, оставленным — да как только я себя не чувствую. Вероятно, теперь я в депрессии, но вот так штука — смерть, с его уходом, больше попросту не имеет смысла.
— Ого. — Терапевт поднял бровь. — Ты действительно им дорожил. Вижу по твоей речи, что ты эрудированный молодой человек…
Здесь я пожалел о своей болтливости.
— …однако не мог бы ты описать то же самое, но без метафор и терминов? Кажется, что они, как туман, скрывают что-то важное — например, ты не сказал, как к твоей потере отнеслась семья.
Ясно: он пробует разложить меня на типичные представления и травмы — мою боль, моё горе — по классической фрейдовской методичке. Это было столь же бестактно, сколь и омерзительно, и в целях психической самообороны я вспомнил Выготского и Личко и принялся его типировать:
— А вы верите в гороскопы?
— Я?
Впервые употребил личное местоимение по отношению к себе. Первое предположение: вероятный циклоид либо параноид, с лососевыми нотками истероидности.
— Да, вы.
— Кажется, это не похоже на ответ на вопрос о твоей семье.
— Что вы, доктор, — я позволил себе развалиться в кресле. — Это имеет прямое отношение к вопросу о моей семье — многострадальной, любимой семье.
Он, не подав виду, приготовился записывать.
— Начну с предыстории. Мы с братом оба сентябрьские девы, видимо, родители хорошо Новый Год встречают, и, значится…
Я лил чепуху, внимательно наблюдая за реакцией терапевта на каждое слово. Когда я говорил о футболе и алкоголе, его лицо приобретало еле заметный зелёный оттенок (бывший либо действующий алкоголик или лудоман, вероятна аддиктоидная акцентуация); когда я как бы случайно переводил тему с настоящего времени на братово рождение или мою среднюю школу или семейные традиции, он едва заметно морщился (неприязнь к гипертимам, ещё один аргумент в пользу аддиктоидности); когда я упоминал Диогена Синопского и хохмы про него, он что-то записывал в блокнотик (рефлексоидная либо параноидная черта); когда я рассказывал о своей первой школьной симпатии, которая уехала в другую страну, он ювенально, как сенситив, поджимал губы; когда я устно заламывал руки и винил во всех своих бедах окружающих, он по-виктимоидному сочувственно кивал — и так далее, и тому подобное. К концу моей показной самоэкзекуции был готов его первичный портрет, возможные чувствительные точки, предположение о биографии, о том, почему этот шарлатан выбрал путь помощи людям…
— Так. — Прервал он меня на моменте, когда я рассказывал байки из жизни áскера. — К чему всё это?
— Я немного подкован в психологии, доктор, — признался я. — И, чтобы не паясничать, скажу, что отсканировал вас сейчас глубже, чем вы меня.
— Что вынудило тебя на этот шаг? — Терапевт сложил блокнот на коленях и поправил очки. — Ты не доверял мне? Почему?
А сам — достаточно профессионально, впрочем — скрывал смущение, гнев и какое-то неясное чувство.
— Я же говорил, любые высказывания равнозначны симптомам. Поступки тоже.
Он попал в мою ловушку: теперь он не мог делать или изображать что-либо, как и просто сидеть с отсутствующим видом.
— Чего притихли, доктор? — Я совсем обнаглел.
— Кажется, наш сеанс подходит к концу… — Бросил взгляд на настенные часы.
— Что вы, доктор, ещё целых семь минут! — Рассмеялся я. — Сегодня пятница, торопитесь куда-то?
— Мой досуг мало относится к нашей встрече.
— Нет-нет, вы неправильно поняли… — Я смутился, ведь он почти огрызнулся.
— Ладно, я скажу честно. Ты умный, начитанный и осознанный молодой человек, и ты прав — вряд ли обычный гештальт-подход, который я практикую, может помочь тебе смириться с потерей брата. Однако, чтобы не губить твой вполне ясный ум препаратами, я могу предложить тебе контакты коллег, вдруг вы друг другу подойдёте.
Здесь меня кольнул стыд за этот психоаналитический перформанс и, представив комиссию из психоаналитиков, качающих головами на конференции, где изучают мой вскрытый мозг, я отбросил эгоцентричные, гомерически-хохочущие над моей дальнейшей судьбой мысли и согласился:
— Давайте попробуем…
Так началось моё великое хождение по психотерапевтам. Одной полной блондинистой дамочке, едва закончившей институт психоанализа, я, закатив торжественно глаза, жаловался, что моё Я — лишь сумма прочитанных книг. С другим — лысым, похожим на строителя мужичком — мы на пару травили анекдоты, от души матерились и ни капли не приближались к разрешению моих душевных метаний. С третьей, коротко стриженой, чуть пожилой брюнеткой я пафосно, не стесняясь терминов и метафор, разглагольствовал — говорил что-нибудь вроде «процесс экзистенции снимает тождество между полагающим и полагаемым» или «нож утра отделяет плоть меня от кости кровати», получая в ответ ещё более пафосное изречение, и спираль могла так закручиваться бесконечно. Ещё одна лысая татуированная мадам — со стильным трайболом на всю лысину — вначале была мягкой и терпкой, как мята, но под конец сеанса не вытерпела моих буффонадных мини-перформансов, обернулась крапивой и выдала пассаж о проблемах белых людей, мужской гендерной социализации, токсичной моногамии и селфцесте — эта встреча показалась особенно потешной. Как-то попалась и Василина-2, удивительно похожая на оригинал внешне, которая заставила меня вести дневничок тревог, смутных мыслей и прочих cognitive distortions — я написал в него одно-единственное слово, «Бобок», и посчитал работу исчерпанной. Был ещё мужик буквально со шрамом на лице, как у Геральта из Ривии, с ним мы ни словом не обменялись за оплаченный сеанс — и т. д. и т. п. и пр… Всё это, конечно, было весело и интересно, но я постепенно успел окончательно отчаяться и постановить, что лет через двадцать, в тридцать семь лет, непременно сгину где-нибудь в глухой деревеньке, и пепел мой, удобрив почву, станет дубом и незабудками. Умирать своей смертью, казалось, уже не имело смысла, никто меня не понимал из живущих, даже те, чья работа — понимать, и оставалось одно — подобрать песню, под которую не стыдно свести с жизнью справедливые счёты (пусть этот процесс и занял бы минимум век).
Наконец, на своём последнем Очередном — молодом парне с ярко-синими волосами — я бросил Уловку-37, чтобы посмотреть на реакцию, и услышал:
— Вижу, что несмотря на полную семью и наличие девушки, ты довольно одинок, ведь так?
— Полную семью? — Съязвил я, но задумался.
Говорили мы по видеосвязи.
— Я могу предложить тебе групповой сеанс, пока ты не решил не дожидаться зрелых лет.
— Групповой сеанс?..
— Да, следующий завтра. Без проповедей и навязывания, я буду только курировать. Приходи, послушаешь истории других людей — может, тебе это поможет.
Я снова был на крючке.
III
«Выходишь из зоны комфорта походкой лунной»
Данил Гордеев
Ярко-синеволосый паренёк, чуть ссутулившись, сидел в центре круга из двенадцати стульев и что-то печатал в телефоне. Стулья были почти пусты, и мы с Ней плюхнулись на случайно выбранную двоицу свободных.
В то воскресенье я едва не проспал, если бы Она, спустя пять непринятых звонков, не догадалась за мной зайти — мы условились пойти вместе, и пришлось соврать о Её проходящей маниакальной фазе, чтобы Ей выделили местечко. Обстановка напоминала приход католической церкви — с той разницей, что здесь было теснее, не было росписей и мозаик, однако витал неопознанный Дух, общий для всех fool-houses.
На расстоянии трёх стульев по часовой стрелке от меня сидела стройная женщина среднего возраста, её глаза были невообразимо печальными, не космо-стоически печальными, как у Сократа на казни, нет — в её тоске, которая заняла и два места по краям — настолько это чувство было через край телесным и осязаемым — в её, в общем, тоске мне, как наяву, привиделись мои личные пепел, дуб и незабудки, моя собственная тоска. По правую руку от Неё — по какой-то неведомой броуновской причине мы сели к нему вплотную — скучал, нервно шевеля пальцами, парень, которого я бы описал как wannabe rockstar — отросший белобрысый ёжик волос, тёмные очки с круглыми линзами, повисшие на рубашке, расстёгнутой на пуговицу, тату равностороннего треугольника на левом предплечье. Понемногу стулья заполнялись — я не рассматривал новеньких, воркуя с Ней о чём-то. Кажется, мы придумывали вместе Её речь, чтобы звучало органично, натурально и идентично реальному — пока, наконец, круг стульев не оказался заполнен на 10/12, и ярко-синеволосый не провёл краткое открытие собрания, которое вынудило меня чуть съёжиться. Я и так пришёл сюда просто для развлечения, от некуда деваться, от дыры в груди в форме Бога, прости Господи, от желания как-то провести с Ней редкое совместное время, а он сказал:
— Повторите за мной. Торжественно клянусь, что таю в сердце правду и только правду.
— Торжественно клянусь, что таю в сердце правду и только правду. — Прошелестела кавалькада голосов.
Впрочем, эта отсылка на известно что показалась мне настолько по-метамодернистски наивной, сколь и милой, что, преодолев лимонную сморщенность лица, я чуть запоздало добавил свой голос к общей полиреплике:
— Торжественно клянусь, что… буду говорить правду.
Моему голосу вторил Её, и, найдя в этом маленьком ритуале секундное единение, собрание официально началось:
— Значит, я на неё ору на кухне «Какого чёрта! У тебя герпес?!», а сын в это время с садика вернулся — самостоятельный он у нас — и смотрит, но при этом не плачет. Вот это было самым жутким — что он не плакал…
— Первые несколько «сто дней чистоты» я отмечала тем, что напивалась вдрызг…
— Я семью хотел, моральный человек был! А жизнь меня опрокинула…
— У меня бабка спилась, всегда навеселе была, а потом раз — и цирроз. Как-то приходил участковый с проверкой, и, как раз в этот момент, в сарае взорвался самогонный аппарат. Во смеху-то было!..
— Мой духовный отец покончил с собой, мой крёстный — ушёл из семьи. Обычного отца я не знала…
Бесцветные бестелесные голоса — как голос сознания за вычетом разделения тембра на женский и мужской — сменяли друг друга, как поезда на станции метро, а я стоял на этой метафорической станции, не ощущал Её руки в своей, как призрачной, и испытывал Столкновение с Реальностью — именно с двух больших букв — Столкновение неиллюзорное и небывалое, нежное и небесное. Последний раз я попал в это экзистенциальное ДТП тогда, когда отец произнёс те зловещие три слова о брате. Нетрудно представить, под насколько высоким давлением оказались мой картонно-бездонный лимб, мой никудышный блюз, моя эскапистская идея-фикс о море. В сердце коллективного паллиатива я мог похвастаться исключительно потерей брата.
— Что ж, твоя очередь, — вдруг обратился ко мне этот синеволосый палач, этот серый кардинал, этот худший либо лучший после брата — пока не определил полюс — человек на земле.
— Кхм, да, — попытался начать я. — Ну. У меня был старший брат…
Все потерянные и заново найденные души сосредоточились на мне, все одиннадцать пар глаз, включая Её. Я было замялся от прикованных взглядов, от вероятных ожиданий, повисших цепями, но, вспомнив свой наивно-искренний, данный в начале сеанса обет, я прокашлялся и выдал:
— Он не издевался надо мной и, наверное, не умер, не подумайте. Просто он… был, и я не могу с этим смириться. Его нет сейчас, и я совершенно потерян, он будто меня испытывает, а я очевидно не справляюсь, раз даже здесь оказался. Я… Не знаю, — обратился я к собранию, — вы все прожили такие жестокие, такие травмирующие, такие полные жизни события, вас словно на подбор, как актёров, собрали, чтобы убедить меня в том, что я зажрался и раздул драму из снежинки в цунами, чтобы намекнуть на то, что я слишком молод, чтобы быть в настоящей депрессии. Но вам хочется верить, брат бы так и сказал — «слушай их» — и одно это держит меня от того, чтобы разрыдаться, а я не плакал ни когда он пропал, ни после. Его нет и, эээ, не будет больше. А я остался телом, из которого вынули органы. Вот, пожалуй, всё, что я хотел сказать.
Установилось давящее молчание, которое чуть погодя ярко-синеволосый нарушил:
— Спасибо, что поделился. Теперь слово твоей спутнице.
— Я не знаю, как с ним обращаться. — Начала она, кольнув, и я весь превратился в слух; это не было похоже на заготовленную исповедь бывшей ночной бабочки в маниакальности. — Мы пока слишком юны, чтобы загадывать далеко, но мы выбрали, выбираем друг друга каждый день, и при том его личность, знаете… она как будто вытесняет меня, выталкивает куда-то за пределы доски. Я не хочу быть приложением для гения, знаете ли, я тоже личность, и пока он там решает, что делать со своей жизнью, пока тоскует из-за брата, я тоже страдаю в квартире наедине с матерью — от своих осязаемых, реальных проблем. Я не знаю, кого из нас двоих считать наибольшим страдальцем, поэтому страдаю в основном молча. Это то, что я хотела сказать.
— Хм… — Кардинал скользнул по мне и Ней понимающим взглядом. — Надеюсь, теперь вы друг друга услышали. А на сегодня у нас всё…
— Я не смогу тебя всю жизнь дожидаться, понимаешь? — Она едва сдерживала слёзы. Мы стояли на крылечке, мимо проходил сеансовый народец.
— Я… знаю. — Я вздохнул.
— И что будем делать?
— Я… не знаю.
Мы разминулись — Она отправилась страдать к себе молча, я — к себе, готовиться к выпускным экзаменам, играть блюз и спать. На большее я не был способен — сегодня Реальность обнажила клыки, впилась в моё слабосильное тельце и созрели, наконец, ягодки после цветочков.
IV
«И вам не сорок, но вы в кителе
И вам не полтинник, но вы в петле»
Мутант Ъхвлам
«Может ли человек быть в обиде на мир, не лукавя при том? Что таится за этим чувством — нет, не обычной обиды на другого или Другого — на пространство? Я полагаю, что вечность проиграла в борьбе жизни, но отыскали компромисс, который никого не устроил. Не всякий — а на поверку далеко не всякий — рождённый желал бы быть таковым. На этом чувстве выброшенности в пространство зиждется фундаментальная, сакральная обида, о которой речь»
«Чувство чести, как рудимент, было тем славным пережитком, оглядываясь на которые в антропологическом порыве, понимаешь, что далее будет утеряно и утрачено всё — и любовь, и дружба, и вера, и сама жизнь»
«Когда все станут такими, как я, когда не станет Другого, и будет только одно Мы — тогда наступит либо новая, невиданная ранее заря человечества, либо, что вероятнее, его последний конец»
…и многие другие бесплодные, упаднические философствования, в которых я погряз после группового сеанса психо-исповедания. Я завёл новую тетрадь — ту, с единственным словом «Бобок», оставил, как есть, — и записывал каждый хотя бы минимально похожий на работу мозга мысленный пшик. Блюз и подготовку я совсем забросил, не отвечал Ей уже несколько дней. Мне вновь хотелось перестать существовать, рассыпаться в атомарную пыль и далее по списку — брат стал достоянием общественности, пусть немногочисленной и закрытой, и теперь считалось оскорбительным для памяти о нём взывать к нему; что уж говорить о любых других духовных костылях, воспоминаниях и поэтических образах. Я был совершенно покинут в довольно бедственном положении ненамеренной самоизоляции, бездна по ту сторону существования неотрывно глядела на меня, как на свой новый романтический интерес, и с той стороны дна стучались веды, псалмы, Харе Кришна, Да Святится Имя Твое и прочие эсхатологические напевы. Прижизненная смерть, последствия Столкновения с Реальностью — описания красноречивее слова в моей первой терапевтической тетрадке не выдумать, хоть я и пытался. Бесконечногранное великолепие жизни померкло, как досрочно сгоревшая лампа, и не было никого, кто бы его заново зажёг.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.