Карты, которые я не умела читать

Глава 1. Коробки Леры

После Леры в квартире осталось три коробки, один кактус и долг, который почему-то выглядел гораздо убедительнее, чем все наши последние разговоры. Кактус стоял на подоконнике в её комнате. Коробки — вдоль стены. Долг был у меня в телефоне: несколько переводов, которые она обещала сделать «в пятницу», потом «после аванса», потом «как только мама пришлёт». Мама, судя по всему, не прислала. Или прислала, но не мне.

Я сидела на полу посреди пустой комнаты и смотрела на светлый прямоугольник на обоях, где раньше стоял Лерин шкаф. Когда человек съезжает быстро, квартира не становится пустой сразу. Сначала она становится разобранной. Тут нет стула. Там нет вешалки. На кухне внезапно вдвое меньше кружек, зато в ванной остаются чужие резинки для волос, одноразовый станок и почти полный флакон шампуня, который ты почему-то не решаешься выбросить.

Мы разругались из-за денег. Это звучит скучнее, чем было.

— Я тебе верну, — сказала Лера.

— Ты это говоришь третий месяц.

— Потому что третий месяц собираюсь вернуть. Это не значит, что я не верну.

— Логика безупречная.

Она тогда посмотрела на меня так, будто именно за эту фразу я должна была оплачивать её часть квартиры до конца жизни.

Мне было двадцать четыре. Я только получила психологическое образование и работала младшим координатором в небольшой фирме, где людей оценивали для других фирм. В моих обязанностях было собирать анкеты, сводить ответы, назначать собеседования, печатать для старших коллег толстые папки и не путать кандидатов с одинаковыми фамилиями. Работа была не ужасная. Зарплата тоже не была ужасной. Просто в ней не предусматривалось, что однажды ты начнёшь платить за двоих.

В тот месяц я впервые начала носить на работу свой обед. Не из новой системы правильного питания — просто кафе внизу неожиданно превратилось из привычки в статью расходов. Я заворачивала гречку с курицей в контейнер, который протекал в сумке, и ехала через пол-Москвы, думая, что взрослая жизнь почему-то всё время требует маленьких унизительных расчётов. Купить кофе или пополнить транспортную карту. Вызвать машину или идти под дождём. Сказать хозяйке правду про Леру или сделать вид, что новая соседка уже почти найдена.

Особенно смешно было то, что на работе я помогала старшим коллегам писать заключения про надёжность, мотивацию и способность людей планировать. Вечером возвращалась домой к человеку, который третий месяц обещал перевести деньги «в пятницу». Психологическое образование к этому тоже не готовило.

Хотя, если верить некоторым преподавателям, должно было хотя бы помочь мне понять Леру.

Я понимала. Она не была ни злой, ни особенно безответственной. Ей просто всегда казалось, что деньги следующего месяца каким-то образом исправят деньги предыдущего. Она покупала сапоги перед оплатой коммунальных услуг, потому что сапоги были со скидкой. Могла одолжить подруге последние две тысячи, а потом попросить у меня на продукты. В её системе мира это не было противоречием: в каждом отдельном эпизоде существовала уважительная причина.

Мне от понимания было не легче. В тот вечер у меня на карте оставалась сумма, которую я уже мысленно разделила на еду, проезд и обязательные платежи. Ещё утром она казалась терпимой. После разговора с хозяйкой квартиры — маленькой. Хозяйка не кричала, и от этого становилось хуже.

— Майя, я понимаю вашу ситуацию, — сказала она. — Но квартира сдаётся целиком.

Я тоже понимала её ситуацию. В нашей истории вообще все всё понимали, кроме того, откуда должны взяться деньги. Я написала двум знакомым, не ищет ли кто комнату. Потом открыла объявление, которое мы когда-то размещали вместе с Лерой, и долго смотрела на фотографию кухни. На ней ещё стояла её красная турка и висело полотенце с лимонами. Квартира выглядела так, будто здесь жили две разумные девушки с одинаковыми представлениями о порядке и финансовой дисциплине.

Я закрыла объявление.

Накануне вечером всё выглядело менее литературно. Лера запихивала вещи в большой чемодан, сидя на нём коленями, потому что молния не сходилась. Я стояла в дверях и держала в руке её расчёт коммунальных платежей, который составила сама. Ошибка начиналась уже с реквизита: нельзя выяснять отношения с человеком, держа таблицу.

— Ты вообще понимаешь, как это выглядит? — спросила Лера.

Я опустила глаза на расчёт коммунальных у себя в руке.

— Как сумма.

Лера выпрямилась.

— Я не про цифры, Май. С тобой как будто всё время сидишь на собеседовании: кто кому что должен, кто что сказал, почему сказал. Можно просто быть человеком?

— На работе мне хотя бы платят за то, что я считаю чужие цифры.

Это меня задело сильнее долга, поэтому я ответила то, что обычно говорят люди, когда хотят доказать, что умеют быть людьми:

— Быть человеком не значит жить за мой счёт.

После этого разговор уже не имел шансов. Лера плакала минут пять, потом перестала, потом накрасила губы перед выходом. Это тоже было очень в её характере и очень раздражало меня именно потому, что я знала: она красит губы не для эффекта, а чтобы собрать лицо обратно. В хорошие времена я даже любила в ней эту способность. В плохие она казалась мне театром.

Она вызвала машину, утащила чемодан в коридор и вернулась за бежевым пальто.

— Я переведу, — сказала она уже от двери.

— Когда?

Она уже просовывала руку в рукав бежевого пальто.

— Когда смогу.

— Это не дата.

— Господи, Майя.

Она хлопнула дверью не особенно сильно. В моей памяти позже этот хлопок стал громче. Память вообще любит работать звукорежиссёром, особенно когда ей заранее известно, что сцена важная. Я тогда этого не знала. Я знала только, что стою в прихожей босиком, на линолеуме валяется один её серебристый носок, а за стеной сосед сверху снова сверлит что-то в девять вечера.

Носок я подняла и бросила в одну из коробок. Всё, что произошло дальше, много лет хотелось начинать именно с колоды. Так история выглядела аккуратнее: одна вещь вошла в жизнь и что-то изменила. Но если быть точной, сначала в мою жизнь вошла необходимость срочно найти соседку, которая будет вовремя платить за комнату.

Колода просто лежала под этим. Из комнаты Леры пахло пылью и её духами. Не самими духами даже, а одеждой, которая долго висела в шкафу рядом с ними. Она забрала почти всё нужное: одежду, ноутбук, косметику, зарядки. Остальное, видимо, в момент побега потеряло статус собственности.

Я написала:

«У тебя здесь три коробки и кактус». Ответ пришёл через десять минут. «Коробки потом. Кактус можешь оставить». Я посмотрела на кактус.

— Поздравляю, — сказала я ему. — У тебя теперь проблемы с жильём.

У меня была дурная привычка разговаривать с предметами, когда рядом никого не было. В двадцать четыре года я считала её доказательством самостоятельной жизни. Позже я поняла, что самостоятельная жизнь вообще состоит из большого количества разговоров, свидетелем которых лучше никому не быть.

Первую коробку я открыла из практических соображений. Лера могла оставить документы, лекарства, что-нибудь действительно нужное. Тогда пришлось бы звонить ей и договариваться, когда она заберёт. Сверху лежали два старых журнала, фен без насадки, жёлтый шарф, который я видела на ней один раз, и пачка свечей. Под ними — косметичка с засохшей тушью, зарядка от неизвестного устройства, стеклянный подсвечник и книга про то, как за тридцать дней изменить свою жизнь.

Я пролистала её.

На девятнадцатый день предлагалось избавиться от всего лишнего.

— Лера, — сказала я в пустую комнату. — Ты справилась за один.

Книга полетела в пакет для мусора. Во второй коробке обнаружились чашка без ручки, какие-то распечатки с курсов английского, связка бижутерии, пакет морских ракушек, лак для ногтей и ещё одна свеча. Лера проходила увлечения сезонами. Весной она пекла хлеб. Летом учила испанский. Осенью решила, что ей нужен «более женский дом», после чего в квартире появилось столько свечей, что мы могли пережить небольшую энергетическую катастрофу.

Зимой, насколько я помнила, была эзотерика. Я вспомнила это только у третьей коробки. Она была тяжелее двух первых и заклеена крест-накрест прозрачным скотчем. Я порезала его кухонными ножницами и сразу увидела сверху тёмно-фиолетовый мешочек с выцветшим золотым шнурком.

Под ним лежали распечатанные гороскопы, тонкая книжка про лунные дни, ароматические палочки, которые Лера однажды зажгла на кухне и чуть не поссорила нас раньше срока, и маленькая коробка с картами. На крышке было написано «Таро». Не «книга судьбы», не «послание Вселенной», не что-нибудь ещё, что могло бы оправдать дальнейшие события. Просто «Таро» — на картонной коробочке с потёртыми углами и жирным пятном сбоку, будто на неё когда-то поставили чашку.

Я достала колоду.

Карты были тяжёлые, гладкие от рук и чуть тёплые после комнаты — хотя, конечно, это я сейчас помню их тёплыми. В тот вечер я прежде всего подумала, что коробка неприятно липкая. Я пересчитала карты не потому, что знала, сколько их должно быть, а потому, что после Леры мне хотелось считать всё.

Деньги. Коробки. Дни до зарплаты. Людей, которым можно написать насчёт комнаты. Карты я тоже решила посчитать. На шестнадцатой мне надоело. Я перелистала несколько карт, как чужие фотографии. Башня с падающими людьми. Женщина рядом со львом. Человек, повешенный вниз головой. Какая-то фигура среди кубков. Изображения были одновременно глупыми и неприятно выразительными: слишком театральными, чтобы воспринимать их серьёзно, и слишком подробными, чтобы сразу бросить обратно.

Я нашла карту с Луной. На ней две башни, собака, волк и что-то ракообразное выбиралось из воды на дорогу.

— Ну да, — сказала я. — Именно так и выглядит взрослая жизнь.

Телефон на полу завибрировал. Я подумала, что это Лера наконец написала про деньги. Но это был Антон. Я положила Луну поверх колоды и взяла телефон.

— Ты жива? — спросил Антон.

В его голосе была та обычная смесь насмешки и заботы, которая за полтора года успела стать для меня чем-то вроде домашней мебели. Я могла злиться на него, скучать по нему, не хотеть разговаривать, но узнавать этот тон всё равно было приятно.

— Зависит от определения.

— Я звоню человеку с психологическим образованием. У тебя должны быть определения.

— Тогда нет. Финансово я умерла.

— Лера?

— Ушла с чемоданом, пальто и моей верой в совместную аренду.

Он выдохнул так, будто услышал подтверждение диагноза, который давно подозревал.

— Деньги вернула?

— Не порть хороший разговор.

Антон помолчал.

— Ты ела?

Это был один из его способов заботиться. Не «как ты себя чувствуешь», не «давай обсудим», а вопросы, которые можно было решить руками: ела ли я, есть ли дома лампочка, нужно ли забрать посылку, почему у меня опять сломан кран. Когда мы только начали встречаться, мне казалось, что он уходит от чувств в бытовые задачи. Потом я поняла, что часть чувств у него именно так и выглядела.

— Нашла макароны. Собиралась сварить.

— То есть не ела.

— Следователь Горин, у вас ещё вопросы?

— Есть. Соус покупать?

Я улыбнулась.

— Ты приедешь?

— Минут через сорок. Может, через час. Я на другом конце города.

— Не надо. Поздно уже.

— Майя, соус какой?

Через пятьдесят минут он пришёл с пакетом из магазина, в котором кроме соуса были помидоры, сыр, хлеб, две бутылки воды, упаковка курицы и шоколадка. Я сказала, что это выглядит как гуманитарная помощь государству с разрушенной экономикой.

— Государство может вернуть шоколадку, — сказал он.

— Государство готово к переговорам.

Он снял куртку, поцеловал меня в висок и сразу пошёл на кухню, будто жил здесь. На самом деле Антон у меня не жил. У него была своя съёмная квартира, ближе к работе, и зубная щётка у меня появилась только потому, что однажды он купил две по акции и одну оставил. Мы не обсуждали совместную жизнь всерьёз, но за полтора года накопили множество маленьких вещей, которые выглядели как черновик будущего: его зарядка в моём ящике, моя футболка у него, привычка заранее писать, кто что купит к ужину.

Именно поэтому Лерино исчезновение так меня раздражало. Оно внезапно показало, насколько хрупкими бывают конструкции, которые кажутся постоянными просто потому, что держатся уже долго. Антон заглянул в её комнату.

— Ничего себе. Прямо совсем?

— Прямо совсем.

Он посмотрел на три коробки.

— Это всё её?

— И кактус.

— Кактус тоже должен денег?

— Пока нет. Но я за ним слежу.

Антон присел рядом с коробками, вытащил сверху книгу про лунные дни и посмотрел на меня.

— Вы делили квартиру или секретный женский культ?

— Культ распался из-за задолженности по аренде.

Он засмеялся, и от этого квартира на несколько минут снова стала нормальной. Я пошла ставить воду для макарон. Он остался в комнате, перебирая верхний слой коробки без особого любопытства, скорее чтобы помочь мне решить, что убрать. Потом пришёл на кухню с колодой в руке.

— Это твоё?

— Уже не знаю. Лера оставила, сказала: коробки потом.

Он провёл большим пальцем по потёртому краю коробочки.

— Таро.

— Ты умеешь?

— Конечно.

Я молча забрала у него карты.

— Очень смешно.

— Я знаю только, что там есть смерть.

— Там ещё есть человек, которого подвесили вниз головой.

— Вот видишь. Полезная система. Сразу готовит к взрослой жизни.

Я убрала колоду от него.

— Я уже это сказала про Луну.

Антон посмотрел на меня.

— У тебя был разговор с картой?

— Не ревнуй.

Он снова засмеялся и полез открывать упаковку курицы. В тот вечер я особенно хорошо помню его руки. Не потому, что с ними произошло что-то важное. Наоборот. Он резал помидоры, ругался на тупой нож, потом нашёл другой, пробовал соус прямо с ложки. Это была самая обыкновенная близость — та, которую почти никогда не замечаешь, пока не начинаешь пересматривать прошлое.

Если бы в тот вечер Антон был холоден, если бы избегал меня, сидел в телефоне или смотрел на часы, дальнейшую историю можно было бы рассказать проще. Но он был тёплым. Нормальным. Моим. Он спросил, сколько Лера должна. Я назвала сумму.

— Могу одолжить до зарплаты.

— Правда не надо, Антон.

Он не стал спорить.

— Хорошо. Если передумаешь — скажи.

Он не стал настаивать, и я была ему за это благодарна. Я не хотела брать у мужчины деньги вместо денег другой женщины. В двадцать четыре года у меня было много очень точных представлений о независимости, которые позже пришлось пересмотреть, но это конкретное я тогда защищала почти физически.

Мы поели на кухне. Антон листал объявления о комнатах вместе со мной и отбраковывал кандидаток по фотографиям профилей с уверенностью человека, который никогда не жил с соседкой.

— Эта точно будет воровать твой шампунь.

— Почему?

— У неё взгляд.

— Прекрасно. Научная оценка.

Он пролистнул дальше.

— А эта будет выращивать что-нибудь на подоконнике.

— У меня уже есть кактус. Лимит исчерпан.

В какой-то момент я сказала, что если до конца месяца никого не найду, придётся искать квартиру дешевле.

— Найдёшь, — сказал Антон.

— Это не план.

— Это прогноз. Через пару месяцев будешь смеяться.

Я отложила телефон.

— С каких пор ты оптимист?

Он пожал плечами.

— С тех пор как ты сидишь рядом и выбираешь соседку по аватарке.

— Я выбираю человека, с которым буду делить ванную. Тут допустима осторожность.

— А через полгода?

Я спросила это без особого смысла. Договор на квартиру заканчивался весной, и мы раньше иногда бросали вперёд такие бытовые фразы: где будем на Новый год, куда поедем летом, стоит ли мне искать работу ближе к центру. Они ничего не обещали, но создавали ощущение, что будущее существует и мы оба его видим.

Антон потянулся за хлебом.

— До полугода ещё дожить надо.

— Очень романтично.

— Зато честно.

Он улыбнулся, и я улыбнулась в ответ. Тогда фраза показалась мне просто фразой. Он поставил телефон рядом с тарелкой экраном вверх. Пока мы спорили о девушке с фотографией на фоне водопада, пришло сообщение. Я машинально увидела несколько незнакомых имён в уведомлении — группа, судя по всему, рабочая. Антон прочитал его, перевернул телефон экраном вниз и продолжил говорить.

Само по себе это ничего не значило. Люди переворачивают телефоны. Люди состоят в группах с людьми, которых их девушки не знают. В тот момент я именно так и подумала — если вообще подумала. Через минуту телефон снова завибрировал. Антон посмотрел на экран.

— Я отвечу?

— А ты обычно спрашиваешь разрешения?

— Сегодня ты опасная. У тебя карты.

Он взял телефон и вышел в коридор. Вот это я заметила. Не потому, что он никогда не разговаривал по телефону без меня. Конечно, разговаривал. Но в нашей маленькой кухне обычно никто никуда не уходил: если звонок был по работе, он отвечал у окна, пока я мыла чашки, и я автоматически переставала слушать после первых двух слов. А тут он прикрыл за собой дверь.

Я продолжила смотреть объявления. Одна девушка писала, что любит тишину, книги и «осознанных людей». Я сразу закрыла её профиль. После Леры мне хотелось человека, который любит переводить деньги до пятого числа. Антон вернулся минуты через три.

— Всё? Работа?

Он на долю секунды задержался, будто вопрос требовал выбора формулировки.

— Вроде того.

Пауза ничего не доказывала. Если бы я тогда умела отличать факт от ощущения, я бы записала: он вышел говорить в коридор; на вопрос ответил «вроде того». Всё остальное возникло бы позже. Но никакой тетради у меня ещё не было.

У меня была только колода Леры на холодильнике и мужчина, который через минуту мыл мою тарелку. Перед уходом он вынес пакет с мусором и сказал, что в субботу, возможно, не получится встретиться.

— Мы же хотели поехать за стеллажом, — напомнила я.

— Да. Давай перенесём.

— На воскресенье?

— Я напишу.

Он уже собирался уходить, но я не отпустила вопрос.

— У тебя работа?

— Встреча одна.

— В субботу?

— Бывает.

Он сказал это спокойно, потом притянул меня к себе и поцеловал — не коротко, не виновато, не так, как целуют человека перед признанием. Если бы существовал надёжный телесный способ распознавать ложь, человечество давно продавало бы его вместо детекторов. Я ничего не распознала.

— Не злись, — сказал он.

— Я не злюсь.

— Врёшь.

— Немного.

Он задержался у двери.

— В воскресенье исправлюсь.

— Записала.

— Куда?

Я кивнула на коробку с Таро.

— Здесь всё записывается.

Он фыркнул.

— Тогда скажи им, что стеллаж я тебе всё равно соберу.

После него в квартире пахло жареной курицей и его одеколоном. Я закрыла дверь, вернулась на кухню и обнаружила, что он оставил половину шоколадки. Рядом лежала колода. Я убрала шоколад в холодильник.

Карты — нет.

Не потому, что собиралась гадать. Просто я не хотела снова нести их в комнату Леры. Я положила коробочку на край стола, рядом с телефоном, открыла ещё одно объявление о соседке и продолжила заниматься настоящей проблемой. Только перед сном Антон написал:

«Субботу точно не планируй на меня. Потом объясню». Я перечитала сообщение два раза.

Потом написала:

«Хорошо».

И, уже положив телефон, зачем-то посмотрела на тёмно-фиолетовую коробочку на столе.

На этом всё.

В тот вечер карты ещё ничего мне не сказали.

Глава 2. Три карты

Утром колода всё ещё лежала на кухонном столе. За ночь она не сделала ничего необычного. Не светилась, не шуршала, не приснилась мне в виде покойной прабабушки, которой у меня, к счастью, хватало здравого смысла не приписывать тайные знания. Она просто мешала поставить кружку рядом с ноутбуком.

Антон написал в половине девятого: «Проснулась?» Я посмотрела на сообщение, потом на его вчерашнее «субботу на меня не рассчитывай, потом объясню» и ответила:

«К сожалению».

Через минуту пришёл смеющийся смайлик и фотография стакана кофе из машины. Обычный Антон. Человек, который мог забыть предупредить о встрече, но помнил, что я ненавижу утренние разговоры до первой кружки.

Я поставила чайник.

Комнату Леры я собиралась сфотографировать для объявления, но сначала нужно было убрать коробки. Коробки я решила не трогать до её ответа. Ответа не было. Значит, у меня образовалось вполне взрослое субботнее занятие: ждать чужого решения о чужих вещах в квартире, за которую платить мне.

Я открыла ноутбук, поправила текст объявления и поймала себя на том, что уже в третий раз читаю одну и ту же фразу: «Ищу спокойную, аккуратную девушку без животных». После Леры хотелось дописать: «со стабильным доходом, прозрачной финансовой историей и двумя поручителями».

Вместо этого я удалила слово «аккуратную». Оно всё равно ничего не гарантировало. Колода лежала справа от компьютера. Я взяла её только потому, что ждать ответов на объявление было скучно. По крайней мере, именно так я объясняла себе это потом.

Карты тасовались плохо. Они были чуть шире обычных игральных, цеплялись углами и несколько раз выскользнули у меня из рук. Я собрала их обратно и подумала, что если это инструмент высших сил, высшие силы могли бы позаботиться об удобстве пользователя.

Я знала о Таро примерно то, что знают люди, которые никогда им не интересовались: там есть Смерть, её почему-то не надо бояться, есть влюблённые, дьявол, какие-то короли, и любой результат при желании можно объяснить задним числом. Лера однажды раскладывала карты на кухне с двумя подругами. Я тогда пришла поздно, увидела свечи и спросила, не вызывают ли они кого-нибудь, кто оплатит коммуналку.

Лера сказала, что я безнадёжная. Вероятно, это был её самый точный прогноз. Я перевернула верхнюю карту. Мужчина держал жезл и смотрел куда-то вдаль. Следующая — женщина с кубком. Следующая — человек с мечами. Никакой системы я не видела. Это меня и зацепило.

Я не любила системы, которые обещали объяснить всё. Но я любила понимать, как система устроена. В университете меня куда сильнее занимало, почему люди выбирают один ответ в опроснике, а не другой, чем итоговая цифра в конце. На работе я могла полчаса искать ошибку в таблице просто потому, что знала: где-то есть правило, которое нарушилось.

С Таро было хуже. Правила, судя по первым пяти минутам поиска, существовали сразу во множественном числе и противоречить друг другу им никто не запрещал. Я набрала в поисковике: «таро значение карт для начинающих». Получила обещания узнать будущее, увидеть скрытое, разобраться в отношениях, привлечь деньги и, судя по рекламе сбоку, купить курс со скидкой до полуночи.

— Очень удобно, — сказала я колоде. — До полуночи я ещё могу спасти и личную жизнь, и финансы.

Я открыла самый скучный сайт из тех, что нашлись. Там было написано, что колода состоит из старших и младших арканов, что карты можно читать в разных позициях, учитывать прямое и перевёрнутое положение и соединять значения между собой. Я снова пересчитала карты. На этот раз дошла до конца. Семьдесят восемь.

Вчера я бросила на шестнадцатой. Это почему-то показалось мне достаточным основанием достать из ящика тетрадь в клетку. Тетрадь была новая, купленная ещё летом вместе с ручками. Я собиралась записывать туда расходы, но расходов оказалось достаточно много и без письменного увековечивания.

На первой странице я написала:

«Таро».

Посмотрела, зачеркнула и написала ниже:

«Проверка».

Это выглядело не менее глупо, зато честнее. Я решила, что если уж тратить субботу на ерунду, то хотя бы делать это аккуратно. Вверху страницы поставила три пункта:

Вопрос.

Карты.

Первая версия.

Не «ответ». Именно «первая версия». Тогда мне казалось, что это просто университетская привычка не выдавать предположение за результат. Сейчас я думаю, что половина полезных вещей в жизни сначала появляется как занудство. Первый вопрос я придумала безопасный.

«Найду ли я новую соседку?»

Потом перечитала и вычеркнула. Он мне не понравился. Слишком удобно. Если соседка находилась — карты правы. Если не находилась — я могла плохо перемешать, неправильно спросить или выбрать не тот расклад. Система с таким количеством запасных выходов раздражала меня ещё до первого опыта.

Я написала:

«Что мне сейчас важно про ситуацию с квартирой?»

Тоже плохо.

Под эту формулировку подходило вообще всё, включая совет помыть пол.

Я захлопнула тетрадь. Телефон мигнул: сообщение было не от Антона, а от девушки, которой я утром переслала объявление. Она спрашивала, можно ли прийти посмотреть комнату завтра. Я сразу ответила «да». Вот так, без единой карты, будущее немного улучшилось.