Три тысячелетия секретных служб мира. Заказчики и исполнители тайных миссий и операций
- -
- 100%
- +
Санджар, как здравомыслящий смертный, был убежден этим посланием. Согласованность действия кинжала и письма произвела на него такое сильное впечатление, что он перестал бороться с распространяющейся властью и влиянием исмаилитов. В дальнейшем его правление стало периодом наибольшего процветания для Хасана, который таким образом «основал секту на софистике и государство на убийстве». Растущий страх перед сектой вылился в любопытный результат в виде защиты отдельных ассасинов, которые попадали в плен. Им редко назначались суровые наказания, а отважный князь или судья, осмелившийся приговорить исмаилита к пыткам и смерти, почти наверняка подписывал себе смертный приговор. Их соседи в основном пытались успокоить и образумить ассасинов, и ни один из них не чувствовал себя достаточно хорошо организованным, чтобы сдерживать их ответными ударами, столь же ловкими и подлыми, как те, которым они были обучены.
Среди запуганных были некоторые князья, контролировавшие ключевые крепости, которые повелитель ассасинов приказал сдать ему. Опасаясь ответить отказом, они не в меньшей степени боялись заселения своих крепостей ассасинами. И вот, придя к отчаянному решению, они собрали всех своих людей и, практически за одну ночь, сровняли эти крепости с землей.
При жизни Хасан ибн Саббах заставил свою идею работать на него, пока его тайная власть, подобно жуткой тени, не распространилась от Северной Персии до Средиземноморского побережья. Его последователи процветали не только в Персии; они также вступили во владение исмаилитскими и другими крепостями в Сирии, где доминировали как полунезависимые персидские колонии и где они вступили в контакт с армиями европейских крестоносцев, на которых оказали значительное влияние. Хасан заимствовал свое учение из Греции и Египта, Персии и Палестины. Его агенты, как и другие апостолы исмаилитов, обучались в Доме Науки в Каире. Но методы руководства и обучения были исключительно его собственными; и только спустя некоторое время после его смерти основанная им секта выродилась из фанатиков в профессиональных убийц с заранее установленным прейскурантом цен или точно оговоренными гонорарами и платежами.
Неоднократно подчеркивалось, что христианские рыцарские ордена многим обязаны нечестивому братству Хасана. Тамплиерам, еще до того, как их высокомерие было унижено, а их богатство соблазнило Филиппа Красивого и его ставленника, папу Климента V, приписывалось подражание секте исмаилитов во многих деталях; и, несмотря на ложные обвинения и злонамеренные слухи, которые способствовали падению тамплиеров в 1313 году, сравнение общего управления обоих орденов – хотя они некоторое время были противниками в Сирии – показывает многое из того, в чем они были фактически идентичны.
Ассасинам также было суждено пасть под натиском и военной хитростью более могущественной державы, которая жаждала их богатства. Монгольские завоеватели Персии в 1256 году брали крепости исмаилитов одну за другой, пока не подошли к неприступной крепости Аламут, спроектированной выдающимся военным инженером, чтобы выдержать любую осаду. Согласно легенде, Хасан ибн Саббах в 1091 году приобрел крепость путем искусных переговоров, посетив ее в качестве своего собственного шпиона и определив «несравненную неприступность» положения крепости в долине к югу от Каспия. И с тех пор он никогда не покидал Аламут, в безопасности восседая там на троне и возделывая свой «тайный сад», окруженный преданными хашшашинами, пока не умер тридцать четыре года спустя.
Его последним преемником в Аламуте стал некий Рукнеддин, который пренебрег приказом уничтожить всех монгольских военачальников. Он снова совершил грубый просчет, попав в руки монголов, и, будучи запуганным заложником, приказал своему сопротивляющемуся гарнизону сдаться. Вскоре после этого Аламут оставили в обмен на жизнь предводителя ассасинов, который был убит по приказу великого хана. Итак, мы подходим к завоеваниям монголов и видим, что они оказались на редкость хорошо информированы благодаря систематическому использованию своих шпионов. Несомненно, они знали все о несокрушимости Аламута и тем не менее обнаружили в характере последнего, негероического владыки один существенный изъян.
Глава 7
Современные шпионы из средневековой Азии
В 1238 году приказ, изданный монгольским правителем на границах Китая, снизил цены на рыбу на рынках Англии – за шиллинг можно было купить сорок – пятьдесят штук селедок. По крайней мере отчасти, это явилось подлинным результатом деятельности секретной службы. В своей невероятно эффективной разведывательной системе монгольские завоеватели использовали не только шпионов, но и пропагандистов и стали пионерами в этой «атаке на тыл», нацеленной на гражданское сознание, которое заново изобрели в 1914 году, после начала войны. По словам Матфея Парижского, жители Готии – Швеции – Фрисландии, из-за растущего страха перед приближающимися татарами, в 1238 году не могли, как обычно, отправлять свои корабли на промысел сельди у берегов Англии; а поскольку экспорт отсутствовал, английский рынок оказался переполнен. Страх, распространившийся среди шведов, был оправданным, но сильно преждевременным. Поскольку мы теперь знаем о монгольских методах подготовки к нападению и завоеванию гораздо больше, чем это было известно в Западной Европе шестьсот лет назад, то очевидно, что агенты командующих азиатскими армиями находились далеко впереди фактического вторжения, создавая «дымовую завесу» устрашающей пропаганды. Говорят, что сами агенты были в основном русскими. Только к 1241 году монгольский полководец Субэдэй приготовился начать наступление на Венгрию, народ которой являлся единственной ветвью тюрко-монгольской расы, все еще остававшейся вне власти преемников Чингисхана. И после трех лет страха жители Готии и Фрисландии, вероятно, устали от собственного страха и снова занялись рыболовством.
Вторжение в Центральную Европу оставалось в планах Субэдэя почти двадцать лет. Весной 1221 года, с разрешения своего владыки, Чингисхана, Субэдэй и его столь же успешный соратник военачальник Чепе-Нойон продвинулись на юг России до самого бассейна реки Донец. «Повсюду установили они стабильную военную и гражданскую администрацию. Кроме того, они организовали сложную систему осведомителей для выявления слабых мест и соперничества в Европе. Они обнаружили, что венецианцы вполне готовы пожертвовать интересами христианской Европы, чтобы получить преимущество над своими главными торговыми соперниками, генуэзцами. В обмен на помощь монголов в вытеснении генуэзских торговых факторий в Крыму венецианцы действовали как часть разведывательной службы монголов». Но два года спустя Чингисхан был вынужден отозвать и Субэдэя, и Чепе. Они вернулись в Азию через северную оконечность Каспия, и когда в 1227 году Чингисхан умер, программа завоевания Европы была отложена на неопределенный срок.
Молодой государственный деятель империи Кин, после того как войска Чингисхана захватили это богатое государство, сказал ему: «Ты завоевал великую империю, сидя в седле. Но так ты не сможешь управлять ею». Чингисхан велел казнить всех тех своекорыстных и подлых дезертиров, которые покинули идущую ко дну династию Кин, считая, что он никогда не сможет положиться на них, но Елюй Чуцая пощадили, и Чингисхан пригласил его присоединиться к нему в управлении недавно обретенным огромным царством. Впоследствии мудрый совет китайского государственного деятеля оказался столь же жизненно важным для монгольской стабильности, как необходимы были блестящая стратегия командующих или точность военной разведки для монгольских побед.
Угэдэй, третий сын Чингисхана, которого он назначил своим преемником, прислушался к совету Елюй Чуцая, который придавал политике империи китайский характер и препятствовал европейским экспедициям. Но Субэдэя нельзя было сдерживать вечно. «Его сеть шпионов и пропагандистов» готовила почву для эффектного вторжения на Запад, тогда как папу отговорили от какого-либо своевременного объявления Священной войны, использовав нелепую надежду на массовое обращение монголов в римско-католическую веру – надежду, основанную на сообщениях, будто значительное число азиатских захватчиков уже являются христианами несторианского толка. Субэдэй собрал воедино именно ту силу, которая, по его расчетам, ему понадобится, и был настолько хорошо информирован, что знал, как потянуть за веревочки, на которых плясали королевские марионетки западной цивилизации. Император Фридрих II, по-видимому, не позаботился о том, чтобы помочь остановить захлестывающую азиатскую волну, в то время как мелкие князья Центральной Европы оставались в основном безразличны к непобедимому сочетанию плана и метода, с помощью которого монголы намеревались их уничтожить.
Было подсчитано, что вторгшихся монголов было немногим более 100 тысяч воинов. Возможно, в поход отправилось 150 тысяч человек, но они понесли потери в сражениях, плюс произошли различные другие вычеты для защиты линий связи с Азией. Таким образом, Субэдэя в его походе через Польшу и Венгрию сопровождали едва ли две трети первоначальной армии. Монгольская шпионская система сообщала о численном превосходстве армий Центральной Европы и точно оценивала их слабую мобильность, разведку и военное руководство. Без подобной надежной оценки такой выдающийся командир, как Субэдэй, никогда не отважился бы рискнуть расстояниями и физическими возможностями своих воинов.
Однако монголы, несмотря на численное превосходство противника, 9 апреля 1241 года атаковали армию герцога Генриха Силезского, почти полностью уничтожив ее и предотвратив соединение с войсками Вацлава Богемского, находившимися в одном дне пути на юг. После Лигница, повествует Гиббон, монголы наполнили девять мешков правыми ушами убитых. А 10 апреля – уже на следующий день – Субэдэй и его номинальный начальник хан Батый пресекли их стратегическое отступление, снова переправились ночью через реку Шайо и напали на короля Белу IV и его венгров, немцев, хорватов и французских добровольцев – с фронта, фланга и тыла – и полностью разгромили их. Бела бежал, но 70 тысяч его рыцарей и воинов остались лежать на поле боя убитыми. Невозможно отмахнуться от идеального расчета времени этих опустошительных боевых действий, как от счастливой случайности.
Наблюдения Карпини
Летописец Карпини повествует о скорости, беззвучности и недостижимом совершенстве перестроений монгольских эскадронов, осуществляемых при помощи черно-белых сигнальных флагов. Нам известно об их необычайно «современных» новшествах в шпионаже и пропаганде, разведке и курьерской службе. Если, таким образом, непобедимый Субэдэй и его коллега Кайду синхронизировали свои сокрушительные удары с целью нанести их в следующие друг за другом дни – 9 и 10 апреля, – мы можем с уверенностью предположить, что эти азиатские командиры XIII века обладали уникальной системой связи, не замеченной даже наиболее бдительными европейскими наблюдателями и поэтому потерянной для сохранившихся летописей монгольских триумфов на поле боя. Как своего рода посол мира и духовный посланник, брат Карпини был отправлен ко двору монгольского хана вскоре после ужасающего нашествия 1239–1242 годов, дабы убедить азиатских завоевателей прекратить истреблять христиан. Карпини, отважный и рьяный человек, инстинктивно прибегнул к талантам первоклассного шпиона. Он вернулся на Запад с исчерпывающими докладами о «татарах» и их вооруженной силе и призвал всех правителей Европы заимствовать новые и более эффективные военные методы монголов.
С безопасного интервала в семь столетий критики аплодируют монгольским нововведениям, которые сделали Чингисхана и его военачальников непобедимыми. Синхронное уничтожение армий во главе с Генрихом Силезским и Белой Венгерским остается загадкой военной науки, но едва ли более непостижимой, чем способность Субэдэя переместить свой авангард за три дня – с 12 по 15 марта – на расстояние около 180 миль через враждебную, все еще покрытую глубоким снегом страну. Мобильность являлась неизменной характеристикой монгольских контингентов и решающей основой стратегии почти во всех монгольских кампаниях. Чингисхан, по-видимому, на века опередил свое время в обеспечении быстрой связи и в качестве средства получения новостей о чрезвычайных ситуациях и важных депеш из самых отдаленных точек своего обширного царства. Он разработал систему почтовых станций, или ямов, которая достигла состояния наиболее эффективного функционирования в царствование Хубилай-хана. Для одиночного почтового курьера путешествие в 1500 миль за десять дней было не редким рекордом. Курьеры скакали галопом, меняя лошадей каждые 25–30 миль. Марко Поло обнаружил конюшни в 25 милях друг от друга, с четырьмя сотнями лошадей на одних станциях и двумя сотнями на других. «Если бы в один из этих домов приехал даже король, он нашел бы себе достойное пристанище».
Имея 10 тысяч таких конюшен на ямах, усеивающих новые военные дороги и старые караванные пути Азии, и парк в 300 тысяч лошадей, неудивительно, что верховный хан постоянно был в курсе событий. Гонец с депешами для хана покрывал 150 миль в день без отдыха, имел преимущество перед всеми другими путешественниками, ему моментально уделялось внимание и предоставлялась лучшая лошадь на станции. На каждой почтовой станции имелся чиновник, который отмечал время прибытия и отбытия курьеров. Марко Поло вернулся в Европу с убеждением, что, «когда есть срочная необходимость, найдутся почтовые курьеры, которые покроют 200 или 250 миль за день и столько же за ночь», что находится за пределами физических возможностей. «Такие курьеры, – писал венецианец, – высоко ценятся; и они никогда не смогли бы этого сделать, не стягивай они живот, голову и грудь прочными повязками».
Монгольская секретная служба
Требование к скорости сообщения, точности и своевременности доставки информации напрямую привело к созданию секретной службы, в которую монголы привнесли изрядную долю своей интуитивной хитрости. Мы даже узнаем, что Субэдэй дебютировал в летописи монгольского завоевания с применением шпионских ухищрений. Он подъезжал к татарскому лагерю, объяснял, что покинул монгольского хана и надеется присоединиться к их клану. Он был так убедителен, что заставлял татар поверить, будто их монгольских врагов нет поблизости; поэтому они были совершенно не готовы, когда на них обрушивалась основная масса спутников Субэдэя. Эта уловка, похоже, срабатывала снова и снова – монгольских агентов посылали вперед, дабы выдать себя за дезертиров и пожаловаться на жестокое обращение, одновременно создавая «дымовую завесу» ложной разведки.
Золотой император Китая неблагоразумно попросил у Чингисхана помощи в его постоянной войне с древней династией Сун в Южном Китае. Чепе-Нойон, «с его слабостью носить соболиные сапоги», был послан с отрядом кавалерии сражаться вместе с китайцами, внимательно присматриваясь к богатствам их земли. Вскоре после возвращения этой шпионской экспедиции Чингисхан начал готовиться к вторжению в Китай, своей первой попытке захватить цивилизованную державу с превосходящими оборонительными силами. Но и в этот раз он начал свою кампанию с отправки за Великую стену отряда шпионов и разведчиков, которые должны были «захватить и доставить информаторов». Шпионаж и хитрость сыграли крайне важную роль в завоевании монголами Китая. Однажды Чепе сделал вид, будто бросает свой обоз, но развернулся и быстро поскакал назад, дабы сокрушить китайский гарнизон, который высыпал из надежно укрепленного города, чтобы разграбить повозки, припасы и другие узаконенные военные трофеи.
В том же 1214 году Субэдэя откомандировали с приказом изучить ситуацию в Северном Китае. На несколько месяцев молодой талантливый командир фактически исчез, не посылая ничего, кроме случайных рутинных отчетов о состоянии своих лошадей. Однако, когда вернулся, он привез с собой изъявление покорности Кореи. Не встретив никаких серьезных препятствий, он продолжал двигаться вперед – как позднее делал в Европе, – пока не обнаружил и не покорил новую страну. Всюду, где наступала монгольская армия, она брала с собой переводчиков, «мандаринов для управления захваченными районами» и торговцев, которых можно было использовать в качестве шпионов. Эти торговцы, скорее всего, были неопределенного вида массой, набранной из многих национальностей. Когда конная орда Чингисхана устремлялась к Китаю или странам ислама, перед каждой колонной выставлялся заслон из стрелков и разведчиков, в то время как впереди них, по двое или по трое, шли купцы-шпионы, старательно выискивавшие любого рода информацию.
Помимо торговцев, действовавших в качестве шпионов, – или шпионов, выдававших себя за купцов, – в монгольских войсках имелось множество наемников, набранных из всех уголков Европы и Азии. Слава о монгольских завоеваниях неуклонно увеличивала число авантюристов, жаждущих найти удачу в рядах вечно победоносных; и разведывательной системе вменялось в обязанность получать от этого многоязычного потока рекрутов сокровенные сведения обо всех землях и народах. Иностранцы, отличившиеся в военном деле, поступали на службу к военачальникам Чингисхана или его преемников. После оккупации Венгрии князь Батый и Субэдэй отправили экспедицию с целью опустошить Австрию, что было сделано с монгольской основательностью. Этой экспедицией командовал английский рыцарь-тамплиер, достигший высокого ранга в армии азиатского императора.
Чингисхан, как человек, привыкший пользоваться военной секретной службой, понимал не только ценность, но также и опасность шпионажа и жестоко расправлялся с теми, кто был уличен в шпионаже за его войсками. Яса стала сводом монгольских законов Чингисхана, сочетавшим его собственную волю с наиболее целесообразными из племенных обычаев; и двадцать первая из двадцати двух заповедей Ясы, которую Петис де ла Круа получил от персидских и других летописцев, гласила: «Шпионы, лжесвидетели, все люди, предающиеся гнусным порокам, и черные колдуны приговариваются к смерти». Тем не менее в установленном плане вторжения, которому монгольские военачальники следовали с неизменным успехом вплоть до 1270 года, когда мамлюки остановили их наступление на Египет, второй предписанной обязанностью была засылка шпионов и захват осведомителей, которых должно было допросить и заставить выдать информацию, которую необходимо сверить с донесениями шпионов.
Считается, что монголы первыми продемонстрировали европейцам смертоносное применение пороха и популяризировали китайское изобретение бумаги, которое с тех пор значительно облегчило разрыв мирных договоров. Дальнейшее внедрение их эффективной военной секретной службы, разведки и связи с войсками стало примером, который не скоро пробился в тупые воинственные черепа западных лидеров и королей. Но позже мы обнаружим, какое огромное влияние это оказало на тех потомков монголов, которые правили своими державами, используя большое количество шпионов и несметные богатства, как Великие Моголы.
Глава 8
Предательства – духовные и мирские
Нет необходимости в особой ловкости или скрытности, если ваши противники доверчивы и наивны; а некоторые духовные, военные и даже политические деятели во времена Никколо Макиавелли обладали едва ли не сверхъестественной наивностью. Марион Кроуфорд в своих «Очерках из венецианской истории» отмечает, что это была эпоха, в которой гарантии личной безопасности всегда представлялись прелюдией к политическому убийству. И он был поражен, что люди упорно полагались на веру в подобные обещания. Гарантии личной безопасности являлись вкладом эпохи рыцарства в эпоху беззастенчивых махинаций; злоупотребление ими не было чем-то особенным для венецианской или итальянской секретных служб, и в начале XV века это злоупотребление уже сделалось столь же обычным механизмом похищения или предательства, как стилет и отравленная чаша являются инструментами личной мести или средства для ускоренного получения наследства.
Яна Гуса, чешского ученого, ректора Пражского университета, заманили на Констанцский собор (1414–1418 гг.) под обещание гарантий личной безопасности. Поскольку его подозревали в гнусных ересях, его оппоненты с самого начала были уверены, что нарушат свое слово и будут освобождены от сего греха, если упрямство обвиняемого можно будет исправить сожжением на костре. Грех Гуса заключался в том, что он рискнул – примерно в 1396 году – прочесть серию лекций, основанных на доктринах великого оксфордского преподавателя Уиклифа. Гус предстал перед судом в Констанце, и ему велели отречься от некоторых своих убеждений. Когда он отказался, не будучи убежден в своей ошибке, его предупредили, что его долг – повиноваться и отречься, независимо от своих убеждений. А поскольку он продолжал настаивать на своем, его осудили и передали в руки светской власти – удобное средство, которое спасло церковь от исполнения смертельного приговора, – и сожгли на костре как еретика.
Гус, мудрый человек, должно быть, с подозрением относился к честности ортодоксов – иначе он не потребовал бы гарантий личной безопасности, – тем не менее пал жертвой изменчивости совести, подрывавшей тогда дух христианского мира. Ловушка, расставленная для него, была утыкана особо острыми зубьями, поскольку личную безопасность обещал сам император Сигизмунд, и, откажись Гус поверить монарху на слово, его обвинили бы в lese-majeste – «оскорблении его величества» – и, возможно, в гнусной мирской ереси, называемой государственной изменой.
Сигизмунд, тиранический правитель Священной Римской империи, на Констанцском соборе поступил по-своему. Он заставил присутствовать на нем папу Иоанна XXIII и даже не потрудился пообещать ему безопасность. Святой отец неохотно отправился навстречу своей гибели, сопровождаемый, как свидетельствуют записи, тем, кто знал его еще до того, как он стал папой, Козимо Медичи, дедом Лоренцо Великолепного, который приехал в Констанц «с риском для жизни, дабы помочь защитить его; и был вынужден переодеться и бежать, когда собор низложил папу Иоанна и заключил его в тюрьму». В следующем (1416) году собор продолжил выполнение возложенной на него задачи по воссоединению христианских народов, предав сожжению соратника Гуса – Иеронима Пражского. И этот произвол, вкупе с предательством и мученичеством Гуса, спровоцировал восстание в Богемии, которое важно для нас тем, что стало первой из жестоких религиозных войн, побудивших христиан к шпионажу, убийствам и всем формам предательства, нетерпимости и очернения друг друга во всех частях мира на протяжении трех столетий.
В этот период не следует искать свидетельств деятельности секретной службы и шпионских интриг. Шпионы и убийцы, двурушники и коварные обманщики маршируют в колонне по четыре по длинным подиумам династических, религиозных или политических махинаций. Гораздо более трудной задачей является поиск великодушия и бескорыстных мотивов, любого вида патриотизма или следов простой честности. И в этом зачастую помогает секретная служба. Мысли и труды Макиавелли охватывают как раз данный период и дают нам имя, которое ложно стоит за личной хитростью и безжалостным эгоизмом. Но достойный флорентиец систематизировал все эти коварные символы веры, после чего с ним расправились самым жестоким образом. Опрометчивый заговор двух «легкомысленных молодых людей», Босколи и Каппони, привел к безвременной политической кончине Макиавелли. Его даже подвергли пыткам и слегка покалечили на дыбе, после чего он удалился в муки литературного сочинительства и создал шедевр – не об отмене пыток, а о более искусном их применении к тем, кому это необходимо.
Его родная Флоренция пережила опустошительную эпидемию чумы 1629 года, «свирепствовавшую с жестокой силой в течение многих месяцев», и стала свидетелем нововведения – своего рода санитарной секретной службы. Поскольку во время чрезвычайного положения была учреждена «коллегия здравоохранения» и ее члены требовали соблюдения санитарных норм даже от обитателей мужских и женских монастырей, церковь решила осудить санитарные правила как нечестивые. В конечном счете членам коллегии пришлось принять епитимью; в то время как доминиканские братья воспользовались эпидемией, чтобы организовать своего рода поголовный шпионаж, выпытывая обо всех домашних проблемах и добавляя общественное негодование к страданиям пораженного чумою города. Даже некоторым мудрым и набожным флорентийцам было трудно отличить одну чуму от другой.
Глава 9
Церковь и государство
Средневековые церковники, которые должны были держать свой ум настроенным на претенциозные мелочи доктрины и ритуала, нашли естественный выход для своей чрезмерной проницательности в стратегии и управлении секретной службой. На протяжении всех этих столетий мы обнаруживаем священников, искусно управляющих шпионами и светскими интриганами, до тех пор, пока разоблаченные священники и другие рецидивисты от религии не проявятся в качестве опытных практиков среди бригад дипломатических агентов, полицейских шпионов и политических заговорщиков эпохи французской революции. Тем не менее почти любой человек, обладающий крепкой психикой, дабы освободить свою совесть от смирительной рубашки религиозных обетов, или достаточной независимостью духа, чтобы избежать конформизма, может подыскать себе какую-либо ветвь секретной службы в такие неспокойные времена.