Три тысячелетия секретных служб мира. Заказчики и исполнители тайных миссий и операций

Красс и парфянские выстрелы

Тайные агенты-разведчики Красса, когда не находились в поиске пожаров, в основном занимались сбором доказательств, которые Красс мог использовать в судах. Он защищал самых разных клиентов и выигрывал дела, будучи подготовленным и имея на руках факты, тогда как многие более выдающиеся оппоненты не могли противопоставить ему ничего, кроме красноречивых заявлений или личных оскорблений. Таким образом, Красс сделался не только плутократом, но и своего рода тайной властью. Он навязывал займы нужным людям. Он оказывал все большее влияние на тех, кто нуждался в его юридических услугах, источниках информации или ссудах золотом. Установив свою репутацию в каждом сомнительном квартале Рима, он обнаружил, что теперь ему стало проще вербовать шпионов, агентов и ренегатов-информаторов, которые помогали укреплять его разведывательную систему; и чем больше инсайдерской информации они ему приносили, тем обильнее становились его многочисленные доходы.

Мы не можем позволить себе следовать тем хитроумным схемам, которые вернули его в политику и позволили стать консулом. Вторым консулом стал Помпей. Они с Крассом по-прежнему находились в непримиримой вражде, однако при всей своей обоюдной ненависти еще больше они ненавидели конституцию Суллы и объединились, дабы стереть ее принципиальные положения, не предлагая Риму взамен ничего нового. Основной частью политической философии и политического метода Красса было приобретение народной поддержки путем щедрых расходов, предпочтительно из общественной казны, но, при необходимости, и из своего собственного кошелька. В 67 году до н. э. закон Авла Габиния предписывал Помпею истребить пиратов, которые в то время стали столь многочисленны и дерзки, что фактически душили римскую торговлю. Благодаря быстрому успеху в борьбе с этим сбродом, законом Манилия Помпею было поручено командовать сопротивлением Митридату.

Красс плел интриги против назначения своего соперника на две столь выдающиеся миссии. Но Помпей сражался, участвовал в военных кампаниях и почти семь лет находился вдали от Рима. И Красс обнаружил, что просторное поле деятельности высветилось для него одного. Именно в этот период его плутократического успеха к нему присоединился Юлий Цезарь, сначала в качестве помощника, а затем и «компаньона». И даже «Истории великих людей» признают, что именно деньги Красса и его методы достижения успеха, его шпионы, доносчики и клоака из щедро субсидируемого сброда обеспечили распутному, экстравагантному молодому патрицию лестницу, по которой он поднялся к потенциальной диктатуре.

И Красса, и Цезаря обвиняли в причастности к заговорам Катилины. Но наши знания об этих знаменитых заговорах слишком фрагментарны, чтобы указать, где Красс опасно балансировал. Несомненно, что сам он был хорошо информирован и добровольно выдал Цицерону некоторые сведения относительно явных планов бунтовщиков. Однако он убедился, что его разоблачения запоздали и оказались практически бесполезными. Ходили слухи, будто он закутался в плащ и глубокой ночью явился к Цицерону с анонимным письмом, которое, по его словам, он только что получил, – письмом, в котором его предупреждали о необходимости покинуть Рим в день заранее намеченного мятежа. Если такое письмо действительно попало от Красса к Цицерону, то его, вероятно, написал один из бывших агентов. Своей показной бдительностью Красс стремился застраховать себя от серьезных обвинений на тот случай, если заговорщики потерпят неудачу; однако он не сделал ничего такого, что могло бы серьезно повредить его тайным отношениям с Катилиной и его сообщниками в случае их успеха.

Цицерон, консул в 63 году до н. э., проявил свойственное ему благоразумие, когда воздержался от обвинения в государственной измене Красса, чьи пальцы дергали самые действенные струны и чьи ловкие субсидии наполняли каждый кошелек. Доносчик Тарквиний во время допроса в римском Сенате принялся давать показания, изобличающие Красса. Но тут же по залу прокатилась волна негодования. Десятки сенаторов задолжали Крассу деньги, и все они начали кричать «лжесвидетель», напрягая свои голосовые связки в соответствии с той степенью, в каком состоянии находился их кредит. После чего Цицерон отправил доносчика в тюрьму, не дав ему возможности продолжить свои показания. Считалось, что знаменитый оратор прощупывал настроения в своей собственной партии, привлекая подобные свидетельства, и что он уклонился от прямого обвинения Красса, когда почувствовал недовольство.

Следующий год будоражил умы политиков новой и более опасной угрозой, поскольку великий Помпей объявил, что ведет свои легионы домой. «Ни Красс, ни Цезарь, с одной стороны, ни Катул, ни Катон, с другой, не чувствовали, что их головы прочно держатся на плечах». Каждый амбициозный заговорщик и демагог плел интриги против Помпея в его отсутствие. Однако Красс, как обычно, не потерял голову и использовал свою прозорливость, дабы не допустить союза Помпея с Цицероном. Этого он добился лично и без помощи шпионов, превознося Цицерона и одновременно скармливая Помпею еще более хвалебные панегирики с блестящей убедительностью искусного оратора. Не только римский полководец верил в важность ораторского искусства; так что постепенно Помпей пришел к вынужденному согласию и объединил свои силы с Крассом и Цезарем, которые тогда нуждались в нем гораздо больше, чем он в них.

Цезарь был по уши в долгу перед Крассом. Как народный герой, он разбрасывал огромные суммы и устраивал самые роскошные празднества и развлечения. Совместно с Помпеем, он и Красс договорились о том, чтобы последний поторговался и приобрел себе за огромную цену весьма ценный пост на Востоке. Лукулл победоносно вторгся в Понт, а Помпей достиг вершин своей военной славы, завершив «разграбление Армении». Память о собственных талантах полководца побудила Красса найти некий новый, процветающий уголок Азии и перевести его движимые активы на свой счет. Таким образом, мы подошли к одному из самых странных парадоксов, освещающих это далекое свидетельство достижений секретной службы. Красс, несмотря на свое громадное состояние, по-прежнему оставался алчным и стремился затмить Рим, рискуя собственной жизнью в далеких краях, где можно было нажить еще одно состояние. Он в прямом смысле сколотил свое состояние на шпионаже и разведывательных ресурсах и порой проявлял себя искусным заговорщиком и политическим интриганом. Несмотря на все эти события, он продолжал отодвигать момент, когда он облачится в тогу завоевателя. Военная разведка значила для него меньше, чем кулеврина или ружейный кремневый замок, которым оставалось ждать еще столетия до своего изобретения.

Форсировав Евфрат, Красс вторгся в Персию, собираясь осадить и разграбить города, а также атаковать и уничтожать крепкие контингенты копейщиков. Вместо этого его тяжелая пехота встретила только яростное сопротивление парфянских кочевых племен, отважных всадников и смертоносных лучников под руководством монарха в мидийских одеждах. «Парфянский выстрел» был звучным, точным и устрашающим, поскольку парфянский лук был композитным, сделанным из пяти или более роговых пластин, наподобие «рессор кареты». Он выпускал стрелу на огромной скорости с поразительным звенящим звуком.

Марк Красс, как командир легионов, не обладал ни дальновидностью, чтобы предусмотреть опасность, ни отвагой, чтобы своевременно отдать приказ об отступлении ради спасения армии, пожертвовав своей славой в Риме. Поэтому все закончилось в двухдневной бойне, которую историки назвали «битвой» при Каррах. Шатаясь от жары, голодные, измученные и страдающие от жажды, римляне упрямо пробивались сквозь пески, чтобы атаковать врага, которого нельзя было догнать и который окружал их и расстреливал из луков. Двадцать тысяч человек погибло и еще вдвое больше попало в плен, чтобы «отправиться на Восток… в иранское рабство». Что случилось с Крассом, точно не известно. Одна из легенд гласит, что его пленили живым, а затем казнили, залив ему в горло расплавленное золото. Маловероятная любезность парфян, которые никогда не страдали от его ростовщичества!

Шпионы и римские проскрипции

Через девять лет после битвы при Каррах был убит Юлий Цезарь. Год спустя Лепид, Октавий и Марк Антоний встретились на крошечном островке в притоке реки По и после двухдневных раздумий объявили себя триумвирами на следующие пять лет перед десятью легионами. То, что они оставили в секрете, был список из семнадцати действительных или потенциальных противников, подлежащих немедленному умерщвлению. И даже эта троица не подозревала тогда, что «небольшой список» будет расти, пока к этой резне не добавится около трехсот сенаторов и более двух тысяч «капиталистов». В конечном счете в проскрипции триумвиров «занесли… всех представителей старшего поколения, которые достигли каких-либо выдающихся успехов». С внушающим омерзение коварством эта троица военных деспотов предлагала крупную награду за предательство своих противников – зачастую до половины имущества несчастного гражданина, объявленного вне закона, – а затем прикрывала свой корпус доносчиков обещаниями, что любые передачи имущества после казни не будут зафиксированы. Таким образом, внезапная перемена политической судьбы, как в годы кровавого хаоса Мария и Суллы, не привела бы к мести шпиону за его предательство и не обязательно завершилась бы возвращением собственности. Основываясь на низменных принципах тайных козней и при помощи механизма коррупции и коварства, слава императорского Рима была представлена на суд потомков.

Историк Веллей Патеркул писал несколько лет спустя: «Преданность объявленным вне закона проявляли главным образом жены, в некоторой степени вольноотпущенные, крайне редко рабы, и никогда сыновья». Находились сыновья из числа самодеятельных тайных агентов, которые продавали информацию триумвирату. Вот на таком играющем на повышении котировок рынке мстительной алчности и клеветы и родилась римская имперская секретная служба. Октавий, свергнув Антония, учел опыт низложения Юлия Цезаря и не попал в ловушку объявления себя царем. Абсолютная власть и без того принадлежала ему; но он принял титул Август Благословенный – жульнический камуфляж, предложенный «распутным негодяем» Мунацием Планком, который уже опозорил себя, танцуя нагишом перед Клеопатрой. Как только эта чужеземная царица и ее прославленный солдат-любовник были убраны с дороги, а римский Сенат развращен или обессилен, Август сделался значительно «благословеннее», и число интриг и доносов его шпионов пошло на убыль. Наиболее жестоким из его преемников оставалось лишь установить имперский полицейский шпионаж, подобно малярийному туману скрывающему трон от любого побуждения к просвещению и благопристойности.

Любопытный факт, имеющий непосредственное отношение к некоторым правительствам нашего времени, состоит в том, что деятельность политической полиции чудовищно расширялась во времена правления императоров, которых классические историки объединяют для порицания, в то время как под властью Траяна или Марка Аврелия она сокращалась или полностью исчезала. Власть обоих этих великих монархов была абсолютной, что опровергает мнение современников о том, что жестокие полицейские репрессии «неизбежны» при любой форме деспотизма. Многие, не слишком известные цезари полагались на римскую секретную службу, которая опутывала цивилизованный мир, даже тогда, когда римская торговля, римская курьерская служба и римские легионы, наблюдавшие за протяженностью границ, окружали их. Но только в царствование Коммода или Каракаллы мы обнаружим легко узнаваемых предшественников вчерашних русских охранки или ЧК, германского гестапо и итальянской ОВРы сегодняшних дней.

Доносчики, или профессиональные информаторы, нанятые Коммодом, были не только врагами своей страны и «законными убийцами», как замечает Гиббон, но также крайне некомпетентными полицейскими шпионами и охранниками. Единичный заговор Матерна стал свидетелем того, как «рядовой солдат дерзнул выше своего положения» и бросил вызов власти империи в Испании и Галлии, а когда наместники провинций, подчиняясь угрозам императора, были вынуждены наконец предпринять согласованные действия против него, тайно двинулся на Рим. Матерн возглавлял растущую армию, рекрутами которой были такие же, как и он сам, дезертиры, беглые рабы или люди, которых он выпустил из тюрьмы во время своих набегов. В отношении наместников провинций, кое-кто из которых до сих пор оставались его тайными сторонниками, а теперь подстрекались к нападению на него, видя, что его банда вот-вот будет окружена и уничтожена, он с поразительной изобретательностью изменил свой план. Его сторонники рассеялись маленькими партиями, перешли через Альпы и просочились в Италию, дабы вновь собраться в Риме во время распутного празднества Кибелы. Матерн намеревался убить ненавистного ему сына Марка Аврелия и занять освободившийся трон. Его вооруженные до зубов отряды под различным прикрытием были разбросаны по городу. Завтра увидит Коммода заколотым, и великая опасность будет преодолена. Только в самый последний момент «зависть сообщника» помешала осуществиться замыслу Матерна; и никому из орды шпионов Коммода не удалось победить этого античного Робин Гуда.

Последующие царствования ухитрялись обходиться без доносительства; но дух прирожденного доносчика оставался начеку, и плоть его не собиралась слабеть. Переживая время случайных посредственностей и даже выдающихся, облаченных в пурпур личностей, доносчик всегда мог рассчитывать на то, что этот допустимый застой пройдет, и тогда появится какой-нибудь новый садист-полукровка, чтобы снова дать ему работу. Сыновья Септимия Севера, Гета и Каракалла попытались управлять судьбами Рима в тандеме, пока Каракалла не поспособствовал предсказуемому убийству брата. А затем, убив своего брата и угрожая матери, молодой император приказал доносчикам и наемным убийцам заняться всеми «друзьями Геты». Было подсчитано, что под этим «неопределенным термином… погибло около двадцати тысяч человек обоего пола». Гельвий Пертинакс был убит просто из-за каламбура. Кто-то подслушал, как он сказал, что Каракалла, присвоивший имена нескольких покоренных народов, должен был бы добавить к ним имя Гетика, поскольку «получил некоторую выгоду от готов или гетов»; за свое «неуместное остроумие» он был предан смерти. Неудивительно, что имперские шпионы, взращенные на подобной ерунде и получавшие в награду собственность каких-либо несчастных граждан, на которых они донесли, оказались столь неэффективными в борьбе с настоящими заговорщиками.

Римская империя в своих максимальных границах в период правления императора Траяна (98–117 гг.). Политическая секретная служба Рима, как и все другие диктаторские административные организации, простиралась до самых дальних уголков обширных владений западной цивилизации

Существует один мучительный вопрос, касающийся секретной службы имперского Рима, ответ на который автор долго искал. Был ли Иуда Искариот обыкновенным нестойким сторонником, обернувшимся в информатора, или же профессиональным агентом широко распространенной имперской организации? «Тридцать сребреников» не наводят на мысль о тех щедрых вознаграждениях, которые пронырливые доносчики Рима получали от собственности каждой жертвы. Но практически неизменные во времени приемы бдительных правительств – а Тиберий был весьма бдителен – заставляли «шпиона-инсайдера» докладывать о каждом опасном мятеже, убедительно аргументируя, что, сложись о Иисусе Назарянине в Иудее впечатление, которое подразумевает библейская литература, римские власти не оставили бы информацию и предательство на волю вероломной случайности.

В своем великолепном исследовании «Мессия Иисус и Иоанн Креститель» Роберт Эйслер, похоже, подошел так близко к решению вопроса о профессиональном или любительском статусе Иуды, как это только может сделать ученый. Эйслер обращает наше внимание на тот знаменательный факт, что ни один из последователей Христа не был сразу же обвинен в каком-либо нарушении римского права. Ни одного апостола не арестовали и ни на одного даже не донесли властям. «„Иуда – платный агент иерархов“, именно так и никак иначе представляли ситуацию римские соглядатаи; возможно, у предателя имелись веские причины пощадить двенадцать человек, к числу которых принадлежал и он сам». Но если бы Иуда был обученным римским наемником или профессиональным шпионом, которому было приказано проникнуть в предполагаемый политический заговор, связанный с «Царем иудейским», ему нечего было бы опасаться – кроме как смерти от рук иудеев, – и он не боялся бы участия в заговоре. В таком случае не один еще апостол мог бы смиренно разделить медленную смерть на кресте.

Глава 5

От Византии до Багдада