Царственные страстотерпцы. Посмертная судьба

Имя Дмитрия Михайловича Полушина фигурирует в материалах следствия, хотя фамилия его воспроизведена неточно. Правильно – Повлушин. Эту фамилию, видимо, и среди чекистов путали, называя его и Полушиным, и Павлушиным. Так и Сухоруков писал: …наши м отрядом командовал не тов. Полушин, хотя его правильная фамилия Павлушин, а штабс капитан фамилию которого я в данное время забыл…[482] С Повлушиным (Полушиным) была знакома Вера Карнаухова, родная сестра Ф. Н. Лукоянова – организатора и первого председателя Уральской областной ЧК. В июле 1919 года В. Карнаухову допрашивал следователь Соколов, и она, давая показания о Повлушине, сообщила следующее: Он сын купца, родом из Красноуфимска. Он состоял при Уральской областной чрезвычайной следственной комиссии[483].

Лукоянов, по словам Веры Карнауховой, скрывал от своих родных факт убийства всех узников Ипатьевского дома, уклончиво говоря им, что расстрелян только один Царь, семья же вывезена в Пермь. А комиссар Повлушин был единственным, кто на вопрос Веры об участи Царской семьи прямо ответил: Они убиты все. <…> [и] все это было на его глазах[484]. Видимо, Повлушин не побоялся сказать ей правду, и знал обо всем, конечно же, не понаслышке. Он не только находился в доме Ипатьева в ночь убийства, но и был среди участников захоронения останков, ему отводилась в этой операции особая роль – «специалиста по сжиганию».

В докладе 1934 года Юровский припомнил, что ездил смотреть глубокие шахты на Московском тракте вместе с Повлушиным[485]. Вероятно, в этой поездке они и обсудили, как лучше поступить с телами убитых. Об этом Юровский писал следующее: На том мы с товарищем Павлушиным и порешили. Частью сожгем, частью похороним. Мы вернулись обратно в Исполком. Я просил тов. Павлушина съездить по кой каким делам в связи с этим. Павлушин поехал, я в это время был у тов. Войкова насчет керосина и серной кислоты, которую не так уж просто было добыть. <…> Павлушина все не было. Прождав некоторое время, я пошел в Чрезвычайную Комиссию. Оказалось, что Павлушин лежит в постели. Возле него доктор. Он свалился с лошади и расшиб себе ногу и едва ли может поехать. Между тем вся работа по сжиганию возлагалась на него, как человека якобы имеющего так сказать некоторый опыт в операциях более или менее сложных. Но всетаки необходимо было это проделать, что было дело нелегкое[486]. В поздних воспоминаниях Юровский говорил лишь о том, что он остался ждать, где-то запропавшего Полушина «спеца» по сжиганию. Но прождав его до 11-ти часов вечера, так его и не дождался[487]. Однако в ранних, составленных на свежую память воспоминаниях Юровский определенно писал, что Повлушина всё же повезли к месту предполагаемого захоронения, посадив в пролетку[488]. Действовать наугад, без опытного советчика было очень рискованно, поэтому неудивительно, что, несмотря на травму, Повлушин выехал на рудник, вероятно, с той целью, чтобы давать советы по ходу дела[489].

Вышедший из купеческого сословия чекист Повлушин, видимо, и сам жаждал осуществить идею сожжения останков Романовых. О том, что он действительно был в числе руководителей захоронения и отправился к шахте со спецотрядом ЧК, пишет Сухоруков[490]. Они прибыли под утро 18 июля. К этому же времени подвезли всё, что Юровский не без труда собрал в городе с помощью комиссара Войкова. Вот что писал об этом Юровский: …Порешили сжечь труппы. <…> Я поехал к Заведующему Отделом Снабжения Уральского Народного Хозяйства тов. Войкову, заказал три боченка керосину, три банки серной кислоты[491].

Верх-исетский красноармеец из команды П. Ермакова, А. Медведев, заявлял в узком кругу «товарищей» о личном участии в получении этой кислоты со склада. В своих воспоминаниях он заострил внимание на факте, известном ему, видимо, из самой книги следователя, – в руках Соколова был документ на получение кислоты. Что есть у Соколова подлинное, – говорил А. Медведев, – у него есть требование, которое было выписано нашим штабом на кислоту и бензин. Эти дефицитные вещи выписали со склада Верх-Исетского завода[492]. Требование подтвердил Войков… Весь текст требования написан так, что совсем не разберешь, а слово «отпустить» – здорово хорошо вышло на оттиске. Как раз получал я эти жидкости.

На то место (на рудник, к шахте. – Н. Р.) еще отвезли дохлых собак[493], чтобы конгллмерат сделать, что потом, если будут искать, пусть собачьи косточки в мощи превращают[494].

Из агентурных донесений И. М. Сретенского следователю Соколову было известно, что кислота (ее привезли на простой телеге) и бензин появились на шахте только в ночь с 17-го на 18 июля, то есть через сутки после расстрела. Тогда же привезли и лопаты, взять которые заранее никому не пришло в голову[495]. Здесь уместно вернуться к версии Соколова об использовании преступниками «острорежущего оружия». Кроме лопат никакие другие инструменты или орудия не упоминаются никем из участников захоронения, следовательно, их и не брали с собой, поскольку не видели в этом необходимости.

Есть вероятность, что первая попытка уничтожить тела убитых огнем предпринималась еще тогда, когда трупы находились на руднике, после извлечения их из шахты. Медведев (Кудрин), не будучи сам свидетелем захоронения, рассказывал о нем со слов Юровского и Родзинского: Готового плана перезахоронения у ребят не было, куда везти трупы, никто не знал, где их спрятать – также. Поэтому решили попробовать сжечь хотя бы часть расстрелянных, чтобы число их было меньше одиннадцати. Отобрали тела Николая II, Алексея, царицы, доктора Боткина, облили бензином и подожгли. Замороженные трупы дымились, смердили, шипели, но никак не горели. Тогда решили останки Романовых где-нибудь закопать[496].

Действительно, кроме сожжения Юровский держал в запасе еще два варианта сокрытия останков, в том числе – захоронение прямо в дороге. …я все-же имел ввиду шахты Московского тракта, – рассказывал он, – и следовательно перевозку, решил добыть телеги и, кроме того, у меня возник план, в случае какой-либо неудачи, похоронить их группами в разных местах на проезжей дороге. Дорога, ведущая в Коптяки, около урочища глинистая, так что если б здесь без посторонних глаз похоронить, ни один бы чорт не догадался, зарыть и обозом проехать, получится мешанина и все. Итак три плана[497], а именно: утопить тела в глубоких шахтах у Московского тракта, или похоронить группами в разных местах, или, наконец, частью сжечь, а частью похоронить. Так предполагали чекисты «окончательно разделаться» с останками, но, по-прежнему не зная, какой из планов им удастся осуществить, рассчитывали на случай – что быстрее получится.

Вторая попытка захоронения оказалась по результатам подобна первой. Провал этого плана описан Юровским со всеми подробностями: …трупы извлекли. Вывезли их поближе к дороге и я решил похоронить Николая и Алексея. Мы выкопали довольно глубокую яму. Это было вероятно часов около 9 утра. Кто то заметил, что подъезжал мужик. Был тут и Ермаков. Мужик этот оказался знакомым Ермакова. Ермаков уверял, что мужик ничего не видел, и он его отпустил[498]. Мною было отдано распоряжение, что ни в коем случае прорвавшегося насильно, живым не отпускать. Я проверил видел ли мужик, что здесь происходило и выяснилось, что он несомненно мог видеть и разумеется, разболтал, что здесь что то такое делалось[499]…Так был провален и этот план. Яму было решено реставрировать[500].

В 1918 году сотрудники ЧК еще не имели «специальных» навыков в бесследном уничтожении людей, поэтому «качественно» скрыть тела, тем более с первого раза, естественно, не сумели. Этот опыт – дело будущего, он будет приобретен в последующие годы советской власти, которая на протяжении всех десятилетий своего существования культивировала геноцид собственного народа. И если бы следователю Соколову было известно, с каким великим трудом и упорством большевикам удалось преодолеть собственную недальновидность и завершить «операцию захоронения», то он, возможно, никогда не решился бы написать свою книгу или она имела бы совсем другое содержание. К сожалению, о проблемах, с которыми столкнулись преступники при захоронении, следователь так ничего и не узнал, поэтому с такой смелостью он настаивал на гипотезе о полном уничтожении останков. Большевики в своей преступной деятельности виделись ему безупречно-последовательными и хитрыми, они, как казалось Соколову, тонко продумывали свои планы и с легкостью достигали цели. Воспоминания же Юровского и его сообщников говорят об обратном: захоронение оказалось случайным, не спланированным и именно поэтому, вопреки их стихийным метаниям на виду у многочисленных свидетелей, оно осталось тайным, в том числе и для Соколова, не допускавшего такой иррациональности в действиях большевиков.

Захоронить останки удалось лишь с третьей попытки. Это произошло через два дня после расстрела, в ночь на 19 июля, когда весь караван машин и телег выехал по Коптяковской дороге из района рудника по направлению к Московскому тракту. О том, что с рудника тела убитых были вывезены все без исключения, писал Медведев (Кудрин): Сложили в кузов грузовика все одиннадцать тел (из них четыре обгорелых), выехали на коптяковскую дорогу и повернули в сторону Верх-Исетска[501]. Этот же факт подтверждал в своем выступлении Родзинский: Но вот погрузили мы их на машину весь этот штабель и решили двигаться по указанию этих товарищей, которые в разведку ходили[502]. Ехали к глубоким шахтам Московского тракта, как говорил И. Родзинский, тоже с тяжелым сердцем, не зная, что же это будет за укрытие[503]. Там, в шахтах, вдали от посторонних глаз предполагалось утопить всех убитых, но снова произошло неожиданное… В болотистой местности Поросенкова лога, за железнодорожным переездом № 184, один из грузовиков основательно застрял. Об этом Сухоруков, непосредственный участник событий, рассказывал следующее: Вечером пришли грузовые автомобили, трупы были уже погружены на повозки, и мы с повозок их снова перегрузили на автомобили и поехали. Недалеко была мочажина, настланная шпалами в виде моста, и здесь-то задний грузовик, почти проехавши, застрял, все наши усилия ни к чему не привели…[504]

Тогда и возникла идея закопать останки Романовых именно здесь. Вот как выбор окончательного места захоронения запомнился чекисту Родзинскому: Вдруг наша машина на каком-то проселке там застряла, оказалась трясина. <…> Мы все эту машину вытаскивали, еле-еле вытащили. И вот у нас мелькнула мысль, которую мы и осуществили. Мы решили, что лучшего места нам не найти. Мы сейчас же эту трясину расковыряли… Ну, тут часть разложили этих самых голубчиков и начали заливать серной кислотой, обезобразили все, а потом все это в трясину. Неподалеку была железная дорога. Мы привезли гнилых шпал… <…> Разложили этих шпал в виде мостика такого заброшенного через трясину, а остальных на некотором расстоянии стали сжигать[505]. От постоянных, затяжных неудач уже никто не хотел ничего делать. Но любое сопротивление людей, повязанных одним преступлением, можно было сломить под страхом смерти. И Юровский откровенно рассказывал об этом: Линия железной дороги была недалеко. Там мы одного заставили копать яму. Кругом стоял народ, который охранял цепью это место… В это же время мы жгли[506].

Воспоминания преступников о том, сколько человек и чьи именно останки были сожжены, разнятся. Например, Родзинский говорил: …сожгли то ли четверых, то ли пять, то ли шесть, но тут же оговаривался: Кого это уже точно я не помню. <…>…Долго возились с этим делом. Я даже, вот, пока горели съездил, доложился, в город… и потом уже приехал[507]. По всей вероятности, Родзинский называл большое количество сожженных потому, что отлучался в город и не видел происходившего в Поросенковом логу от начала до конца, или потому, что в число «сожженных» включил тех, кого, возможно, пытались сжечь еще на шахте, но безрезультатно.

В отличие от Родзинского, Юровский и Сухоруков были на месте захоронения неотлучно и упоминали только двоих сожженных – и это, как мы увидим ниже, соответствует истине, – но они расходились в именах. Сожжение и захоронение описано Юровским так: Нужно сказать, что все так дьявольски устали, что уж не хотели копать новой могилы, но как всегда в таких случаях бывает, двое-трое взялись за дело, потом приступили другие.

Тут же развели костер и пока готовилась могила, мы сожгли два трупа: Алексея и по ошибке, вместо Александры Федоровны, сожгли, очевидно, Демидову[508].

А вот как об этом же повествует Сухоруков: Решили шпалы снять, выкопать яму, сложить трупы, залить серной кислотой, закопать и снова наложить шпалы. Так было и сделано. Для того, что если бы белые даже нашли эти трупы и не догадались по количеству, что это царская семья, мы решили штуки две сжечь на костре, что мы и сделали, на наш жертвенник попал первый Наследник и вторым младшая дочь Анастасия, после того, как трупы были сожжены, мы разбросали костер, насередине вырыли яму, все оставшееся не догоревшее сгребли туда, и на том же месте снова развели огонь и тем закончили работу. Приехали на вторые сутки в Екатеринбург уставшие и злые…[509]

В воспоминаниях Юровского 1922 года имеется особенная подробность, не встречающаяся в документах других лет. Этой существенной деталью является описание последовательности, в которой происходило тайное захоронение: сначала закопали в «большую могилу» девять человек, а окончили «малым» погребением сожженных останков двоих убитых. И такое свидетельство Юровского можно назвать одним из главных аргументов в пользу того, что захоронение девяти тел и сожжение двух происходило в одной местности, в непосредственной близости друг от друга, и, следовательно, все останки, по воле случая, были сокрыты большевиками в Поросенковом логу.

Примечания