- -
- 100%
- +
— Верни. Мне. Меня.
Пытаюсь выговорить три слова, но они камнем застревают в горле.
Губы не двигаются. Только глаза выдают мой страх. А лучше бы его скрыть и не показывать.
Кто ты? — адресую немой вопрос к похитителю: черный капюшон закрывает его лицо. Высокий рост вызывает ужас, а сила — способна убить все живое повсюду, на всей планете.
Я этого не знаю.
Я это чувствую. Ужасно больно сжимает виски и… я больше себе не принадлежу.
Он украл меня.
Похитил.
Присвоил.
И теперь Я — Его часть. И у него — мое лицо.
***
Я лечу!
Выбираю любого на улице, грубо заламываю ему руки и сажаю в свой черный автомобиль — на свой вариант коня.
Я всадник. Мантия сзади развевается мрачным облаком.
Жертва визжит, пытается вырваться, смотрит на меня испуганно… еще бы, конечно, страшно…
Да-да-да, я понимаю. Страшно. Утю-тю, маленький мой…
Но ничего поделать нельзя. Еще бы, ведь я — это Я.
Скотч, веревка, ключи от подвала, где никогда в жизни никто не бывает — все это у меня комплектом от Него.
Я знаю, чего хочу. Того же, что и Он.
По пути хватаю еще двоих, привычным движением связываю им руки, прямо посреди белого дня заталкиваю в машину, иногда даже в багажник…
А что, если места мало сзади?
Главное — есть место внутри. В душе.
За миг до рождения Он четко мне сказал — ты будешь выполнять мою волю: хочешь ты этого или нет.
Я сказала “да”. Вернее, своим ртом я произнесла Его ответ.
***
Клетки, бетонный пол и любимые железные кровати — там все припрятано для того, чтобы… любить.
Любить страх. Когда жертве становится панически страшно. Я вижу это по глазам, я это пью…
Я. Без этого. Не могу.
Потом мне покажется это бредом, я знаю, это бывало уже много раз, когда я размышляла…
… уже потом…
… считала, что так нельзя. Неправильно, мол, не надо так делать.
Раскаивалась даже по-настоящему.
Хах.
Но сейчас — это так.
И плевать, что наваждение когда-то кончится и я превращусь в совсем другого человека.
Внутренне. Только внутренне.
Но лицо останется моим. Поэтому я прячу его под глухой черной маской, когда выхожу на Охоту — летать по улицам города и забирать с собой всех, кого захочу.
Глава 2. Три пленника
— Отпусти… — Эрнестин хнычет, словно младенец. Надо напомнить ему про возраст —двадцать один раз розгами по спине.
Двадцать один.
Он дрожит, зуб на зуб не попадает:
— Прошу… умоляю…
Одним взглядом оставляю его голым. За руки, за ноги — к полу и потолку. И он распят — боже, как красив молодой парень, мужчина в самом расцвете сил, когда он… принудительно голый.
Принудительно.
Через силу.
Когда он НЕ раздевался сам.
Одно дело, когда мужчине нужен секс, он пристает к женщине и возбужденно сам себя раздевает.
Нет.
Это ерунда.
На мой взгляд — красота в другом. Она — в страхе. И сейчас я смотрю на связанного мужчину, распятого — руки-ноги — он не может двинуть ничем.
Ааах!
И это так хорошо! В его глазах — страх, когда я беру в руки свой любимый предмет…
… я его трогаю, любовно глажу рукоятку…
— Рраз, — голос внутри меня ведет счет, — два… три…
Сладко.
Спина мужчины покрывается ранами.
Перевожу взгляд на двух других — они покорно сидят, не могут пошевелиться. Да, мне такое удается, когда Он…
…эта сущность в черном…
…на сто процентов владеет мной.
— Двадцать два!
Голос в голове смеется. Чувствую, как приподнимаются и мои уголки рта.
Перевожу взгляд — смотрю на сидящих и вижу в их телах ужас. Им так страшно, ведь они — ждут.
Еще бы!
Эрнестин, как младенец, сопротивляется порке. Он так протяжно стонет…
Ммм!
Ребята смотрят на Эрнестина, вдыхают воздух его стонов и начинают по-настоящему бояться за жизнь.
Все как я люблю.
Им невдомек кто за маской, но если постараются — то смогут со мной поиграть…
Черная маска на моем лице до той поры, пока я не захочу ее сдернуть и игриво рассмеяться. И в глазах жертвах, обычно, такой дикий страх…
Он так сладок — как сливочный коктейль, сладкий, взбитый, если туда добавить нотку ванили и капнуть немного сгущенки.
Сладко.
Нежно.
Хорошо.
Нет ничего лучше, чем страх перед предстоящим. Ожидание, волнение, страх — моя еда.
Эрнестин — не в моем вкусе, а потому я просто оставлю его связанным.
А вот красавчик Майлз — очень даже ничего.
И Джерри — он тоже хорош собой, но я заставлю его понервничать, пощекочу нервишки красавчика.
Помучаю.
Маню мальчишку к себе пальцем в черной перчатке:
— Иди сюда.
Глава 3. Он боится меня
Он голый, передо мной.
Я сижу, он стоит… я протягиваю руку и касаюсь пальцем его живота. Трогаю пупок — от напряжения парень аж вздрагивает, будто я не просто касаюсь, а бью его током.
Да, мой мальчик… Да!..
Так надо.
Потерпи.
Мягко веду палец вниз и с наслаждением замечаю, как в его глазах нарастает ужас. Да, мой пальчик скользит к его обнаженной плоти.
— Теперь ты, — игриво маню второго.
Майлз подходит и боязливо спешит выполнить мое желание. Очень надеюсь, что он это делает от души, а не потому, что испугался.
Не потому, что страшно…
Представлю, что им руководит отнюдь не страх!
Хах. Да, наивности мне не занимать.
Но это так, наивность — моя старая драная маска, совсем не-настоящая.
Я все понимаю.
Правильно.
Я все вижу по его глазам…
Майлз безумно напуган — это самое сладкое. Робко глядя на меня, он добровольно становится тем, кто мне сейчас больше всего нужен…
— Майлз, мой мальчик, я тебя жду!
Безумно боясь, он лихорадочно понимает чего мне от него надо. И… становится мужчиной, готовым меня ублажать.
***
Я давно положила на них глаз. Ну как давно — как мы начали учиться вместе, на одном курсе.
Я даже не смотрела в их сторону, чтобы не уподобляться всем однокурсницам. Надо было видеть, как девки хохотали, чтобы привлечь их внимание, как всей кучей поздравляли Майлза, заигрывали с Джерри, как каждая мечтала того или другого заполучить.
Еще бы, парни такие красавцы! Глаз не отвести!
А как девчонки друг с другом за них соревновались… Не на жизнь, а на смерть! И.. ни одна не додумалась соревноваться со мной, потому что я тише воды-ниже травы, когда нахожусь в любом обществе.
Но когда я одна…
Наши силы не равны.
Равны, когда я без маски. Но когда у меня вместо лица черная тьма…
Я делаю все, что захочу.
Правда, потом я об этом не вспомню.
И ладно.
Главное — выполнить то, что требует Он: испить страха до дна.
***
Двух красавцев я сталкиваю лоб ко лбу, а сама откидываюсь на спину.
Майлз послушно опускается, а Джерри начинает целовать мою грудь, ласкает языком сосок. Его язычок так проворно двигается — сначала сладко облизывает, а потом самым кончиком…
— Ммм, — выдыхаю, по телу прокатывается манящая искра, — ммм…
Кончик язычка начинает скользить вниз. От сосочка, который на прощанье он закусил, туда, где горячо и жарко.
— Ааах…
Обожаю момент, когда мужчина покорно опускается вниз. Когда он трудолюбив, нежен…
Когда он смотрит снизу вверх…
Сразу можно все простить!
Опускаю глаза…
Его голова между моих ног.
Лениво раздвигаю, чуть двигаю бедра вперед, чтобы он мог обцеловать там все!
Да, надо-надо, мальчик!
Расслабляюсь, закрываю глаза и я знаю — он не причинит мне зла и боли по одной простой причине:
Он. Боится. Меня.
Глава 4. Сладко с двумя
Майлз мягко посасывает клитор, но постепенно входит во вкус и уже действует с напором — с силой разводит мои ноги в стороны.
— Ммм, — расслабленное, томное, довольное.
Мой стон разбудил в парне зверя, его язык начал бунтовать — трогать меня везде да так быстро, что лоно жадно сокращается…
Он видит и будто наказывает — пронырливым язычком входит в мою щель. Ощущаю его горячий… скользкий… ласковый…
— Ммм, — мне нравится… да, мне это нравится… Еще!
Опускаю одну руку на голову Майлза, другой притягиваю к себе Джерри — милого мальчишку, затаившегося, который вот-вот заплачет и убежит.
Он моложе Эрнестина, по возрасту как Майлз — мы вместе одногодки, но Эрнестин нас всех старше. А потому он первый… Он должен был получить свое!
Джерри целует мою грудь. Блаженно закрываю глаза и выдыхаю:
— Да, мальчики… Да…
Оттягиваю его за волосы, смотрю на лицо — полные чувственные губы просто созданы для того, чтобы целовать меня.
Меня!
— Ммм…
Легкий подзатыльник — и он снова меня целует.
— Ну же, мальчик… Давай… Сильнее! Ммм…
Как и приказано — Джерри начинает работать наглее, схватывает зубами мой сосок, перехватывает пальцами и держит.
Выкручивает.
Зажимает.
Ммм…
— Хочу язычком…
Успокаивает — тут же переходит вниз, наперебой с Майлзом пытается тронуть язычком мой клитор.
Блин. Я имела в виду хочу язычком — про сосок. А он…
Впрочем, пускай!
Но, блин, они же там.. между моих ног… вдвоем просто передеруться!
— Ай-яй-яй, можно только кому-то одному!
Целует, выигрывает у Майлза право целовать мое лоно, касается щели язычком… По телу пробегает волна возбуждения, она распаляет, заставляет задрожать…
Майлз вводит язычок так, что мне хочется выгнуться…
— Ууу, — горячее срывается с моих губ.
Они вдвоем, два парня красавца, будто сговорились, они начинают действовать все наглей и наглей. Пальцы на соске, другой зубами касается клитора, меня жжет, ударяет мягким горячим током, заставляет дрожать…
— Кто вы? — в исступлении кричу, отталкиваю их головы и вижу вместо глаз Майлза и Джерри — черную непроглядную ночь.
Глава 5. Беспамятство
— Это ты? — ору в его темные глаза. Заглядываю — и вижу свое отражение. Исступленно смотрю и пытаюсь понять: игра была или… я сошла с ума.
Отдаляюсь от его глаз, моргаю и…
Все тут же испаряется.
Ночь.
Я у себя дома.
Уютная расстеленная кровать.
И только большое зеркало от пола до потолка не даст соврать: обнажаю перед ним грудь и вижу сосок — он весь в засосах.
Опускаю руку вниз — горячая влажная щель.
Это было.
Нет. На этот раз точно не приснилось.
Уверена.
Сто чертовых процентов.
А значит… этих воспоминаний у меня не отнять.
***
И каждый раз шарада — что будет на завтра? Как на меня посмотрят в универе эти двое, а если они… не дай бог… помнят все???
И сразу воспоминания — как туман: быстро-быстро расходятся по ветру. И я сижу в своей пустой комнате, устало зеваю и меня безумно тянет спать.
***
— Ты долго спишь, вставай! — радостный голос в трубке, — с добрым утром, милая!
— Пошел в жопу, Чарльз!
— В твою?
— Да иди ты…
***
Терпеть не могу такое отношение парней. Он мне — никто, а сколько гонору…
“А почему ты решила, что встречаться с тобой так почетно?” — как-то спросила мать, когда я пожаловалась на гонор Чарльза.
Я вздохнула и… не стала ничего отвечать.
***
— Тебя всю ночь не было в онлайне, вот я и решил набрать. Все нормально?
Странно.
Я по ночам всегда зависаю в сети.
Где же я была?
— Да я…
— Я не выведываю, не подумай. Я просто…
Чарльз — красивый парень, но…
— Алле-алле, — слышится в трубке.
— Да тут я… Ладно. Я правда не доспала сегодня…
— Я слышу по голосу. У тебя точно все хорошо?
Не понимаю что он прицепился, а потому говорю свое обычное “отъебись уже” и потом мягкое “пока”.
Парни любят контраст. Что же, в этом плане я — идеальный романтик: даю мужчинам то, чего они от меня так хотят.
***
Весь день как в бреду и как назло — дома никого из домашних: ни мамы, ни отца, ни даже малышки Рози, ни ее няньки.
А может я… опять…
Опять Он…
По коже проходит страх. Я совершенно не ощущаю когда Он это начинает, когда заканчивается и…
Только сверлит виски. И дальше все — темнота, пустота… я ничего не помню. А потом и вовсе забываю даже этот момент перехода, момент икс.
В награду остаются лишь неясные эмоции, дразнящие, бодрящие, которые долго живут в груди.
Встаю, утренний бутер и валяшки в ванной, либо горячий, а в конце контрастный душ.
И впереди целый день!
Надо его увидеть, этот день! Не пропустить, не просрать! А то… совершенно не помню вчерашний вечер и всю вчерашнюю ночь.
Засосы на сосках — явно не просто так, но что же… Что могло происходить, если Он меня… опять…
***
Он делает это со мной против воли, словно насилует грубо и самодовольно — внедряется в меня, в мой мозг, мой разум и смотрит сквозь мои глаза на мир.
И ему хорошо!
А мне больно до ужаса, страшно до боли!
— Только не сейчас, — шепчу, руки вдоль тела скованы, в глазах затаился ужас.
Боюсь.
Он появляется из темноты, хотя только что было светло, и я опять становлюсь безвольной.
Его голос звучит в моей голове словно собственный поток мыслей, безоговорочных указаний, которые я тороплюсь исполнить не по своей прихоти.
Отнюдь. Совсем.
Он — мое все, и вместе с тем я его не знаю. Но вижу четко — огромный высокий силуэт, он подходит и еще не коснувшись — уже меня давит, порабощает, забирает.
Вселяется в меня.
Управляет мной через мозг. Мое тело становится безвольным, ум словно законсервирован — спрятан далеко и глубоко.
Я должна понимать все, но…
Он — мой рассудок на это время и Он думает за меня.
***
Он проникает внутрь, в мое тело — словно разряд электричества, от которого потом долго трясет.
Но это потом.
А сейчас мир становится маленьким, крошечным, словно на ладони ребенка — маленькая игрушка, причудливо переливающаяся. Стразинка, бисеринка, не более.
Свысока на нее смотрю-разглядываю.
— Кто я сейчас? — в попытке хоть как-то понять что происходит, задаю простой вопрос.
Он возвышает меня на башню темного замка, я вижу первую ночную звезду, темный горизонт и тут же кубарем лечу вниз, становлюсь меньше пылинки и мир превращается в хаос.
Страх сковывает, сжимает, сдавливает.
Я сдаюсь, — звучит в мозгу и Он требует это вымолвить.
Чудовищными усилиями заставляю себя промолчать и сказать другое — категорически, совершенно противоположное, вызвать его на спор:
— Я. Сильнее. Тебя.
***
Мир кубарем летит во тьму, я еле удерживаюсь на планете, чтобы не упасть с нее в пустоту. Скорость полета — как в страшном сне, предсмертном, когда тело агонизирует.
И я лечу. Обе руки скрещиваю, кладу на грудь, чтобы удержать вылетающее из ребер сердце и мысленно Ему обещаю:
— Я тебе отомщу.
Глава 6. Страшный бал
Вздрагиваю от видения как ото сна, со мной часто такое бывает — я многое вижу — скрытое. Дар предвиденья, — говорила мама, но она была не права.
Скорее, прав был отец — “Ты видишь Главного, кого все боятся. Лучше не разговаривай с ним, уходи”.
И я ушла. И долгое время не слышала, пока его голос не заговорил в моем мозгу.
***
— Элоиза, — час назад говорил отец, пока я тупо листала ленту в соцсети, — вы с друзьями точно решили так развлекаться? Это же настоящий взрослый бал!
Вздыхаю. Опять он за свое.
Бросаю телефон в сторону, кричу:
— Папа, да! Мне уже девятнадцать, я не маленькая! — а про себя договариваю “не такая маленькая, как всем кажется”.
— О чем речь? — на пороге моей комнаты появляется мама, — что вы там собираетесь?
Отец не дает мне сказать, смеясь рассказывает маме:
— Они хотят танцевать в темноте. Десять парней и одиннадцать девушек. Никто не увидит друг друга, а кто-то и вовсе будет один. Нет бы…
Мама перебивает:
— Ну это лучше, чем тусить не пойми где или идти в грязный обкуренный клубешник.
Ох, мама за меня. Пускай она с ним и разговаривает. Но папа не хочет слышать доводов, он троллит надо мной. Блин, ему реально смешно!
— Вот выдумают всякую ерунду, — он подходит ко мне, замечает наушник, — во, она даже нас не слушает!
— Да слышу я все!!!
— А я говорю — раз уж решили свечи, бал, маскарад — ну подумаешь, платья там, кринолины как триста лет назад. Ладно, хорошо. Но танцы в темноте… С масками на лицах. И кто-то еще без пары… Это вообще че??
— Ой, папа. Это не маскарад, это просто такое развлечение. И да, это я буду танцевать одна, — отнекиваюсь от разговора, смотрю в зеркало, поправлюсь. Из отражения на меня смотрит красивая блондинка с загорелым лицом. Разный цвет глаз — один болотно-зеленый, другой серый с темной поволокой — подчеркивает мою необычность, в детстве я стеснялась этого, а потом — поняла: так обозначается дар.
У всех, кто с даром — что-то необычное в облике. Жаль, что по мне это так очевидно, но что же теперь.
Еще раз кручусь перед зеркалом. Современный наряд, но с привкусом прошлого века — длинное платье в пол, я даже купила кринолин! От шляпки решила отказаться, но надела перчатки.
— Ммм, какая красивая, — похвалил отец.
Меня привезли на бал на дорогущем папином автомобиле. Я могла бы сама, но…
Так захотел отец.
— Не забудь. Ровно в полночь…
— Да-да, твой рос-ройз превратится в тыкву.
— А ты сама?
— В гадкого лебедя, в кого же еще!
Отец меня оставляет, шепчет на ухо : “Мать что-то неспокойна. Будь добра — бери трубку, не выключай телефон. Подумай о матери, Элоиза, не заставляй ее нервничать. С алкоголем не переборщи, береги себя”.
***
В первые же два часа нас всех сморил алкоголь и, наконец, началось веселье.
— Ну, заходим все в комнатку, — молодежь отделяется от слуг и случайных взрослых, — бокалы можно положить вот тут, главное потом — не перепутать где чей, — веселый смех, тупые шутки.
Айрин продолжает:
— Вырубаем свет, музыку громче — Хачатурян, вальс Маскарад — и честно танцуем вальс, никто не халтурит в темноте!
Айрин, молодая девушка, организатор бала, всех пересчитала — все верно: одиннадцать девушек и десять парней.
— Кто-то один будет без пары. Девочки начинают, а парни присоединяются позже. Окей?
Я не смотрю ни на кого. У всех уже есть отношения, каждая девчонка ждет, что в темноте любимый найдет именно ее.
А мне нечего ждать.
Свет выключается и я просто танцую, вальсирую по кругу, главное, не наткнуться ни на кого.
Закрываю глаза, полностью растворяюсь в вальсе, музыка гремит, ее напевы настораживают, тьма проникает глубоко в сердце и я вздрагиваю, ощущаю левым предплечьем колючий электрический удар.
***
Меня начинает кружить с неистовой силой, я уже не помню про вальс — я куда-то лечу. Дыхание захватывает, душа замирает, сердце рвется из груди на волю, да только воли вне тела для него нет.
Безумная сила яростно кружит и чтобы не поддаться ей и не закричать от бешеного страха, я закрываю глаза…
***
Темный высокий замок.
Я сижу на крыше. Вижу себя словно со стороны — на мне длинный капюшон закрывающий лицо, я вся в черном с ног до головы.
И предо мной, как на ладони, весь наш игрушечный мир.
— Ты можешь быть здесь сколько хочешь, — отчетливо слышу, но даже не пытаюсь увидеть кто это. Такого желания внутри нет. Я подчинена Ему, он дергает мною словно за ниточки. И даже мои слова — вовсе не мои.
— А если навечно? — не понимаю зачем спрашиваю.
— Навечно — нет. Но можешь поиграть.
— Как?
— На, возьми пульт. Направляй его на арену, — и он целится в наш живой, но словно игрушечный мир, — и нажимай куда хочешь.
— И даже сюда? — показываю на красную в самом верху.
— Хочешь — да. Но все закончится.
— И я вместе с ними?
— Ты останешься. Ты да Я.
Глава 7. Темная боль
Мучительная боль пробегает по всему телу, словно в бреду, в горячке я бреду на его
“Иди сюда”
и понимаю — я этого не хочу.
Но тело само шагает.
— Мне плохо, — срывается с губ.
В ответ тишина.
Внутри четкий голос без капли эмоций замечает:
— Тебе больно.
И безапелляционно добавляет:
— Иди сюда.
Он ударяет меня по лицу.
Черная тьма, никого не вижу, но по удару током догадываюсь, что это Он. Щеку жжет чертова метка, пульсирует, словно горит огнем.
Боль. Унижение хлещет в груди красно-фиолетовым потоком.
Больно. Не то чтобы от удара, сколько от обиды.
Не успеваю выдохнуть…
Удар.
Еще и еще.
С таким расчетом и силой, чтобы я упала и тут же встала, чтобы я начала драться.
Он вынуждает…
Заставляет меня разозлиться, пожелать идти против него. Он жаждет моего страха, злости, боли…
Но нет.
Мне нужно победить его на полном спокойствии, без капли волнения. Сжимаю пальцы в кулаки, медленно встаю — ноги не слушаются, руки безвольные, в груди словно камень…
Он дожидается, пока я встану и тут же бьет меня еще.
В очередной раз лечу, падаю на каменистый пол замка и, сплевываю изо рта кровь. В груди рождается обида, гашу ее и преобразовываю в мощной силы энергию и направляю на Него.
Мне бы устоять на ногах…
Руки висят по швам, но я все равно посылаю энергию — темную, отдающую золотом, но это золото не блестит. Оно матовое от запеченной крови моих предков.
Я Темная.
Но об этом не знает никто. Знакомые думают, что я такая же как и все. Простая, с даром, но с обычным, в роду были Темные, “но я в отца” — говорю им, и они верят.
Только вот я не в отца и даже не в мать.
— Мы знакомы давно, — говорит голос, — еще задолго до твоего рождения, — тычет в игрушечный мир, — и я жду твоего обещания.
— Ты его получишь. Бери.
***
Я закрываю глаза, он надвигается, чтобы взять свое — обещанное, то, что для него ценно, что по праву его.
Но я не дам.
Не выдам себя, всех тех, кто со мной, кто мне верит.
— Бери, — шепчу пересохшими от страха губами с корками еще не застывшей крови, — бери и беги.