Полковник Ксанти. Легенда разведки

© Рой О., 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Здесь не будет предупреждений о том, что все события и персонажи вымышленные, а совпадения с реальностью случайны. Потому что сюжет, перед которым блекнут фантазии самых изощренных сценаристов, – это невероятная жизнь невероятного человека.

Здесь все – взаправду: и люди, и события.

1910, сентябрь

Жандармов, не считая кучера повозки, прибыло трое. Один – похоже, главный – молодой, очень красивый, с тоненькими, как нарисованными усиками, в седле держался как влитой, хотя конь его, гладкий и тонконогий, не желал стоять на месте, пританцовывал, прядал ушами и всхрапывал, вскидывая точеную голову. Словно не терпелось ему в галоп! Вот бы Хаджи такого! Он бы не хуже этого красавца управился.

Еще двое в седлах – один седоватый, другой, помоложе, рыжевато-пегий – сидели грузно, мешковато, и синие мундиры смотрелись будто пыльными. И кони под ними были похуже. Сильно похуже: мосластый соловый меринок, довольно пожилой, как и его уже седоватый всадник, второй, под пегим, вовсе неопределенной масти и сам такой же мешковатый, как его жандарм.

Спешились подручные, однако, довольно ловко.

Но Хаджи уже не глядел. Проскользнул за углом дома в амбар:

– Дядь Саханджери, там… синие!

От задней стены амбара тянулась узкая, почти невидимая тропка – да что горцу те тропки, родные ж места! Миг – и нет тебя, горы укроют.

Дядя, оглянувшись туда, где одна из досок отодвигалась – гвоздь вылетел, а починить руки все не доходили, пролезть можно, – замешкался, словно колебался:

– А вы как? Обозлятся, могут и дом спалить…

Дверь громыхнула, в светлом проеме обрисовалась стройная фигура. Тот, красавец.

– Так-так-так. Кто это у нас тут? А это у нас тот самый бунтовщик… – красавец, усмехаясь, похлопывал стеком по блестящему голенищу. – Вяжите, – распорядился почти лениво, только посторонился чуть, пропуская в амбар подручных.

Те бросились на Саханджери с боков, обхватили, повалили – тот пытался отбиваться, да где там! Скрутили, вытащили, бросили в повозку, на козлах которой дремал унылый кучер. Вжавшегося в угол Хаджи не заметили.

В доме – как в любом горском доме – оружие имелось, конечно. Кинжалы, сабли, два ружья, даже пистолеты. Но то в доме…

Вилы, что стояли в углу, тоже при сноровке могли стать оружием. Вот только Хаджи с ними никак невозможно управиться – росту не хватит. Вот если бы ему было не семь, а хотя бы двенадцать!

Однако в углу прятались не только вилы…

Кинжал Хаджи нашел в горах. Бог весть, как погиб его прежний хозяин. А может, и не погиб, а, укрываясь от обвала или лавины, выронил клинок – и не нашел уже в сомкнувшейся трещине. Горы взяли свою дань. А потом камни, хранившие добычу, сдвинулись, показывая кинжал солнечному свету, вот Хаджи и заметил.

Оглядел все вокруг. Если бы от прежнего владельца кинжала осталось хоть что-то, он похоронил бы останки – как иначе. И клинок тоже похоронил бы вместе с хозяином.

Но ничего не нашел, нечего было хоронить. Только кинжал и прятался между кривыми каменными обломками. Мог ли Хаджи его не взять? Отчистил старательно, бережно выправил лезвие, завернул в кусок кошмы, припрятал в амбаре, в самом углу. Иногда открывал свое сокровище, любовался, примеривался даже…

Сейчас стиснул потертую рукоять, собираясь с силами… Там, в доме, остались женщины – две сестренки, мать…

На крыльце появилась тетка Амина – не чинно, как подобает горской женщине, почти бегом, за ней – мать.

– Отпустите! – два голоса слились в один.

Обе женщины, рыдая, кинулись к повозке – но жандармы-подручные не подпустили. Оттолкнули так резко, что Амина упала, пегий саданул пыльным сапогом – она свернулась в комок, крик пресекся… Мать упала возле сестры на колени, пегий и ее ударил…

Хаджи вылетел из амбара, в мгновение ока оказавшись возле повозки, встал твердо, заслоняя мать и тетку. Спиной чувствовал за собой дом, где таились две сестренки. Плачут, наверное…

Старый кинжал – слишком большой для него, от ладони до плеча, тяжелый – в тонкой мальчишеской руке не дрожал. Хаджи уже занес клинок – рассечь путы, стягивавшие дядины руки и ноги…

Пегий, мерзко осклабившись, выхватил шашку, взмахнул – показалось, что очень медленно…

…в голове словно взорвалось что-то – белая вспышка залила все ослепительным, невыносимым светом…

1918, июнь

– Племянник, говоришь? Лет-то ему сколько?

Зачем Саханджери привел племянника к этому вот? Загар делал мужчину похожим на горца, но выгоревшие чуть не до белизны волосы и непривычно светлые глаза были совсем чужие, нездешние. И кто он такой, чтобы окидывать Хаджи оценивающим взглядом?

Но, покосившись на дядю, юноша только глазами сверкнул, смолчал – не его спросили. Неприлично встревать, когда взрослые разговаривают. Но ведь он теперь тоже – взрослый? У него и папаха есть, только летом в ней жарко, поэтому Хаджи, как полагается, носит войлочную шапку – чужаки думают, в ней тоже жарко, а на самом деле ничего подобного. И от солнца защищает, и от дождя. И воды в нее можно набрать, войлок плотный, не промокнет. Даже спешиваться для этого не обязательно. Хаджи умел, наклонившись из седла, зачерпнуть из самого мелкого ручья. А этот беловолосый, которому кажется, что Хаджи – еще ребенок, он так сумеет? Да что он вообще знает про горы?

Дядя же, потрепав его по плечу, усмехнулся беловолосому:

– Пятнадцать ему… почти, – и добавил без улыбки: – Семь было, когда за мной жандармы пришли, так он им противостоять пытался. С кинжалом чуть не в половину своего роста. Ну один его шашкой и приголубил. К счастью, плашмя, но несколько суток мальчишка без сознания пролежал. Мать тогда поседела, у нее и так из двенадцати трое выжили. Так что сейчас он уже не мальчишка. Взрослый воин. Стреляет, шашкой работать умеет, кинжалом, любого коня покорит…

Беловолосый зачем-то сунул большие пальцы под ремень и провел ладонями, словно убирая назад складки гимнастерки. И не было там никаких складок, рубаха и без того сидела ладно, привычно. И глаза смотрели, хоть и оценивающе, но не свысока, почти уважительно:

– То понятно, – кивнул, – тут у вас с лошадями и кинжалами чуть не младенцы управляются. Да и не привел бы ты недостойного. Извини, Сокол, коли что не так, не в обиду я спросил. Что смотрится мальчишкой, оно, может, и хорошо. Места-то здешние тебе ведь знакомы? – теперь он взглянул прямо на Хаджи.

Глаза – странно круглые, очень светлые, как ледок на овечьей поилке ранним предзимним утром – встретились с темными, почти черными. Нет, подумал Хаджи, не свысока смотрит. Тот давнишний красавец-жандарм на сказочных статей жеребце – да, тот чуть ли не щурился свысока – надменно, высокомерно, пренебрежительно. Этот же глядит в упор, как на равного. Без вызова глядит – спросил и ждет ответа.

Какого?

И Хаджи просто кивнул: да, мол, знакомы. Не хвастаться же, недостойно это мужчины.

– Нам бы к Пустому ручью незаметно подобраться… Знаешь, где это?

Вот сразу ясно – чужак этот беловолосый. Пустой ручей ему нужен, видите ли.

– Он длинный, – равнодушно сообщил Хаджи.

Однако беловолосый и не подумал устыдиться. Хотя спросил-то глупость. Вроде как «знаешь ли, где Козье ущелье». А вдоль того ущелья часа полтора идти надо. А вдоль Пустого ручья и того дольше, он теперь и не ручей вовсе, потому и зовется Пустым, не везде и поймешь, где он, этот ручей. Ну и пройдешь не везде.

То есть Хаджи-то пройдет, но он везде пройдет.

Чужак же кивнул едва заметно – словно не выставил только что себя неопытным новичком, а наоборот, сам что-то проверял.

Непонятно.

И дяде Саханджери промах беловолосого промахом вовсе не показался. Смотрел на племянника тоже непонятно, тоже вроде испытывал. И доволен результатом.

Беловолосый же уточнил:

– А Пустой родник? – словно первый вопрос был вовсе не ошибкой чужака.

Когда родник был еще не Пустым, там и ручей был, и овец пасли. Но очередной обвал убил и родник, и ручей, когда Хаджи еще не родился. Только хижина пастушья и осталась, каменная, но никому не нужная, разве что путнику, которого застигла в горах непогода, пригодится.

Неподалеку от прежнего родника вода пробила себе путь, но молодой источник был слаб, не чета прежнему. И травы не стало, даже коз не накормишь, не то что овец. И тропы, ведущие туда, исчезли…

Для недобрых людей – подходящее укрытие. Хаджи и сам не знал, почему вдруг подумал про недобрых людей.

– Люди туда пройдут? – в голосе беловолосого послышалось легкое нетерпение. – Двое, трое, пятеро – сколько?

Дорога, и даже вполне удобная, и конному пройти – имелась. Не прямо к Пустому роднику подходила, но – близко. Если обогнуть – понизу обогнуть, – есть немаленький кусок гряды, близ вершин которой пряталась та хижина. День потратить придется, а то и два.

Если беловолосому нужно туда людей провести, значит, в хижине действительно укрываются те самые недобрые люди. Не пешие же они. И, значит, точно добираются до места по той дороге, что в объезд. И, значит, по ней ехать нельзя, не потому что долго, а – заметят.

Чтоб сложить все «значит» воедино, понадобился миг. Ну, может, два-три, не больше. Только желторотые несмышленыши торопятся с ответом. А Хаджи – взрослый, цену словам знает.

– Проведу. Десять проведу. Больше – не знаю.

– Восемь бойцов да я с ними.

Теперь юноша только кивнул.

– Проведет, – подтвердил Саханджери. – Он горы наизусть знает, лучше меня.

– Что ж, – беловолосый кивнул. – Звать меня, если дядя тебе не сказал, товарищ Левашов. Когда-то Филином кликали. Когда сам Саханджери Соколом звался.

Даже не оглянувшись, позвал негромко:

– Лебедь! – и вдруг улыбнулся: – Лебедь – это фамилия, такой вот у нас тут птичник образовался.

Он засмеялся, но Хаджи совпадение – Филин, Сокол и Лебедь – смешным не показалось. Может, потому, что не до шуток ему сейчас было. Сперва – стычка с отцом, от которой внутри до сих пор что-то больно саднило и вздрагивало: близки они никогда не были, но он же – отец! И Хаджи у него – единственный сын, остальные – девчонки. А он вот пошел против отцовского слова.

Потом здесь: возьмут – не возьмут? Пусть дядя Саханджери сразу не велел сомневаться, Хаджи чувствовал себя скверно. Хотя виду старался не показывать.

Теперь, наверное, следовало уже и успокоиться – но что, если это еще не все? Если происходящее – еще одна проверка?

Какие уж тут шутки. Лебедь так Лебедь, да хоть бы и Гусь – все равно смеяться не над чем.

Парень, сидевший неподалеку, привалившись к низкой каменной ограде, после оклика вскочил резво. Невысоким оказался, но крепким. Почти квадратный, из него одного двое таких, как Хаджи, вышли бы. Стрижен коротко-коротко, отчего голова казалась совсем круглой. И глаза круглые. И щеки. Вот кому прозвище Филин подошло бы в точности. А он – Лебедь. Вскочил – и в два прыжка оказался рядом:

– Тут я, товарищ Левашов! – на командира он глядел с нескрываемым почтением, с явной готовностью «бежать и исполнять».

– Вот тебе новобранец, зовут Хаджи Мамсуров, отведи в конюшню, пусть выберет себе лошадь, ну и после все, что положено… – распорядился Левашов. – Да пригляди, чтоб клячу не подсунули, а то Гуриев вечно жадничает, как будто на черный день бережет…

– Такому подсунешь, – хмыкнул Лебедь, оглядывая Хаджи.

Такому… Глядя вслед двум, таким непохожим, фигурам, Левашов погладил скальные обломки, из которых когда-то сложили изгородь. В родных-то его краях все больше частоколы да плетни, а тут и вот такие встречаются. Дом, где когда-то квартировал один из нижних жандармских чинов, а теперь – он, Левашов, – небольшой, словно в землю вросший, хотя тоже каменный, не саманный, а изгородь и вовсе солидная. Впрочем, немудрено: деревья тут не то чтоб вовсе не растут, но не столько, чтоб тратить на заборы. Камень же – вот он, везде.

И люди, как из камня вытесанные.

Саханджери вон сколько били и ломали – а он не сломался, и до революции дожил, и власть советскую теперь защищает, как не каждый профессиональный вояка сумеет. И племянника, похоже, достойного воспитал…

– Может, ты бы его к себе в отряд лучше взял?

Тот, кого когда-то звали Соколом, только головой покачал:

– Сам знаешь, у меня больше стычки прямые, рубка, да и люди у меня все здешние. Почти все. Горы нам не чужие. А тебе проводник нужен. Да и большой уже парень, чего ему под моим крылышком прятаться.

– Тоже верно, – кивнул Левашов. – А парень, видно, хороший. Горячий, а держать себя умеет, как не все тридцатилетние могут…

– Ты специально его про Пустой ручей спросил? – Саханджери чуть прищурился.

– А ты как думал? – ответил Левашов с коротким смешком. – Третьего дня приходил один проводником проситься. Да я, говорит, да везде пройду, да к Пустому ручью – пожалуйста! А твой мало того что действительно знает, но только глазами сверкнул – а ведь наверняка хотелось меня осадить: мол, ты тут чужак и ничего не понимаешь, глупость ляпнул… А он ответил ровно по делу.

– Говорю же – взрослый уже.

– Ну да, – согласился Левашов. – Думает, прежде чем сказать, надеюсь, что и прежде, чем сделать, тоже подумает. Остальному научится. Так что не переживай, Сокол.

Левая бровь Саханджери взлетела, словно удивился он словам Левашова:

– Да я-то не переживаю, с чего бы? Вот сам он переживал – как же пешему-то.

– Вроде у вас тут даже у десятилетних пацанов свой конь имеется. Или совсем уж бедная семья?

– Семья небогатая, это верно. Как принялись нас в долины переселять – это еще до моего рождения было, – многие старые рода обеднели. Только и звания, что алдары… Но не настолько Мамсуровы бедны, чтоб парень вовсе безлошадный был. Да только, видишь… с отцом его… сложно. Он такой… хозяйственный. Как можно коня куда-то отдать? И то сказать, семью кормить надо, а все прочее побоку. Так что про коня для Хаджи я и не заикался, только поссорились бы лишний раз.

– Ничего, по лошадям у нас пока недостатка нет, – Левашов улыбнулся. – Сколько-то от жандармов осталось, ну и когда с бандюками схлестываемся, стараемся коней поберечь. Да и сам знаешь, пристрелить-зарубить всадника проще, чем его лошадь. Потом ловим… Как он сына-то отпустил? Отец то есть?

Саханджери только плечами пожал, едва заметно поморщившись: явно не желал обсуждать лишние семейные подробности с посторонним. Хоть и свой Левашов-Филин, а – не родич, не подобает внутрисемейные дела наружу вытаскивать. И Левашов, конечно, понял:

– Ладно, пойдем глянем, как твой парень осваивается.

Конюшня бывшей жандармерии смотрелась внушительно. Здание жандармерии, к которому она примыкала, казалось скромной пристройкой. С фасада все выглядело иначе, но с тыла конюшня главенствовала.

В темном проеме дверей, привалившись к косяку, стоял невысокий чернявый боец, одетый с бору по сосенке: традиционный бешмет – зеленовато-серый – дополнялся белесыми, но крепкими галифе, заправленными в мягкие и, кажется, новые ичиги. Черкески на чернявом не было вовсе, а бешмет он носил не навыпуск, а заправленным в эти самые галифе.

Хаджи нашелся рядом. Сосредоточенно хмурясь, расчесывал гриву некрупного, но ладного конька. Тот косил глазом, пофыркивал, мышцы ходили под гладкой шкурой, так что та переливалась на солнце от золотого до почти черного.

– Откуда ж такой красавец? – искренне удивился Левашов. – Гуриев, это пополнение добыли, что ли?

Саханджери же только кивнул одобрительно – правильно племянник с конем знакомится.

– Откуда ж пополнение, товарищ Левашов? Наш это, подменный, из дальнего денника, – зачастил чернявый. – Еще весной, когда жандармов последних добивали, прибился. Но был как бы ничей, на подмену брали. Некрупный, не каждому подойдет, а сам злой, не всякий с ним и управится. Я бы и не предлагал, но Лебедь сказал, пусть новый боец сам выберет, а я чего? Разве мне жалко? Он по всем прошел и вот этого вывел, яблоко подсохшее ему скормил и давай чистить, потом вот гриву и хвост чесать… Скребок я выдал, а гребень у него свой.

– Как зовут-то красавца этого? – Левашов кивнул на коня.

– Да никак, – Гуриев пожал плечом. – Он же приблудный.

– Выбрал, значит? – Левашов подошел к Хаджи поближе.

– Хороший конь, – отозвался тот, продолжая разбирать спутанную гриву. Гребень замер, тонкие смуглые пальцы нырнули вглубь и через пару мгновений извлекли здоровенный, едва не с куриное яйцо, репейник.

– Как назовешь?

– Терек, – после короткой паузы сообщил Хаджи.

– Терек? – Левашов поглядел вправо, где сквозь дымку виднелся Владикавказ. И Терек был виден – гладкая поблескивающая лента, совсем не то что десятком верст выше. – Почему Терек?

– Наша Камбилеевка в Терек впадает, а он… Он хороший, сильный, но не досмотришь – и головы не сносить. И конь этот такой же.

– Да, Гуриев сказал, что жеребчик с характером, хоть и невелик. Но ты, смотрю, с ним уже поладил?

Хаджи только плечами пожал, продолжая разбирать конскую гриву, где в основной темной массе просверкивали почти белые пряди – точно как буруны на прорывающемся сквозь ущелья горном потоке. Лермонтов, вспомнил вдруг Левашов, сравнивал Терек с львиной гривой – гимназический преподаватель биологии усмехался: поэтам, дескать, и биология не указ, им что лев, что львица – один черт, главное – сочинить покрасивее. Уже на Кавказе Левашов это вспомнил: бурлящий в Дарьяльском ущелье Терек и впрямь напоминал спутанную ветром гриву. Только не львиную, конечно – та желто-коричневая, – а лошадиную…

– Что ж, красноармеец Мамсуров, и конь хороший, и ты хорошо начинаешь… Теперь ты боец отдельного отряда Терской областной чрезвычайной комиссии при Владикавказском совете народных депутатов, относимся мы к горской сотне одиннадцатой армии. Сотня – это не потому, что у нас всего сто бойцов, просто так называется. Ладно, потом и разберешься, и освоишься, парень ты, похоже, толковый. Вскорости нам и форму единую обещают, а пока так. Лебедь покажет, где что. Устраивайся, а завтра утром пойдем… Готов?

– Готов, товарищ Левашов, – и Хаджи, бросив взгляд на вздымавшиеся вокруг горы, улыбнулся. Скупо улыбнулся, едва заметно, отметил Левашов, Лебедь вон ухмылялся от уха до уха, а этот – совсем чуть-чуть, но – светло так, спокойно.

Отрекшегося от престола Царя Николая II арестовал 2 марта 1917 года генерал Михаил Алексеев – начальник его штаба. Царицу и семью Николая II арестовал 7 марта генерал Лавр Корнилов – командующий Петроградским военным округом. Славно начинали будущие герои-основатели Белого движения, что провозгласят себя русскими монархистами…

Большевики, пришедшие к власти в октябре 1917-го, предложили семье Романовых выехать из России – к родственникам (все европейские царские дома были более-менее родственниками). Романовы, оценив обстановку (Первая мировая война далеко еще не закончилась), выбрали Великобританию. Вот только его величество Георг V в разрешении въехать в Великобританию отказал. Хотя Николай, пусть уже и не венценосный, приходился британскому монарху двоюродным братом. И, что еще важнее, союзником в Первой мировой войне. Которая будет продолжаться еще год. Романовых расстреляют еще до ее завершения – в июле 1918 года.

Впрочем, Россия к этому моменту уже заключит с Германией сепаратный Брестский мир, формально выйдя из войны. Воевать Россия еще могла, вот только ни противникам ее, ни союзникам это было не нужно. Бог весть, что двигало на тех переговорах российской делегацией, но один из немногих профессиональных военных, русский генерал-майор Владимир Скалон после первого же закрытого ее совещания застрелился.

«Позорный» мирный договор был вскоре аннулирован – 13 ноября 1918 года, на фоне революционных беспорядков в Германии, – однако это мало что изменило.

Германия и Великобритания, продолжая вяло воевать между собой, не замедлили тут же наброситься на молодое, но все еще богатое государство. Впрочем, не только они. На Советскую Россию накинулись и американцы, и австро-венгры, и турки, и чехи, и финны, и японцы – более десяти стран принялись грабить молодую республику, прикрываясь лицемерными лозунгами о «борьбе с большевизмом». Даже Австралия и Канада поучаствовали.

И пусть сегодня эта война – та, что следовала сразу за Первой мировой, – называется у нас Гражданской. Это справедливо лишь на первый взгляд: русские против русских, белые против красных. Однако белые, формально руководимые русскими офицерами, снабжались – и, судя по всему, руководились – и британцами, и американцами, и прочими, и прочими, и прочими.

Эта популярная частушка тех времен указывала на адмирала Колчака, однако с тем же успехом ее можно было бы адресовать и Врангелю, и Деникину, и Корнилову, и Юденичу. Британцы, американцы, французы, немцы, японцы – все они активно только снабжали «русских монархистов» оружием, и не только оружием – в «гражданской» войне активно участвовали и регулярные военные части. И английские, и французские, и немецкие… Их численность даже по самым скромным (их собственным) оценкам выглядит весьма внушительно.

Британцев – около двадцати восьми тысяч.

Американцев – около пятнадцати тысяч.

Две японские дивизии на Дальнем Востоке – около двадцати восьми тысяч.

А еще французские, итальянские, румынские, турецкие, польские войска. Даже австралийские и канадские.

И кинотрилогия о «неуловимых мстителях», и предшествовавшие ей «Красные дьяволята», и гениальный фильм Полоки «Интервенция», почти двадцать лет пролежавший на полке, и «Белое солнце пустыни», все они – вовсе не художественный вымысел. Так оно и было. На юге и на севере, на Дальнем Востоке и в Крыму, в Сибири и в Поволжье, в Средней Азии и в Заполярье.

На Кавказе «с большевиками» воевал барон Врангель…

Утро, согласно распоряжению Левашова, началось, когда ночная чернота едва-едва посветлела. Впрочем, лошади, привычные к ночным вылазкам, шли ровно, не спотыкаясь. Пока двигались через селение и дальше, туда, где дорога, наткнувшись на резкий подъем, сворачивала – темнота сменилась рассветными сумерками.

Спешились, оставив Гуриева присматривать за лошадьми.

Здесь еще видна была бывшая тропа, по которой когда-то и верхом можно было проехать. Теперь же чуть углубиться – и начинался хаос: кое-где ровные, хоть и крутые, участки, но больше – нагромождения камней, заросли дрока, барбариса и прочих колючек. Где-то карабкаться приходилось, где-то балансировать на неустойчивых каменных завалах, где-то и прыгать. И тут рассвет был весьма кстати.

Сам-то Хаджи и ночью прошел бы, но горцев в маленьком отряде было всего двое, оба ингуши, один из соседнего с Ольгинским села, другой незнакомый. Остальные же, начиная с Левашова, – явно равнинные жители. Может, из той, еще дореволюционной армии дезертировали, может, еще откуда… Сейчас было важно одно: кто за советы, кто – против. Кто защищает бедных, кто – грабит. Кто – свой, кто – чужой.

Возле Пустого родника, спрятавшегося в крошечной чашеобразной котловине, устроилась одна из лютовавших в округе банд. Не столько с новой властью боролись, сколько пользовались общим хаосом. Грабили – и убивали, да одиноких путников, не гнушаясь совсем невеликой добычи. Богатых-то среди местных было раз-два и обчелся, да они в одиночку и не ходят. Но и их грабили – налетая уже на селения. Ольгинское пока обходили, но надолго ли?

Хаджи это было непонятно. А ведь он даже отца понимал, понимал, почему тот так равнодушен и к революции, и ко всему прочему, что за пределами собственного небогатого хозяйства. Действительно, кто, кроме него, защитит и накормит женщин, а царь там наверху или Советы – да какая разница, не до них. Но банды-то? Ну да, большинство от бедности в грабители подались, но ведь именно в грабители! Разве нормальный мужчина пойдет отнять коня у соседа, потому что собственного волки задрали?

Или Хаджи чего-то не знает? Может, и не в бедности вовсе дело?

Мысли не мешали ему идти, он и правда здесь и глухой ночью прошел бы.

Сейчас только останавливался время от времени, оглядывался, предупреждая о самых сложных участках. Но бойцы шли аккуратно. Карабкаясь, цеплялись за те же камни, что и он сам, понадежнее, чтобы не пошатнулась опора, сталкивая тело вниз. Серьезных провалов тут не было, но и соскользнуть на пару-тройку метров радости мало. Каменная осыпь и вовсе может утащить за собой, если неосторожен. Но шли и вправду хорошо. И прыгали с камня на камень уверенно. Зря он, наверное, про равнинных-то жителей подумал, все же не первый день эти люди в здешних местах, по горам не в первый раз идут. А он о том и не подумал. Нехорошо. У самого-то выданная из отрядного арсенала винтовка болтается, бьет по спине, как ни прилаживай. А у Лебедя того же – как приклеенная. И у беловолосого с чудной фамилией Линц – тоже. Может, они и стреляют лучше, он-то к обрезу привык. Но он выучится. В этом ничего сложного нет: смотри, запоминай, повторяй. Не стыдись спросить у тех, кто умеет. Десять раз, двадцать повторишь – так и научишься.