Царственные страстотерпцы. Посмертная судьба

Известный составитель сборника следственных материалов Николай Росс к пункту протокола осмотра о сальных массах делает следующее примечание: Когда ген. Дитерихс опубликовал свою книгу (1922), кусочки «салоподобного вещества», найденные на руднике, экспертизе еще не подвергались[310]. Но и позже они так и не были представлены на экспертизу. А следователь Соколов об этом молчал.

Что же представляли собой эти загадочные сальные куски и каким образом они появились в шахте? Могли ли они оказаться на руднике еще до тайной деятельности красных в этом районе? Можно утвердительно ответить: «Да, могли». Дело в том, что разработка шахты не обходится без механизмов, и даже самые простейшие из них: блоки, тросы, любые трущиеся железные поверхности – обязательно требуют смазки. А ходовым смазочным веществом того времени являлся смалец (животный жир), случалось, использовали и пушечное сало[311]. В частности, сало было необходимо для смазки деталей насосов, откачивавших из шахты воду в период рудоразработки. Заметим, во время осмотра рудника комиссия Соколова кроме всего прочего обнаружила брошенные рудодобытчиками трубы от насоса вблизи открытой шахты[312]. И даже прежде этого осмотра капитан Шереметьевский видел детали от насоса в самой шахте, в одном из ее колодцев: В малой шахте в лежачем положении, опираясь на стенки колодца, было одно из колец ручного насоса[313].

Помимо вышеизложенного, подтверждением того, что кусочки сала использовались, скорее всего, для технических целей и вместе с засыпкой попали в колодец шахты, может служить и их состояние. В протокольной записи следователя Соколова есть любопытная, говорящая о многом подробность. Находясь в городе Ишиме, он производил осмотр предметов, найденных при промывке засыпки, извлеченной из малого колодца шахты № 7, и записал следующее: 3 куска сальной массы. <…> Все три куска представляют собой какую-то серую, сальную массу, сплошь покрытую глиной. Не представляется возможным определить их природу без научного исследования. От этих трех кусочков открашиваются более мелкие кусочки[314]. Последнее замечание имеет существенное значение. Оно указывает на то, что кусочки сала находились в так называемом состоянии жировоска[315], образующегося, как правило, по истечении длительного времени во влажной среде, без доступа воздуха. Его отличительными качествами как раз и являются крошение и серовато-белый цвет.

Нигде, ни в России, ни в Европе, следователь так и не попытался провести экспертизу еще одной важной для него находки – костных останков млекопитающего, как он ее именовал. П. Пагануцци в своей книге замечает, что в 1917 г. на Урал перевели Петроградский университет, и на медицинском факультете работало достаточно высококвалифицированных патологов[316]. Это уточнение Пагануцци сделал в связи с экспертизой отрезанного пальца, которую, надо заметить, проводили как раз не на Урале, а в Омске. Но вместе с тем автор не задался вопросом: почему следователь Соколов, заявляя о невозможности установить природу найденных костей без научного анализа, так и не представил их специалистам? И время и возможности для этого были, поскольку первые костные останки обнаружили уже 25 мая 1919 года, когда до эвакуации из Екатеринбурга оставалось не менее 1,5 месяца.

Врач Белградский, высказывание которого Соколов привел в своей книге, – правда, исключив из цитаты несколько предложений, очевидно невыгодно звучащих, – сказал на допросе: Что же касается костей, то я не исключаю возможности принадлежности всех до единой из этих костей человеку. Определенный ответ на этот вопрос может дать только профессор сравнительной анатомии. Вид же этих костей свидетельствует, что они рубились и подвергались действию какого-то агента, но какого именно, сказать может только научное исследование[317]. На это важное и столь необходимое исследование Николай Алексеевич так никогда и не решился, хотя продолжал назначать другие экспертизы и после отступления белых на Восток. Например, в Чите он отдал на исследование остатки сгоревшей обуви[318], по его инициативе была произведена экспертиза обнаруженных на руднике драгоценностей[319], тогда же была проведена каллиграфическая экспертиза. И даже после крушения власти белых, Соколов, эмигрировав из России, по-прежнему обращался к экспертам: так, будучи в Париже, он привлекал специалистов для расшифровки секретных большевистских телеграмм[320].

Надо сказать, что и само местонахождение костей на руднике Соколов указал неверно. В книге он пишет: Заметные для глаза предметы, как, например, палец, труп Джемми, многие кости, были найдены на дне открытой шахты, где они (в малом колодце) были засыпаны землей с глиняной площадки[321]. Тогда как в протоколе, в котором описано всё содержимое просеянной и промытой земли со дна шахты, нет ни единого упоминания о костях или костных осколках[322]. Напротив, в этом документе Соколов подытожил: Таким образом, состояние обоих колодцев шахты № 7 абсолютно исключает всякую возможность нахождения где-либо в ней или ее разработке трупов Августейшей семьи[323]. Что это? Опять ошибка, недоразумение? Или просто желание убедить читателя книги в истинности того, что не было доказано, а стало только предметом веры следователя? Таких противоречий и несоответствий между документированными фактами из материалов дела с содержанием книги «Убийство Царской семьи» оказалось немало.

Вот еще показательный пример: в одной из последних глав книги Соколов пишет о том, что на руднике был найден топор. По словам следователя, его обнаружили в обвалившейся шахте в нескольких шагах от дорожки, ведущей на рудник[324]. В протоколе эта шахта значится под № 12, а о ее месторасположении написано: …шахта находится в юго-восточном направлении от шахты № 11 и отстоит от дорожки в 40 шагах. Она не имела крепи и была предварительно закреплена. <…>…При разработке этой шахты в засыпке, на глубине 2 аршин от поверхности ее, был найден топор с обломанным черенком[325]. Находка заинтриговала следователя. В своей книге он спрашивает о ней: Что это – случайность? – и тут же упоминает о подрубленных деревцах на руднике, о крестьянине, встретившем Юровского незадолго до убийства и видевшем плотничий топор в его руках, подробно рассуждает об этой предварительной поездке (15 июля) Юровского в урочище Четырех Братьев. В главе, где перечисляются вещи, обнаруженные на руднике[326], следователь из осторожности не помещает сведений о найденном топоре, а, заговорив вдруг о нем в самом конце книги (в главе «Роль Юровского»), проводит параллель между двумя разными событиями и, не приводя никакой аргументации, недвусмысленно намекает на то, что топор, откопанный в засыпке одной из отдаленных шахт, принадлежал Юровскому. Вполне естественно, что такой «логический» ход следователя имел определенное воздействие и результат, давая возможность любому желающему строить домыслы на эту тему. Читателям, не знающим многих деталей из протоколов дела и знакомым только с книгой Соколова, с настойчивой подачи автора видится, что упоминаемый им топор использовался для расчленения тел Царственных мучеников.

Примечательно, что на фотографии с изображением упомянутого топора хорошо видно: черенок у него не просто обломан, а основательно прогнил, так как пролежал в шахте, по-видимому, не один год. Обнаруженный под глубоким слоем осыпавшейся со временем земли, в отдаленной от места событий случайной шахте, этот топор, судя по всему, вообще не имел никакого отношения к преступлению. Кроме того, где доказательства, что этот топор принадлежал именно Юровскому, а не рудодобытчикам, бросившим его за непригодностью несколько лет назад?

Не проверив и вместе с тем отвергнув подтверждаемую свидетельствами версию о том, что тела убитых сбрасывали в открытую шахту и что они в ней временно находились, картину происходившего на руднике следователь изобразил так, как рисовало его воображение, и не увидел в ней противоречий[327]. Ниже это будет нами показано.

Ранним утром 17 июля, – писал Соколов, —…на глиняной площадке у открытой шахты трупы обнажили. <…> Скрытые драгоценности, конечно, были обнаружены. Некоторые из них, падая на площадку, среди множества других остались незамеченными и втаптывались в верхние слои площадки. <…> Удары острорежущих орудий, разрезая трупы, разрезали и некоторые из драгоценностей, втоптанные в землю.

Экспертиза установила, что некоторые из драгоценностей разрушены сильными ударами каких-то твердых предметов: не острорежущих орудий. Это те именно, которые были зашиты в лифчиках Княжен[328] и разрушены в самый момент убийства пулями на их телах[329].

Драгоценностей, имеющих разрушения от ударов твердых предметов, то есть расколотых пулями, было подавляющее большинство, но следователь обратил внимание прежде всего на те украшения, которые имели повреждения от острорежущего орудия. В списке Соколова среди драгоценностей со следами острорежущего орудия упомянуты всего 2 предмета. Один из них значится под № 52, это часть разрушенного украшения с бриллиантами, оправленного в чистое серебро. От украшения сохранилась основа с немногими сидящими в гнездах или разбитыми полностью бриллиантами и несколько серебряных кусочков, о которых эксперты заключили: Этот кусочек произошел вследствие отделения его от предыдущего украшения, причем он, видимо, отделился от него ударом какого-либо режущего предмета. И о другом кусочке сказано, что он тоже произошел вследствие отделения его от украшения, причем ясно видно, что это отделение было произведено при помощи острорежущего предмета; этот кусочек также подвергался действию огня, как и предыдущий, но в большей степени[330].

Значит, это украшение, согласно заключению экспертов, находилось в костре? Как же оно могло попасть в него и оплавиться, если, по утверждению Соколова, драгоценности втаптывались в верхние слои площадки? Абсурдным было бы предположение, что кто-либо раскопал «незамеченную» драгоценность и не присвоил ее, а бросил зачем-то в костер.

Итак, версия Соколова выглядит, мягко говоря, надуманной. Самоочевидно, что украшение практически не могло быть разрушено при расчленении обнаженных тел. Следователь, поместив в своей книге краткие выдержки из экспертиз, даже не обратил внимание на это противоречие, как совершенно не заметил и того, что упомянутое украшение имело два вида повреждений: путем удара по нему каким-то твердым предметом, то есть от пуль, и одновременно ударом какого-либо режущего предмета. Эта драгоценность с бриллиантами сохранялась спрятанной на груди у одной из царских дочерей. Разрушенное украшение было предъявлено для опознания М. Тутельберг, и она узнала его: Оно мне положительно напоминает брошь Ее Величества. Это часть от нее, от броши. Эта брошь была в лифчике одной из княжен[331]. Не принял в расчет Николай Алексеевич того, что драгоценностей, находящихся в нижней одежде Княжон, коснулись не только пули, но и холодное оружие, которым их добивали[332].

И все повреждения на украшениях были нанесены не после смерти, а в момент убийства, в действительности происходившего гораздо страшнее, чем представлял Соколов: вонзаемый со всей силы в грудь живой жертвы штык как раз и являлся тем острорежущим орудием, который не был учтен следователем[333]. Вместе со сжигаемой одеждой части и осколки разбитых украшений попали в костры[334].

Необходимо рассмотреть и еще один аргумент следователя, представляющийся убедительным для неискушенных читателей. В списке Соколова среди найденных на руднике вещей под № 62 значатся: 24 кусочка свинца, 2 пули от револьвера системы Нагана и одна стальная оболочка от такой же пули.

Форма кусочков свинца весьма характерна. Свинец растапливался в огне и, охлаждаясь затем, сохранил неправильную форму застывшей массы.

Пустая оболочка от пули закопчена. Из нее вытек свинец под действием огня[335]. Происхождение этих свинцовых кусочков, которые были, как свидетельствует протокол, различной величины: от миллиметров до 1 сантиметра[336] в книге Соколова объясняется так: Части трупов сжигались в кострах при помощи бензина и уничтожались серной кислотой. Оставшиеся в телах пули падали в костры; свинец вытапливался, растекался по земле и, охлаждаясь затем, принимал форму застывших капель, пустая оболочка пули оставалась[337]. Но, судя по указанному в протоколе объему, эти свинцовые кусочки наполняли до своего расплавления одну или максимум несколько пуль, да и найдена была единственная оставшаяся без свинца оболочка от пули. Если бы тела всех 11 убитых человек действительно сожгли, то количество пуль или расплавленного свинца было бы во много раз больше. Кроме того, если допустить, что рассуждения Соколова верны и пули выпали в костер при уничтожении тел, тогда как объяснить тот факт, что две цельные пули от нагана, найденные им на руднике, практически не подвергались действию огня? Одна из них вообще не имела следов от ожогов, а о другой записано, что она подвергалась, видимо, слегка действию огня[338]. Более того, обе эти пули даже сохранили на себе темновато-желтого цвета пятнышки, подозрительные на кровь[339]. Нет, никак не соотносится представляемая следователем в книге картина событий с собранными им самим фактами, зафиксированными в протоколах.

Каким же образом Соколов ответил на поставленный перед читателями вопрос: что прятали на дне шахты? В своей книге автор дает на него такой ответ: Разорванные и разрезанные куски одежды сжигались в тех же кострах. <…> Заметив некоторые оставшиеся предметы, преступники побросали их в шахту, пробив в ней предварительно лед, и засыпали их землей[340].

Из всего приведенного выше мы видели, что от одежды и обуви на руднике сохранились многочисленные остатки и клочки: длина найденных кусков несгоревшей одежды составляла 11, 14, 20 см, отдельные обрывки материи достигали размера 45 × 34 см[341], а признаков человеческих останков не могли обнаружить и при нескольких подробных осмотрах и поисках. Неужели человеческие тела уничтожить было легче, чем ткани одежды? Между тем при столь многих уликах, оставленных в спешке большевиками, следователь не допускал и мысли о возможности ошибки или промаха с их стороны, например неудачи с захоронением в районе рудника. Он считал действия злой воли преступников безупречно последовательными, заранее спланированными, тем самым создавая версию, близкую к мифу.

11 июля 1919 года Соколов получил от генерала Дитерихса предписание оставить Екатеринбург и вывезти с собой все документы и вещественные доказательства. Найденные косточки (а среди них поместили и четыре птичьих)[342], сложенные в синий сафьяновый сундучок, принадлежавший Императрице, Николай Алексеевич перевез в Европу. Крушение власти адмирала Колчака и необратимые последствия гражданской войны не позволили довести до конца начатое следствие. В результате Соколов, Дитерихс и Вильтон, спасая материалы дела, оказались для всего мира единственными, кто мог предоставить информацию о подробностях гибели Царской семьи.

Когда же в сознании следователя Соколова кости млекопитающего «трансформировались» в человеческие? В 1920 году, сообщая о результатах поисков на руднике в докладе на имя императрицы Марии Федоровны, он писал: Принимая во внимание данные осмотра этой местности и совокупность обнаруженных здесь нахождений, следственная власть не питает никаких сомнений и совершенно убеждена в том, что трупы Августейших Особ и всех остальных, погибших вместе с Ними, около одной из шахт сначала расчленяли на части, а затем сжигали на кострах при помощи бензина. Трудно поддававшиеся действию огня части разрушались при помощи серной кислоты[343].

Но, как можно было заметить, результаты поисков весны – лета 1919 года ничего существенного в открытие истины не внесли. А расследование Соколова отличалось от следственной работы его предшественников лишь новой версией о полном уничтожении всех тел убитых, хотя ни Наметкин, ни помощник Сергеева Магницкий, ни сам Соколов не смогли найти у шахт никаких признаков сожжения человеческих тел. Кроме того, Николай Алексеевич проигнорировал сведения о том, что трупы сбрасывали в шахту, хоронили и где-то перезахоранивали.

Оставив Россию, представители следствия: Соколов, Дитерихс и Вильтон в эмиграции писали уже только о том, что под Екатеринбургом у открытой шахты убийцы сожгли одиннадцать трупов[344]. Роберт Вильтон, издавший свою книгу первым, сделал в ней еще и такую оговорку: У М. К. Дитерихса сложилось убеждение, что головы Царя, Государыни и Наследника, а может быть, и других членов Царской Семьи были взяты в Москву[345]. Откуда явилось такое убеждение? Дело в том, что руководители следствия знали: в пламени костра человеческие зубы сжечь невозможно, следовательно, именно зубы должны были остаться после сожжения трупов. Но их обнаружить нигде не удалось. Поскольку все другие версии следствием Соколова оказались отброшены, то и возникло «само собой разумеющееся» убеждение-вымысел, что головы отрезали и увезли в большевистское «логово» в качестве «трофеев» убийства. Если согласиться с этим, то неизбежно возникнет вопрос: где же головы остальных четырех человек, расстрелянных вместе с Царской семьей? И даже если эти головы были сожжены, то где оставшиеся от них зубы? Никаких обоснованных ответов, и в первую очередь юридических, на эти вопросы мы не найдем ни у Соколова, ни у Дитерихса, ни у Вильтона[346].

Следует добавить, что Соколов оставляет без всякого объяснения и факт обнаружения зубного протеза доктора Боткина. В списке вещей, найденных на руднике, он даже не указывает, что челюсть отыскали не на поверхности, не в золе костров, а на дне открытой шахты. Каким образом эта вставная челюсть оказалась в колодце шахты? По версии Соколова, туда сбросили все недогоревшие предметы. Однако вставная челюсть Боткина не имела на себе никаких следов термического воздействия. И это несмотря на то, что зубы ее крепились в каучуковой массе[347], предельно чуткой к высокой температуре. Значит, останки Боткина не предавались огню.

Соколову так и не дано было увидеть при жизни, насколько близок он был к своей заветной цели. Пройдя пешком из Екатеринбурга до Четырех-Братского рудника, он и не подозревал, что разминулся с истиной, выбрав ложный путь на одном из перекрестков старой Коптяковской дороги. В протоколе осмотра есть один, особенно важный для раскрытия истории преступления фрагмент: …дорога идет, то повышаясь, то понижаясь до большого лога, имеющего местное название Поросенков лог. <…> В дождливое время здесь бывает грязно… <…> Самый лог представляет собой лесное сенокосное болото, покрытое местами небольшими кочками с водой. <…> В расстоянии 414 шагов от переезда на полотне дороги в наиболее низком по уровню дороги месте, набросан мостик. <…> Шпалы и бревешки положены прямо на полотно дороги. <…> У переезда № 184 в момент осмотра лежали остатки шпал, совершенно таких же, как и шпалы, из которых набросан этот мостик[348].

Следователь Соколов знал, что мостик в болоте неподалеку от железнодорожного переезда № 184 был сделан большевиками. Этот мостик и соорудили «товарищи» как раз в то время, когда они производили свои таинственные работы у рудника, – говорил ему на допросе Андрей Шереметьевский. – Раньше этого мостика не было. Я хорошо знаю эти места и утверждаю, что именно в то время он и появился. Да и кто же мог бы взять с полотна шпалы и открыто тут же в полверсте от полотна воспользоваться ими, кроме «товарищей»?[349]

За день до эвакуации из Екатеринбурга Соколов успел опросить сторожа железнодорожной будки при переезде № 184 Я. И. Лобухина. Тот сообщил, что поздним вечером (18 июля) в Поросенковом логу застрял большевистский грузовик и простоял целую ночь, в течение которой большевики и соорудили мостик, украв шпалы, лежавшие возле сторожевой будки[350].

Сделанный Р. Вильтоном фотоснимок мостика из шпал вошел во все издания книги Соколова. Зафиксированный документально мостик не привлек пристального внимания следователя, сохранив свою жуткую тайну. Он символизировал то многоточие в уголовном деле, за которым спустя десятилетия открылась возможность дальнейшего расследования.

Насколько упорно чекисты заметали следы своего чудовищного преступления, скрывая честные останки мучеников, настолько же настойчиво Соколов их разыскивал, но своей цели так и не достиг. Однако его заслуга оказалась в ином. В конце жизни он написал свою единственную, ставшую знаменитой книгу. В ней Соколов сказал миру слово правды о том, что вместе с Государем погибла вся Царская семья и четверо преданных ей людей, но одновременно передал читателям и свои заблуждения.

Едва ли следователь мог надеяться, что он увидит то время, когда его труд обретет всемирную известность. Такое время, наконец, настало, но, к сожалению, мало кому известно, что заслуга в создании книги, принесшей Соколову посмертную славу, принадлежит не ему одному. Материалы расследования, положенные в основу его работы, были собраны только благодаря кропотливому, жертвенному и беспристрастному служению его предшественников.