Мудрость стихов

Икеда открыла глаза. Холодный ветер сквозил по её босым ногам. Утро встретило её очередным пасмурным небом и чёрными тучами, что скрыли под собой осеннюю землю. Икеда поднялась на ноги, слегка подпрыгнув на носках, и тут же упала, оперевшись на ладони. Она отжималась быстро, умело, не отрывая от одной точки холодных глаз. Рельефные спортивные мышцы двигались в такт с ровным, ритмичным дыханием. Это был утренний обряд, что позволял ей поддерживать себя в форме. Икеда подошла к сосуду с прозрачной водой, что являлось обязательным атрибутом в подобных храмах, и окатила себя, дочиста протерев взмокшую от пота шею и слегка дёрнувшись от бодрящей прохлады. Её окружали чистые полы, высокие потолки и застывшие в образах стены, окружённые множеством алых колонн. Вдоль храма росла сакура, чьи пустые чёрные ветви пугали порой больше, чем пасмурное небо. Икеда скрыла собранные в хвост чёрные волосы за тонким капюшоном, что прикрывал шею до самых плеч. Она наполовину вынула блестящий клинок катаны, что мелькнул в её чёрных глазах. Тонкое вычищенное лезвие блистало, отражая в себе стены храма, и словно зеркало, рассказывало об окружающем её мире. Чистота и порядок во всём – вот что отличало искусную воительницу от всего того сброда, что возомнили себя воинами, едва взглянув на меч. Сталь катаны имела тёмный оттенок и создавала чарующий эффект, от которого трудно было оторвать взгляд. Икеда понятия не имела, кто и когда смастерил этот клинок, но точно знала, что это творение куда старше стен этого древнего храма. Она со свистом спрятала катану в ножны и зафиксировала пояс на худощавой талии, поправила стальные наплечники и нарукавники, подняла амигасу1 – широкую, конусообразную шляпу с округленными стальными концами, натянула высокие тряпочные сапоги, что стояли у самого входа, и осмотрелась.

Мгла неслась по небу, ветер копошил по саду храма жёлтую листву, а за дальним горизонтом, с вершины скалы, столь высокой, что скрывалась за чёрными тучами, свисали иссохшие ветви сакуры. Икеда ступила на широкую тропу, что вела к поселениям, расположившимся у основания скалы. В подобных местах всегда кишела жизнь, несмотря на то что старое население явно преобладало над молодым. Дома расходились в разные стороны, а по извилистым дорогам шли местные, то и дело, оглядываясь на Икеду, что скрывала глаза за амигасой. В этих краях не часто встречались воины и тем более странствующие самураи, поэтому спрятанная в ножнах катана вызывала вопросы и неподдельный интерес.

Икеда остановилась и подняла глаза из-под выпуклой шляпы. Вдоль крайней улицы висели розовые венки из засохших лепестков сакуры – редкое явление поздней осенью. Старухи старательно плели алые нити, а ворчливый старик всё пялился на проходящих мимо людей с крайним неодобрением. Икеда привлекла его внимание в ту же секунду. Она стояла, словно статуя, замерев на месте и не сводя с него застывших глаз. Икеда пыталась прочитать старика по его сморщенному выражению лица, но он лишь ворчливо сплюнул на землю жёлтой язвой. Она медленно подошла ближе, высматривая розовые венки.

– Ты чё у нас забыла, воительница? Тебя никто не звал, – буркнул дед, натянув сморщенные брови ещё сильнее.

– Лепестки сакуры осенью развешивают лишь в двух случаях: когда рождается ребёнок или появляется дух, которого вы боитесь, – железным тоном произнесла Икеда. – Но по хмурым лицам старух и чёрным тучам могу сказать, что в вашу деревню пришла не жизнь, а смерть.

Старик покивал головой, водя потрескавшимися губами из стороны в сторону. Его озадаченный вид лишний раз убеждал Икеду, что она попала в самую точку.

– Та-а, правду говоришь, воительница. У нас злой дух поселился. Та-а какой! – завёлся старик, – такой злой, что никого, зараза, к дому не подпускает. Воет и воет, что земля ходуном ходит. От того дома уже все соседи разбежались, а у нас деревня мирная, нету меча, чтобы эту падаль изгнать. Та, поможет здесь меч? Против духа, та?

– Нет, не поможет, – холодно ответила Икеда.

– Вот то-то и оно, а мы, поди, думай, чего делать-та с этой тварью.

– Я помогу вам. Разумеется, не бесплатно.

– Хм-м, – задумался старик, почесав седую неухоженную бороду.

– Тридцать мон, и я возьмусь.

– Тридцать? – возмутился он, повертев головой, – слишком много.

Икеда вновь замерла, на мгновение даже прервав дыхание, и резко развернулась, собравшись уйти. Старик торопливо захрипел, подняв дрожащую ладонь.

– Ладно! Стой. Предлагаю двадцать мон, и я помолюсь богине Идзанами. Помолюсь и цветы к её храму возложу.

Икеда едва заметно ухмыльнулась.

– Говори.

– В общем-то, слушай. Дух тама поселился, едкий. Днём и ночью оттуда звуки доносятся. Голоса разные и вопли животные. Короче, нечисть.

– Кто там жил до этого?

– Жила в том доме семья. Та-а счастливая была, богатая, что им все завидовали, но потом муж у них со скалы кинулся. Ну а жена с дочкой свинтили от худа подальше.

– Зачем он это сделал?

– Кто-ж его, чудака, знает. Макушка съехала, может.

– Вы похоронили его?

– Та-а, какой там. От его тела и пятна не осталась.

– Это плохо. С душами должно прощаться, иначе они не обретут покоя.

– Та-а, а чё с ним прощаться. Трус – он и есть трус, тоже мне потеря.

– Я, пожалуй, возьму тридцать мон, – настояла Икеда, сверкнув суровым взглядом. – И богиня как-нибудь обойдётся без твоей молитвы.

Старик забурчал от такой наглости, но всё же смиренно кивнул. Икеда развернулась, обходя суетливых старух.

– И можете не развешивать сакуру. Она не поможет, – уходя, отметила она.

Старухи перевели возмущённые взгляды на деда с вопросительным выражением лиц.

– А чего это вы так смотрите? Зато красиво, – оправдался он, отмахиваясь от недовольных женщин.

Тучи сгущались, когда Икеда приближалась к дому. Все соседние дома были темны, покинуты, брошены – подальше от тёмной ауры, что кружила на этой стороне улицы. Створка двери раздвинулась, и на порог дома выбежала собака. Пёс не нападал, а лишь судорожно лаял на крыльце, прерывая шум ветра. Вспенившаяся слюна капала с его морды. Два выпученных глаза смотрели в разные стороны, а лапы настолько деформированы, что были вывернуты наизнанку. Икеда стала подходить ближе, и пёс внезапно затих. Он наблюдал, как воительница шаг за шагом приближается к нему, и, заскулив, скрылся за дверью. Икеда медленно отворила дверь. Дом был пуст. Стояла тревожная тишина, и лишь створка окна всё время билась, пошатываясь на сквозняке. В центр зала выбежала крыса, встав на задние лапки и выпучив красные безумные глаза, наблюдала за Икедой. Глаза крысы закровоточили, и она покрылась красной пеленой. Алый дым поднялся в воздух и перед охотницей воплотился золотой дракон с красными шипами на чешуйчатом горбу. Дракон завопил, разрываясь от дикого вопля, но Икеда не повела и мускулом. Он на мгновение замер, будто изумившись такой сдержанности. Дракон наклонился перед ней, извиваясь, словно змея и застыл, наблюдая за гостьей лишь краем позолоченного глаза.

– Ты не боишьс-с-са меня? – прошипел дракон, внимательно всматриваясь в её чёрные глаза.

– Нет, как видишь, – хладнокровно ответила Икеда.

Дракон совершил резкий оборот и, дыхнув алым пламенем, перевоплотился в маленького мальчика с синей кожей и выпуклыми глазами, что глядели в разные стороны. Из его ушей и носа выползали черви, а змеиный язык свисал до самой груди. Он свернул язык в клубок и, спрятав во рту, проглотил, оставив лишь маленькие острые зубы.

– Почему ты меня не боишься? – спросил он писклявым голосом.

– Потому что знаю, кто ты. Знаю, что ты безобиден.

Мальчик закинул голову, вывернув шею настолько, что скелет полез из горла, и перевоплотился в высокого бородатого воина с грубыми извилистыми шрамами.

– Ты уверена, что я не опасен?! – сурово захрипел он, играя разбухшими венами на груди. – Другие люди бегут, едва меня завидев. Что мне мешает причинить тебе боль?

– Я помогу тебе. Помогу обрести то, чего ты желаешь больше всего. Покой.

– Кто ты?

– Ловчая.

Свирепый воин вдруг опустил голову. Его грязная борода намокла, а по телу побежали множество жемчужных капель. Он присел, сжавшись в клубок, и перевоплотился в девочку с яркими глазами – один зелёный, а другой голубой. Она смотрела, широко раскрыв глаза. Они были настолько большими и хрустальными, что Икеда видела своё отражение в каждом из зеркальных линз. Губы девочки дрожали, словно она хотела что-то сказать, но размышляла над каждым словом.

– Ничто не поможет мне, – прошептала она нежным голосом. – Я окрестил себя позором. Бросил свою семью. Я прыгнул в бездну. Летел вниз, не видя конца. Чувствовал, как ветер обжигает моё лицо, а потом… замер. Тело стало лёгким и прозрачным, словно его и нет вовсе.

– Зачем ты это сделал?

– Я хотел спасти её. Хотел, чтобы Сэймэй жила, но я не могу сказать тебе больше.

– А ты и не говори. Покажи.

Девочка вздрогнула, нервно бродя из стороны в сторону и дёргая костлявые пальцы. Она подняла ладонь и замерла, указывая пальцем в небо.

– Сакура на скале? – спросила Икеда.

Девочка осторожно кивнула. Воительница развернулась на месте и собралась выйти за дверь, как девочка вдруг повысила тон, заурчав, словно тигрёнок.

– Прошу, не осуждай меня. У меня не было выбора.

– Не мне тебя судить. Я всего лишь человек.

Блестящая слеза скатилась по щеке девочки, такая же искусственная и фальшивая, как и всё, что окружало неспокойного духа. Икеда вышла из дома и взглянула на возвышающуюся до облаков вершину. Скалу окружали тысячи ступеней, что вели на самый пик, и многие энтузиасты бросались покорить её, но лишь немногим это удавалось, а так как полная стремления и подвигов молодёжь редко посещала эти края, то и пик скалы часто пустел. Скала привлекала своей мрачной вершиной, а свисающая из-под густых туч сакура отдавала фиолетовым оттенком. Каждую весну сакура осыпала землю розовыми лепестками, а осенью чернела, словно замерзая до следующего тепла.

Прохладный ветер дул с востока. Тысячи ступеней вели прямо на самую вершину. На скале красовались множество надписей, которые оставляли здесь путники, решившие бросить вызов вершине, но с каждой ступенью Икеда замечала, как надписей и рисунков становилось всё меньше, а их пёстрые краски тускнели и всё чаще напоминали нечто бессмысленное. Преодолеть ступени не составляло труда, Икеде оставалось лишь набраться терпения, которого у неё было хоть отбавляй. Так она думала, пока суровая правда не ударила по её ослабевшим ногам. Она не любила торопиться, особенно, когда прохладный ветер расслаблял уставшие мышцы, но с каждой ступенью ветер бушевал всё сильнее. Пальцы застывали, а приятная прохлада превратилась в неудержимую бурю. Голова начала кружиться от тяжёлого воздуха, ветер сносил с ног, а внизу неизмеримая пропасть. Дорога казалась бесконечной. Икеде начало казаться, что дух её обманул, ведь покорить самую вершину под силу было далеко не всем.

Она переступила через последнюю ступеньку, и свирепая буря вмиг стихла, будто её вовсе и не было, лишь лёгкий ветер свистел у концов стальной шляпы. Яркие лучи солнца ударили ей в лицо. Под её ногами плыли чёрные тучи, сквозь которые Икеда, казалось, видела весь мир. Высокие заснеженные пики гор, огни одиноких поселений, бескрайние леса и вечно жёлтые поля открывались её взору, как на ладони. Вершина представляла из себя нечто вроде скромного алтаря, вдоль которого располагались потухшие свечи и несколько фиолетовых цветов. Икеда заметила сияющий ствол сакуры, на котором было выцарапано несколько символов, несколько имён, что сияли фиолетовым оттенком. Она провела пальцами по стволу сакуры. Два точных символа опечатались на её кончиках – Сэймэй.

– Глупец, – выругалась себе под нос Икеда.

Имена на стволе сакуры значили, что в скором времени должен родиться или умереть человек. Сэймэй была дочерью духа, что заперся в собственном доме и боялся любого упоминания о себе и своей семье. Легенда гласила, что только смерть другого спасёт человека, чьё имя выцарапано на стволе сакуры, но Икеда, как никто, знала, что это лишь байка, которой местные бабки пугали доверчивых детей. Она знала, что сакура расцветает весной, а осенью на стволе вырезают имена тех, кто ещё должен родиться. Воительница присела у ствола дерева и прикрыла глаза. Тьма окутала всё вокруг. Тёплый ветер словно замер, и время остановилось. Такой поразительно пугающей тишины Икеде ещё не доводилось ощущать.

– Милостивая Идзанами, – прошептала охотница, всё дальше погружаясь во тьму, – одари покоем заблудшую душу. Одари покоем безрассудного глупца. Сверши милость и прости его ошибки.

Ветер резким порывом вновь напомнил о себе. Шум ветвей вернулся, они снова закачались над головой Икеды. Она открыла глаза. У её коленей лежал лепесток сакуры, что лучезарно сиял розовыми красками. Имя Сэймэй засверкало розовыми искрами и исчезло, впитавшись в корень дерева. Сакура расцвела. Её ветви свисали, искрясь ярким бликом. Лепестки чарующим веером осыпали землю под свист ветра. Сакура забрала жизнь ещё не рождённой Сэймэй, чтобы дух мужа упокоился с миром.

Икеда неторопливо вернулась в дом, где тишина прерывалась лишь скрипом распахнутых окон. Темно. Мертво. Спокойно. На столе лежала записка, что написана красными чернилами и была столь свежей, что алая капля скатывалась по белому пергаменту: «Покой. Простите меня». Грозные чёрные тучи развеялись, белые облака гуляли по небу, просвечивая сквозь себя яркие лучи солнца. Сакура на вершине осыпала тысячи лепестков, покрывая под собой ещё недавно мрачную землю.

Икеда вернулась в деревню, где местные изумленно глядели в небо. Старик, едва завидев её, подбежал, заикаясь и пытаясь выдавить хоть слово.

– Сакура расцвела! Та-а осенью! – восторженно изумился он, поднимая руки в высоту.

– Это скоро пройдёт, а дух вас больше не побеспокоит. Мои тридцать мон.

Икеда протянула руку, и старик внезапно нахмурился. Он неохотно полез в карман и вытащил тридцать бронзовых монет, словно бусинки, закреплённые на тонкой верёвке.

– Вот. Держи. И… это… спасибо от всей деревни, – пробубнил он, протянув монеты воительнице.

Икеда кивнула, уважительно наклонив амигасу, и вновь ступила на широкую дорогу, усыпанную лепестками сакуры.

Жизнь

Средь гущ и живучих земель,

Топчет землю костлявая мгла.

Несёт она горе и смерть,

Чтобы новая жизнь возросла.

Боятся её все до боли,

И лишь мудрый откроет глаза:

«Наберитесь-ка силы и воли,

Смерть не приходит одна».

Жёлтые соцветия токкобана цвели девять месяцев в году и лишь зимой прятались от наступающих холодов. Всё поле было усыпано их жёлтыми лепестками, которые на вечернем закате создавали чарующий эффект. Идя по тропе вдоль бесконечных жёлтых полей, Икеда стала замечать, как цветки токкобана плавно увядают один за другим. Цветы чернели, а резкий запах, вызывающий тошноту, словно отпугивал от дальнейшего пути. Охотница вышла с опушки леса, и омерзительно отталкивающее зрелище открылось её глазам. Чёрное мрачное поле, покрытое скверно пахнущей гнилью, словно сама смерть пронеслась по этим цветам. Одинокие дома, стоявшие у дороги, были брошены, а вдоль их крыльца виднелись ровные, застывшие капли крови. Икеда двинулась дальше по тропе. Она сохраняла хладнокровие, но всё же иногда внимательно осматривалась по сторонам. Тропа прерывалась на одинокой таверне, что напоминала скромный храм с высокими колоннами. На входе висела табличка: «В обуви не входить», и действительно, прямо у самого порога стояли десяток башмаков. Икеда разулась и вошла в просторный зал, разделённый на маленькие комнаты тонкими перегородками. Пол был тёплый, согретый паром горячего чая и выпечки. В углу подальше сидели те, кто избрал что-то более прохладное и крепкое. По всему залу были аккуратно расставлены низкие столики, идеально вычищенные и упорядоченные, всё как любила Икеда. Она присела за один из них, положив амигасу рядом, и к ней в ту же секунду подбежал седой мужчина, который дружелюбно улыбался, должно быть, каждому вошедшему в его таверну.

– Добро пожаловать, госпожа-а… – протяжно поздоровался он, желая услышать имя гостьи.

– Мосина, – уверенно ответила воительница, – Мосина Икеда.

– Добро пожаловать, госпожа Мосина. Чего желаете? Могу предложить вам мятный чай – успокаивает с дороги.

– Для начала ответь мне на вопрос, – Икеда достала из рукава монету и звонко подкинула старцу. – Что тревожит злого духа с полей?

Старец довольно улыбался, пока рассматривал медную монету, но, услышав вопрос, резко сменился в лице. Он наклонился ближе, прикрываясь от любопытных глаз, что отвлеклись от мирного чаепития.

– Дух этот жесток. Убивает всякого без разбора, без жалости. Досюда пока не добрался, но, боюсь, и к нам скоро сила нечистая нагрянет.

– Что произошло?

– Семья жила в поселении неподалеку. Вот только беда на них свалилась. Дети и жена в одну ночь умерли, только муж жив и остался. Твердил он, что отравились ягодами, да мало ему кто верил, но и обвинять никто не решился. После этого люди умирать и начали. Поля чернеть, а ночью вой невыносимый, полный боли. На всю округу слышно.

– Где мне найти этого мужа?

Старец изумился, широко выпучив глаза. Он вновь покачал головой, краем глаза оглядываясь по сторонам.

– Женился он, на красавице молодой, едва семью успел похоронить, тут же под новую юбку прыгнул и переехал с ней в соседнее поселение, что к северу.

– Как его имя?

Старец призадумался и зашипел, словно имя вертелось у него на языке.

– Мори Огай.

Икеда задумчиво застыла, всматриваясь в одну точку. Её пронзительный взгляд вызывал у старца нетерпеливое жжение в пятой точке, заставляя его всё время дёргаться.

– Простите, госпожа Мосина, – почтительно обратился он, – а вы по какому поводу интересуетесь?

Икеда плавно подняла глаза, взглянув на любопытного старика.

– Я ловчая.

Старец медленно отдалился назад, выпрямив спину и тяжело сглотнув, дабы сбить наплывший ком в горле. Он вновь гостеприимно улыбнулся и, поднявшись, почтительно поклонился.

– Я принесу вам чаю, отдохните с дороги.

Икеда слегка поклонилась в ответ. Тьма за окном сгущалась. Охотница полночи не смыкала глаз, оперевшись о стенку в углу таверны. Она внимательно вслушивалась в ночные вопли, что эхом проносились вдоль ближайших полей. Вопли были столь протяжными, столь леденящими, полными боли и переваливающей ненависти. Они вызывали свист в ушах, что порой перерастал в головную боль.

С первым лучом солнца Икеда вновь ступила на тропу, свернув на север. Ближайшее поселение, что ей встретилось, было весьма нескромным. Обширные сады, вычищенные улочки и множество цветов токкобана, развешанные на тонких карнизах домов. Здесь жили далеко не бедные люди, и меч за поясом уже мало кого удивлял. Икеда обратила внимание на местную корчму, что находилась в центральном квартале. Большая, обширная, больше напоминающая императорский зал, и с самого основания до загнутых краёв крыши украшенная жёлтыми венками. Икеда вошла, осмотрев просторное помещение и заметила, как несколько воинов, сложив свои катаны, опустошают чашку за чашкой жгучего саке. Она прошла мимо них и, словно притянув их взгляды за собой, остановилась у стойки. Корчмарь сложил ладони и наклонился ближе, пытаясь взглянуть в глаза Икеде, но широкая амигаса разрушала все его робкие попытки.

– Желаешь выпить, воительница? – спросил он, продолжая неодобрительно пялиться на её шляпу.

Икеда медленно приподняла амигасу, из-под которой открылись чёрные холодные глаза. Корчмарь наконец отдалился от стойки, робко пожимая задрожавшими плечами.

– Я ищу дом. Дом, где живёт Мори Огай.

Корчмарь занервничал ещё больше, то и дело заглядывая Икеде за спину, где воины, внимательно прислушивались к начавшемуся разговору.

– Зачем тебе нужен Мори? – спросил корчмарь.

– Его бывшая жена убивает людей, воет по ночам и превращает ваши жёлтые поля в гнилое пепелище. Я хочу знать почему.

– Мне нравится твой меч! – вдруг вмешался воин, встав из-за стола, – а пользоваться им умеешь или носишь для красоты? У кого ты его украла? Я вижу по рукоятке, что он старше тебя как минимум на два века. Он не мог достаться тебе задаром.

Икеда обернулась. С трёх воинов свисали красные латы, на плечах шёлковые плащи до самых коленей, а на золотистых поясах крепились катаны с дорогой обшивкой. Икеда обнажила половину лезвия, мелькнув катаной в ножнах, и сверкнула тёмной сталью. Все глаза устремились на клинок, очарованные столь искусной работой. Лезвие было настолько тонким, что казалось, способно разрубить волос пополам, а вычурное основание, словно пылало алой медью, которая плавно переходила на украшенную рисунками рукоятку. Для любого воителя было гордостью похвастаться своим оружием, но Икеда старалась отдаляться от лишних вопросов, на которые она сама не знала ответов. Она скрыла лезвие в ножнах, и любопытные взгляды вновь бросились на воительницу.

– Может, ты мне расскажешь, где живет Мори Огай? – спросила она.

– Рассказать тебе? А с чего вдруг? – съязвил воин. – Я живу здесь довольно долго и знаю каждого, кто входит и выходит из моего селения, но тебя я вижу впервые. Бродишь здесь, почему-то интересуешься всякими сумасшедшими женщинами, что пожирают мирных людей. Меня это злит, – оскалив зубы, прошипел он.

– Так, может, выпьешь чаю вместо саке.

Воины вульгарно захохотали.

– А ты, я смотрю, шутница. Тогда такая дорогая игрушка тебе тем более ни к чему.

Вояка положил ладонь на рукоятку своего меча и фальшиво ухмыльнулся.

– Ц-ц-ц, – зацыкала Икеда, покручивая головой. – Если вытащишь лезвие из ножен, то останешься без меча.

Воин сжал зубы и потянул за рукоять. Икеда в тот же миг, словно вихрь, совершила выпад вперёд, обнажила катану и резким ударом, снесла лезвие его меча, будто это засохшая ветка. Лезвие сломалось напополам и, сверкнув хрустальным серебром, вылетело прямо из рук воина, оставшись торчать в стене. Икеда плавно выпрямилась и спрятала свою катану в ножны, приподняв чёрные глаза. Воины испуганно попятились назад, тут же убрав ладони со своих мечей. Вояка застыл, поражённый такой скоростью и мастерством. Его губы дрожали, и он был даже не в состоянии опустить сломанный клинок.

– Это… это невозможно, – напуганно обомлел воин.

– Говори, где живет Мори Огай, иначе я лишу тебя не только меча.

Воин дрожал, нервно покачивая головой, но всё же собрался, медленно опустив дрожащие руки.

– На окраине, напротив садового храма.

Икеда поправила амигасу, почтительно поклонившись, и оставила воинов наедине с пугающим изумлением.

Высокий двухэтажный дом был достаточно украшенным и большим, чтобы привлечь внимание. Напротив него виднелся изумительной красоты сад, из которого под ноги прилетали лепестки всех колоритов. Икеда постучала. Дверь слегка приоткрылась, и из нее выглянула молодая девушка. Она с любопытством глядела на гостью и не говорила ни слова, её круглые глаза и улыбчивое молчание напоминали поведение маленького ребёнка.

– Мне нужен Мори Огай, – ответила Икеда на немое молчание.

Девушка не отреагировала, всё также продолжая пялиться, но воительница сохраняла железное терпение и не сводила глаз в ответ.

– Кто там!? – послышался суровый мужской голос.

Дверь раскрылась полностью, и на пороге появился высокий мужчина с завязанным на затылке хвостом. Своей манерностью он напоминал отвязного моряка или воина, некогда ушедшего на покой. Длинный халат с подвязками, вычурное ожерелье на шее и молчаливая жена, что вдоволь насмотревшись на нового гостя, равнодушно отвела взгляд.

– Что тебе нужно? – спросил он, сузив глаза.

– Мори Огай.

– Это я. У тебя ко мне дело?

Икеда едва заметно кивнула.

– Ладно, проходи.

Она вошла в просторный зал со светлым полом и бежевыми коврами на стенах. Весьма нескромно и весьма богато.

– Так что тебя привело? – спросил Мори, присев в покачивающийся стул.

– Твоя бывшая жена, – тут же ответила охотница.

Мори не проявил никого энтузиазма, лишь расслаблено пожал плечами, словно слова воительницы пролетели мимо него.

– Расскажи мне о ней. Я хочу знать, что её гложет.

Мори замер, с возмущением взглянув на Икеду.

– Гложет? Я думаю, дело не в этом. Её звали Сибо, и ещё живой она была исключительно злобной и отвратительной женщиной. Не удивлён, что она и после смерти не даёт людям покоя. Но ответь мне на один нескромный вопрос. Какого хрена интересуешься?