Невыдуманные рассказы

Мироново

Родина предков по линии матери ― село Мироново на Реже. Русские там живут уже почти четыреста лет. Заходили с Русского Севера. Теснили вогулов, черемисов, башкир, закрепились. Жили хлебопашеством, охотой, рыбалкой, бортничеством. Крепостного права как такового не знали.

В 1662 году татарский хан Кучук собрал башкир, аятских вогулов, татар, местных черемисов, ногайцев и ударил на село Покровское. Село выжгли. Мужиков порубили. Старики, женщины и дети заперлись в церкви. Церковь сожгли. Двинулись на село Липино. Сожгли. Через Колмацкий брод пошли на Арамашевскую слободу.

Слобода стоит на высоком месте, на излучине Режа. Просматриваются вся округа и река вверх и вниз по течению. Крепость была серьезная. Сходу взять не получилось. Пограбили, пожгли окрестности. Кололи весь скот, кроме крупного рогатого и убивали всех, кроме девок и молодых баб. Откатились, ушли на Мурзинскую слободу. Безнадежная фраза из донесения, найденная в архиве: «…Мурзинскую слободу всю пожгли…а Кондратий Хворов с людьми заперся на дворе и оружья у них ― три лука…».

Разграбив Мурзинскую слободу, пошли с полоном на Колмацкий брод ― уходить в степи. В это время подоспело ополчение. Русские мужики из деревень Липино, Мироново, Гостьково и братия из Богоявленского монастыря, что близ Невьянской слободы. Сошлись в жестокой битве на полях за деревней Гостьково. Бились до темноты. С утра русские хоронили своих, восставшие ― своих, друг другу не мешали. Битва больше не возобновлялась, восстание захлебнулось.

На расстоянии версты насыпали два кургана. Позднее русские над своим поставили большой каменный крест из розового гранита. Через некоторое время в память о погибших возвели небольшую часовню. Она простояла более двух с половиной веков. В 1938 году ее раскатали. Гранитный крест повалили и сбросили в лог. Курган долго не распахивали: все местные знали, что это за курган. Распахали позднее, в 80-х. Пацаны находили там кости и наконечники стрел. Местный тракторист зацепил гранитный крест стальным тросом, вытащил из лога и на тракторе приволок себе во двор. Велел, когда умрет, поставить ему на могилу. Умер. Крест поставили. Выкрасили веселой изумрудной краской. Он и сейчас там стоит на Гостьковском кладбище.

***

В Гостьково остался последний человек, который точно знает, где стояла часовня, где был крест и где был насыпан курган. Зовут его Василий Данилович, ему уж девятый десяток, а помнит все мелочи и подробности из детства, как будто у него компьютер в голове. Поехали с ним смотреть место бывшей часовни. Еле нашли холмик ― всё распахано. Ходили по пашне, мерили, обнаружили несколько камней от фундамента, убедились, что именно здесь нужно ставить вешки. Если бы мы не успели его расспросить, ни один человек на планете не сумел бы показать это место.

Потом выехали за Карпов лог, проездили всё поле, где была сама битва. До сих пор это место называется Побоище ― ни холмика, ни бугорка… Стоим в полях. Вдруг видим: от Гостьковского кладбища летит древний черный ворон. Как-то странно летит. Могучая степенная птица, а крыльями машет, как воробей. Не солидно как-то. А в клюве у него пирожок. И не пирожок даже, а полновесная кулебяка! Она тянет ворона к земле. Но он не сдается. Красоты полета, конечно, никакой. Аэродинамика так себе. Но кулебяку не отпускает. Борется из последних сил. И даже каркнуть не может. Перелетел через реку и пропал из виду. Василий Данилович уважительно заметил: «С кладбища стащил!»

***

Владыка спрашивает меня:

– Реши, когда поедем ставить крест?

Прикинув, ответил:

– Владыка, смогу 27-го сентября.

– Ты знаешь, что 27-го Воздвижение Креста?

Я вдруг вспомнил, что часовня, которая на этом месте стояла, была именно в честь Воздвижения Креста. Очень удивился:

– Представляете, я ведь случайно этот день назвал.

Владыка, мудрый, улыбнулся:

– В таких вещах случайностей не бывает.

Поставили большой крест на распаханном кургане в деревне Гостьково. Приехали священники, собрались местные жители, привезли Василия Даниловича. Помянули павших русских воинов…

Гора с плеч. Ощущение серьезного законченного дела. Тепло на душе. Еле-еле поймали ускользающие нити и восстановили связь времен. До конца не осознаю, что произошло. Возможно, это самое важное дело, которое удалось мне в жизни.

Автограф

В далеком 88-м году я встретился с Евтушенко. Встретился не где-нибудь, а в Омске. У него был авторский вечер. Полный зал народа: в проходах стояли. После выступления выстроилась очередь, человек сто пятьдесят, ― подписывать книжки. У меня была с собой рукопись со своими стихами, и я в эту очередь зачем-то затесался. Выглядел, видимо, со своими листочками достаточно нелепо, потому что Евгений Александрович обратил на меня внимание и спросил:

– Это что у вас, стихи? Заходите.

И вежливо сказал ожидающим:

– Извините, мне надо поговорить с поэтом.

Он внимательно посмотрел небольшую подборку, на нескольких листах поставил плюсы, а на первом стихотворении размашисто написал: «Кириллу Ковальджи: дорогой Кирилл, горячо рекомендую тебе очень талантливого Женю Ройзмана…» Стихотворение было следующее.

В Империи развал. Шумят рабы.

Спартак в ударе. Просветлели лица.

Но чучело Вождя в плену томится,

А из провинций все текут гробы.

Окраины бурлят. Им отделиться

Хотелось бы. Кто в лес, кто по грибы,

Куда угодно. Лишь бы от судьбы.

А Император волен застрелиться.

Сенат прогнил. Лишь выправка да спесь.

Все скурвились. Пора срывать погоны.

Из Сирии выводят легионы.

Все правильно. Они нужнее здесь.

Империя, как тот презерватив,

Что пацаны всем скопом надували,

Вот-вот взорвется, матушка. Едва ли

Империю спасет инфинитив.

Что делать? Сам не знаю. Но держись.

И утешайся запрещенным средством.

Поэту не к лицу спасаться бегством.

Но все же крикнуть хочется: «Ложись!»

У меня от счастья кружилась голова. К Ковальджи я так и не попал. Стихи в «Юность» взял у меня взял Натан Злотников, опубликовали их лет через пять. Рукопись с автографом Евтушенко куда-то пропала (я ее таскал и всем показывал), но доброе чувство благодарности меня не покидает. Всего-навсего отнесся по-человечески, а столько лет помню!

Может быть, еще и поэтому стараюсь помогать молодым поэтам.

Аванс

Пятнадцать лет назад у меня была «восьмерка», подготовленная. Как-то я перевернулся на ипподроме, сделал несколько оборотов и весь кузов замял.

Машину мы делали у Женьки Кондабаева в Верх-Нейвинске. Он сам уже не гонялся, но с машинами всегда помогал. Так как кузов долго было выводить, он вмятины и заломы замазал мовилем, чтоб не заржавело. Так и ездил я на пятнистой машине, как жираф.

Новогодним вечером приехали мы с Андрюхой Урденко забирать машины.

Женька выкатил обе за проходную. Стоим, разговариваем. Холодно. Андрюха торопит меня:

– Поехали быстрее, поехали…

– Ты езжай, а я еще минут десять поговорю и тебя догоню у города.

Он остолбенел от такой наглости. У него такая же полуторалитровая «восьмерка», и отыграть десять минут на семидесяти километрах немыслимо.

– Ты сам-то понял, что сказал?

– Давай, давай, езжай!

Посмотрел он на меня с сожалением и говорит Кондабаеву:

– Засекай!

Уехал. А я чувствую ― погорячился.

– Может, через пять минут поедешь? ― предложил Женька.

– Нет, все уже. Отступать некуда.

Пристегнулся. Женька дал отмашку. Я погнал. Просто страшно. Кто ездил по этой дороге, знает, о чем речь. Я на «БЛ» (была такая резина). После десяти градусов мороза, как на коньках. Снегу намело. В одном месте меня понесло на внешнюю обочину. Успел открутить колеса, переключиться. Ударило. Зацепил обочину, сугроб через капот пошел. А у «восьмерки» на скорости запаса по мощности нет ― страшно. А куда денешься ― только в этих ситуациях и отыгрывается. Остановиться уже не могу.

Перед длинным подъемом разогнался, вошел на ста шестидесяти (больше она у меня не ехала). Вдруг вижу: у обочины замигала аварийка. Мужик с бабой выходят на дорогу и руками машут. Попытался начать тормозить Ї машина едет, как ехала. Я махнул рукой и снова было добавил газу, но что-то меня задело. Съехал в обочину (на «БЛ»-ке только так и тормозят). Попереключался, остановился метров через триста. Пока задним ходом до них доехал, шея затекла.

Все, никто уже никого не догнал. Расстроился. Вылезаю из машины. Стоит зеленый «Москвич», заиндевевший, и мужик с бабой вокруг него приплясывают.

– Что случилось у вас? Новый год встречаете?

– Масло вот вытекло, до города не дотянули.

Открыл я багажник, дал им масло, помог завестись. Чего уж, все равно никуда не тороплюсь. До Нового года еще время есть.

– Что бы вы делали, если бы я не остановился?

– А мы знали, что вы остановитесь.

– Откуда?

– А перед вами парень проехал на синей «восьмерке». У него масла не было. Но он сказал, что следом вы поедете на пятнистой машине, остановитесь и дадите нам масло. Мы ему говорим: «А вдруг мимо проедет?» ― «Нет, я его знаю, он точно остановится и точно вам даст масло».

Дальше я ехал уже спокойно и все пытался осознать происшедшее. Вот так мой товарищ отрезал мне все пути для отступления. Он просто выдал мне аванс, который я продолжаю отрабатывать до сих пор.

Светлой памяти Вити Махотина

Раб КПСС

Витя Махотин ― уникальный человек. Говорить о нем можно бесконечно.

Сразу из детдома он попал в тюрьму. Отсидел ни много ни мало ― шестнадцать лет. Изъездил этапами весь союз. Никогда и нигде не унывал. Сделал на лбу наколку «Раб КПСС». В Тагиле на больничке наколку варварски вырезали, на лбу остался шрам. В лагерях Витю все уважали и звали Репин. Кроме того, он вызывающе похож на Ленина.

Освободившись в тридцать лет, Витя получил первый в своей жизни паспорт. В графе «национальность» зачем-то написал еврей. Все удивлялись. Витя тоже.

Идти ему было некуда. Питался он в столовой на Химмаше. Брал два стакана чая и поднос с хлебом. Соль и горчица стояли на столе. Хлеб в те годы был бесплатным.

Родители давно умерли. У Вити остался только один родной человек – старенькая бабушка Вера. Бабушка Вера была замечательной старушкой. Витю очень любила. Когда Витя сидел, она писала ему добрые письма, посылала сало, махорку и шерстяные носки. Витя отсылал ей все заработанные в лагере деньги.

Витя всегда жил небогато. Прямо скажем, нуждался. Но каждый раз, когда у него появлясь деньги, он их раздавал людям, которым они были еще нужнее. Удивительно стойкое неприятие довольства и достатка. А про тех людей, которые слишком хорошо живут, бабушка Вера так и говорила: «Блинами жопу вытирают».

Витя приехал к бабушке Вере, поселился в маленьком домике. А еще в доме жили две собачки и три кошки. Как-то раз на Пасху бабушка Вера белила хатку. Собачки и кошки ютились на диване. Она их шугала, пытаясь выгнать на улицу. Хитрые звери перебегали с дивана на комод, с комода на подоконник, и никак не хотели идти на улицу. На что бабушка с укоризной им заметила: «Что, дурачки, на улице говны тают, а у вас

ноги мерзнут?!»

Витя очень любил свою бабушку и написал ее портрет. Портрет получился замечательный. Витя вставил его в киот и куда бы ни переезжал, везде возил его с собой. Эта картинка в начале 90-х годов висела в музее Свердлова на Карла Либкнехта, где работал Витя. Мое внимание на нее обратил Брусиловский. Показал на эту работу и сказал мне: «Все-таки Витя ― очень сильный живописец!»

К тому времени у меня было уже много Витиных работ. У него лично я ни разу ничего не купил. Он мне всегда дарил. Доходило даже до скандала.

Когда Витя был директором выставки, у него висела замечательная картинка «Бабушкино кресло». В глубоком старом кресле дремлет величественная старуха, а сбоку тихонечко на цыпочках подкрался ее маленький рыжий внучек. Я эту картинку видел на фотографиях, она мне очень нравилась. Я знал, что она находится в частной коллекции, и это немало меня удручало.

Однажды на выставке я читал стихи при большом скоплении народа. Витя выпил водки и перевозбудился.

– Что я могу подарить тебе? ― кричал он.

И тут я увидел на стене эту картинку.

– Витя! ― начал я, холодея от собственной беспардонности.

– Все, она твоя!

Перевернув картинку, я увидел надпись: «Диме и Наташе Букаевым от Виктора».

– Как же так, Витя?

– А вот так! ― ответил он и лихо приписал фломастером: «А также Евгению».

Как выяснилось потом, Витя выпросил эту картинку у хозяев на выставку под честное слово на три дня. Был скандал. Картинка осталась у меня.

Кстати, насчет кресла. Витя жил на Ирбитской, у него был день рожденья. Собрались все. Пришел Фил (Виктор Филимонов из консерватории) с какой-то девицей. Но жена его пришла еще раньше. Фил с девицей ввалились к Вите, ничего не подозревая. Был ужасный скандал и мордобой.

Жена победила. Фил с девицей убежали зализывать раны. Часа три-четыре умный Фил отсиживался в огородах, ожидая, когда жена уйдет. И снова они зашли поздравить Витю. Жена была там. Опять была драка. Соседи вызвали милицию. Милиция приехала через два часа, когда уже все разошлись. Менты вломились в квартиру и застали Витю в халате, сидящего в кресле.

– Поехали,― сказали они ему.

– С чего вдруг? ― удивился Витя, который, как и все нормальные люди, ментов не любил и имел на это все основания.

– У вас тут был скандал,― заявили менты.

На что Витя резонно возразил:

– Надо было ехать, когда был скандал, а сейчас-то вы кому нужны?

– Вам придется пройти с нами!

– С места не встану,― сказал Витя и не встал.

В райотдел его доставили вместе с подлокотниками. Дали пятнадцать суток и увезли на Елизавет. Марина Браславская, Тамара Ивановна, Эмилия Марковна и Светка Абакумова возили ему передачки. Витю все любили.

Все эти годы портрет бабушки не выходил у меня из головы. Я не знал, с какой стороны зайти. Начал я очень деликатно:

– Витя, продай мне этот портрет.

Витя посмотрел на меня как на идиота:

– Ты сам-то понял, что сказал!? Ты мне предложил продать бабушку! Ты бы свою бабушку продал? Как у тебя язык повернулся?!

Витя побледнел. Я понял всю глубину своего падения и к этой теме больше не возвращался. Но портрет бабушки мне очень нравился. Я считаю, что это одна из лучших Витиных работ.

Через пару лет я забежал к Вите в музей. Сидит ошарашенный Костя Патрушев и держит в руках портрет бабушки Веры.

– Вот, у Вити купил. За сто двадцать рублей.

Я очень расстроился, посмотрел на Витю:

– Витя, как это могло случиться?

– Да, неловко как-то вышло, бабушку продал…

– Витя, а как ты теперь собираешься мне в глаза смотреть?

Витя очень смутился. Все замолчали. Мне было очень обидно. Вдруг Витя поднял указательный палец вверх.

– О! Я знаю, как исправить! Я сделал нехорошо, я продал Косте бабушку! Я виноват! ― сказал он и бросился к сундучку.― Я все исправлю! Я продам тебе дедушку!

И торжественно вручил мне замечательный акварельный портрет дедушки Никиты. Портрет был хорош, но обида еще осталась.

– Нечестно, Витя, дедушка-то не родной.

– Вот чудак, кто ж тебе родного-то продаст?

Однажды нашего товарища Олега Пасуманского в начале 90-х годов жестоко избили омоновцы. Ни за что, просто так. Олег лежал в больнице у доктора Ваймана. Мы с Витей решили Олега навестить и утешить. Я заехал за Витей на Ирбитскую. Он только что закончил автопортрет, мастерски исполненный. Витя в тельняшке, похож на Ленина, на фоне Горсовета.

– Витя, продай картинку,― взмолился я.

– Забирай,― сказал Витя.

Я дал ему пятьсот рублей, забрал картинку и мы поехали навещать Олега. Уже в больнице Витя забеспокоился:

– Что ж мы, как индейцы какие, с пустыми-то руками. Так и опозориться недолго.

Зашли в палату. Олег, весь перебинтованный, увидел автопортрет и просветлел.

– Вот, Олег, это тебе от нас,― произнес я.

– Что значит от нас,― возмутился Витя,― ты-то тут при чем?

Почти все свои работы Витя мне дарил. Он также подарил мне две работы Валеры Гаврилова 70-х годов, несколько замечательных работ Лысякова, лучшую работу Вити Трифонова «Обком строится», несколько картинок Брусиловского, старые работы Валеры Дьяченко, одну картинку Языкова, Лаврова, Зинова, Гаева, да и не вспомнить всего.

Когда был написан этот рассказ, я приехал к Вите.

– Витя, прочитай, чтоб потом у нас с тобой разногласий не было.

– Ага, а при задержании ― съешь.

Начал читать. Дошел до слов «отсидел шестнадцать лет». Возмутился.

– Скинь хоть немножко!

– Не могу, Витя, меньше ― не прозвучит.

– Ладно, что теперь,― сказал Витя, взял фломастер и размашисто написал прямо по тексту рукописи: «И правда! И красиво!»

Сквозь огонь, воду и… колхоз

В 87-ом году я, учась в университете, поехал в колхоз. Университет работал в Красноуфимском районе на картошке. Девчонки, как обычно, в борозде, парни ― на погрузке. Работали в полную силу, торопились хотя бы уже потому, что убирать картофан из-под снега ― занятие уж совсем противное. Отряды были сводные: историки с биологами, журналисты с философами, математиками отдельно. А я был бригадиром грузчиков на станции Зюрзя. Парни с разных факультетов, все после армии, здоровые и жизнерадостные ― двадцать рыл. Я старше всех, и мне надо было все время смотреть, чтоб они не вырвались на волю. Зазевался ― все, туши свет. Они искренне считали, что овца, отбившаяся от стада, считается дикой, что местным надо сразу объяснять, кто хозяева, ну и все такое, сами понимаете…

На Зюрзю со всех окрестных полей приходили КамАЗы, УРАЛы и ЗИЛы, доверху груженные мешками с картошкой. Задача ― максимально быстро перегрузить эти мешки в вагоны, чтобы машины снова ушли в поля грузиться. Работа каторжная. Никуда не спрячешься, от тебя зависит куча народа, а мы еще и соревновались между собой. Руководил весовой и всем погрузочным тупиком Тимофеич ― лысый здоровенный мужик, немного наивный и очень добрый.

Однажды в тупик загнали вагоны с соляркой, они протекли, и налилось огромное озеро. Цистерны выгнали и подали вагоны под загрузку картошки.

Пришел Тимофеич, разбухтелся:

– Дак она ж у нас сейчас вся провоняет, никакие нанайцы ее есть не станут! Надо как-то все почистить!

– А как чистить-то, Тимофеич?

Он вдруг встрепенулся.

– О, я придумал!

Взял большую палку, намотал на нее кусок пакли, ткнул в солярку и принялся поджигать.

– Э-э! Тимофеич, давай подумаем!

– Какой на хуй думать! Поджигать надо!

Мы еле успели отбежать. Пламя с диким уханьем помчалось вдаль в сторону весовой. Тимофеич опалил усы и брови. Повалил черный дым. Сгорело несколько вагонов. Прилетели пожарные вертолеты. В общем, было прикольно.

Когда уже все закончилось, Тимофеич, весь чумазый, без бровей, подошел ко мне и осторожно спросил:

– Что, Женька, вроде бы получилось?

Я его успокоил:

– Ништяк, Тимофеич, получилось!

Грузились мы после с запасного пути. Но я не об этом…

У нас в бригаде был парень. По национальности кабардинец, звали его Ислам. Он нашел в полях дикорастущую коноплю, насобирал, высушил в отряде на колорифере. Приготовил «план». Всех угостил. А я не курил никогда, не то, что это говно, а просто не курил. И я даже не понял, что произошло. На моих глазах хорошие парни, мои товарищи, за которых я отвечал, за которых я переживал, превратились в банду дебилов.

Представьте, работаем двое внизу в вагоне, двое вверху на кузове. Мешки разные. Кто в колхозах ездил, знает. Бывает от пятидесяти до ста килограммов. Дима со мной на кузове берет мешок и начинает дико хохотать. Прохохотавшись, ставит мешок на своего хохочущего друга Юру, которого этим мешком напрочь придавливает. В это время Игорь с философского падает с вагона и разбивает очки. Вся бригада разбредается по полям. С трудом собираю, приезжаем в отряд. Вся банда врывается в столовую и съедает все. А потом вытаскивают клубные колонки на средину зала, включают музыку на всю мощь, садятся между колонками и прутся. А рядом с Зюрзей была «запретка» с пулеметными вышками, какое-то хранилище. И там росли дивные цветы. Два друга Генка и Толик, оба воевавшие, намылились за цветами.

– Э, вы куда? Там часовые! ― кричу им вслед.

– Вадимыч, не ссы. Они зажравшиеся, мы их легко снимем.

Короче, полное моральное разложение. Я просто такого никогда не видел. Не курили мы с Саней, будущим фээсбэшником, еще четверо парней и мой друг чеченец Усам. Усам ― одиннадцатый ребенок в семье, чемпион Чечено-Ингушетии по боксу, немногословный, работал очень честно, на износ, хотя за нами никто не следил и не проверял. Он смотрел на всю ситуацию со стороны, не скрывая презрения. Наблюдая мои отчаянные попытки привести всех в чувство и наладить нормальную работу, сказал брезгливо:

– Смотри, только что были люди ― стали животные.

В конце концов все устаканилось. Мы собрались на мой день рождения, выпили, обо всем поговорили и нормально доработали до конца. Получили по шестьсот рублей, чему все приятно удивились. Меньше получил только философ Игорь, потому как был халявщиком.

С тех пор прошло много лет. Ислам спился и пропал. Усам исчез в начале 90-х, и больше я его не встречал. Боюсь, что сгинул где-то в Чечне. Толик стал знатным милиционером. Уверен, что честным. Дима ― известный журналист. Кирилл ― тоже. Саня живет в Москве. Кого-то уже нет в живых. Это мои товарищи. Я их люблю и вспоминаю.

Зависть

Поехали мы как-то с Дюшей разговаривать к старшеклассникам в школу. Ребята хорошие оказались. Поговорили. Выходим на крыльцо.

– Жека, ты в какой школе учился?

– Имени Володи Дубинина.

– А что он сделал?

– Он был пионер-герой.

– А я,― гордо говорит Дюша,― учился в школе имени Героя Советского Союза Феофанова!

– А кто такой Феофанов?

Он посмотрел на меня как на больного:

– Ты что, не знаешь? Феофанова не знаешь?! Не придуривайся! Феофанова все знают!

– Я вправду не знаю. А что он сделал-то?

– Феофанов сбил два фашистских самолета!

– Это круто, но много кто сбил два фашистских самолета.

– Чудак, он их сбил из противотанкового ружья!

– Подожди. Так ему дали противотанковое ружье, чтобы он по танкам стрелял!

– Правильно,― говорит Дюша.― Он сначала расстрелял все танки, которые увидел, а кончились танки, сбил два самолета! А погиб он уже потом, в конце войны.

– Вот это да! Вот это я понимаю. Дал Феофанов фрицам оторваться! Уел ты меня. В хорошей ты школе учился!

– А у нас в школе его мама работала,― вспомнил Дюша.― Она была учительницей начальных классов ― Фаина Ивановна. Ее все любили. Она собирала по всей Широкой речке бездомных собак и кошек и тратила на них всю пенсию. Одна жила…

И вдруг я понял, что завидую Феофанову. Вот бы мне так!.. А до этого я завидовал только одному человеку. Есть один армянин. Многократный чемпион Мира, Европы и СССР по подводному плаванию. Он увидел, как с моста в водохранилище упал троллейбус с людьми и сразу же погрузился на глубину. Этот парень нырял в ледяную воду, вытаскивая из троллейбуса людей. Двадцать человек достал. Спасти их мог только он. Это был единственный человек, который мог спасти этих людей, и именно он оказался там на берегу. Я рассказываю об этом, а у меня пупырышки по рукам… Представляете, как я ему завидую!.. А потом этот парень вытащил человека из огня. До этого он, разбив стекло и запрыгнув в кабину, сумел остановить автобус, который катился в пропасть. В автобусе находилась вся сборная Армении. Зовут его Шаварш Карапетян. Скромный. Работает сапожником. Скажите, как этому человеку не завидовать?

Вот Александру Матросову я не завидую… Хотя безмерно уважаю.

Штурман

Представляю, как штурман себя чувствует рядом с пилотом. Не завидую нисколько. Как-то раз показали мне пару поворотов на сухом асфальте. Вижу: водитель понимает, что делает, все контролирует, но все равно страшно.

Я-то своего штурмана пару раз чуть не угробил. Один раз, на этапе чемпионата России, мы опаздывали на финиш. Вова сидел и смотрел в легенду, а за дорогой не следил. Меня вынесло и Вовиным боком ударило о дерево. Вова был не пристегнут. Дверь вмяло, а Вова просто пересел ко мне на колени и хоть бы фиг. Даже очки не потерял. А сколько мы с ним опрокидывались, и он каждый раз умудрялся упасть на меня, а не наоборот. Но своего штурмана я все-таки берег.