Падение с высоты собственного тела

АГНЕССА

Рыженькая девочка гуляла по опушке,

На пеньке сидела, поедая сушки.

Солнце целовало в рыжую макушку,

Щедро рассыпая по лицу веснушки…

Рыженькая девочка состригла рыжие кудряшки, спрятала в сундук шелковую ленточку, выбросила стоптанные сандалики и превратилась в Агнессу.

Агнесса ненавидела веснушки и большой рот с тонкими губами. Она выщипала белесые брови и обвела угольным карандашом вокруг белесых ресниц.

У Агнессы сорок первый размер обуви и широкое платье, которое жар-птицей окутало ее дебелое тело и круглые коленки с ямочками. В мясистых мочках розовых ушей, плотно прижатых к голове, висят разноцветные стеклянные горошинки. Они переливаются на солнце, когда Агнесса поворачивает крупную голову, чтобы посмотреть налево и направо, как учил когда-то тщедушный инспектор ГАИ. Коралловые бусики нежно оплетают дородную шею Агнессы, старясь не упасть в обморок от молочной белизны ее кожи.

Агнесса живет на двадцать пятом этаже муравейника, чтобы разговаривать с Богом через открытое окно. Этому никто не учил, но Агнесса откуда-то знала, что так можно. Ночью, когда одинокая звезда появлялась на черном покрывале неба, Агнесса садилась на подоконник и рассказывала в темноту о прожитом дне. В руках она держала кружку горячего чаю, а на коленках мостилась сухарница с сушками.

Сухарница была очень старой и норовила упасть от бессилия на пол, чтобы окончательно разбиться, и мастер не смог ее склеить. Сухарница мечтала о покое. Агнесса предпочитала не слышать мольбы сухарницы о выходе на заслуженный отдых и каждый раз насыпала в нее побольше сушек – ей не хотелось прерывать разговор с Богом только потому, что закончились сушки. Чай заканчивался после беседы и никогда не беспокоил Агнессу своими желаниями.

– Сегодня я встала после начала дня, – робко начала Агнесса. – Я знаю, что вставать нужно до зари, но не получилось. Я завела будильник, который устал звонить и замолчал, обидевшись на мою сонную глухоту.

– Агнесса, ты же обещала, – укоризненно произнес Бог.

– Обещала, но не смогла, – заканючила Агнесса. – Зато я почистила зубы перед завтраком, надела чистую одежду и загрузила стиральную машинку.

– А пол ты помыла? – строгим голосом поинтересовался Бог.

– Нет, не помыла, – испуганно ответила Агнесса.

– Нельзя быть такой грязнулей, Агнесса, – ласково попенял Бог.

– Я не грязнуля. Я открыла окно и пыль улетела на улицу, забрав с собой весь мусор прошедшей недели.

– Агнесса, ты выбросила мусор в окно? – ужаснулся Бог.

– Я не выбрасывала, он сам улетел. Стоял на подоконнике, а потом наклонился вперед и, расправив полиэтиленовые ручки, взлетел. Кусочки съедобного и несъедобного дивно закружились в воздухе. Любуясь ими, я решила, что после обеда обязательно пойду в парк на карусели. Там, вцепившись в тонкие нитки железных подвесок, я кружила вместе с разноцветьем огоньков над моей головой.

– Не придумывай, зимой не работают аттракционы, – отмел Бог выдумку Агнессы.

– Значит, я не ходила в парк, – ничуть не смутившись, что поймана на маленькой лжи, продолжила Агнесса. – Я раскачивалась на качелях во дворе и увидела юношу из соседнего подъезда. Он ловко чистил машину от снега и протирал фары тряпочкой. Теперь я знаю, он в нее влюблен.

– В кого влюблен? – озадаченно спросил Бог.

– Как же ты не понимаешь, он влюблен в девушку, которая села к нему в машину. Она еще говорила: «Ты совсем ополоумел от своей машины! Разве можно столько денег изводить на эту рухлядь». Юноша молча выслушал упреки и поцеловал девушку в напомаженные губы. Затем пришли мальчишки, чтобы покидать снежки в прохожих, а попали в меня. Я претворилась, что неживая и бесформенным комком рухнула прямо в сугроб. Мальчишки испугались, увидев, как с сугроба начала сходить лавина, и пустились наутек, чтобы избежать участи погребенных заживо. Я еще немного полежала и уткнулась глазами в макушку дерева – там было старое гнездо. Я подумала, что тоже хочу жить в гнезде, но дворник усомнился, что тонкие сучки смогут выдержать мою весомость. Он дал мне лопату и ведро с солью. «Посыпай, чтобы от тебя тоже польза была», – сказал дворник и ушел по своим делам. А потом я замерзла и застряла в лифте, когда нажала кнопку «СТОП».

– Зачем? – удивился Бог.

– Зачем нажала? – изумленно переспросила Агнесса. – Я же погреться хотела. Ты забыл, что окно в квартире осталось открыто для пакета с мусором. Теперь там холодно, снежинки водят хоровод прямо посреди комнаты. Если я их выгоню, то им негде будет хороводиться и хихикать, глядя на чайник, у которого от мороза свисток покрылся инеем.

– И долго ты грелась в лифте? – уточнил Бог.

– Не помню. Пришел мастер и хотел вытащить меня через щель, но я не смогла в нее протиснуться. Пришлось худеть в лифте неделю, может больше… Когда меня достали, была уже пятница. По пятницам я смотрю концерт и обязательно громко подпеваю, чтобы соседям не было скучно одиноко сидеть в своей квартире. В ответ они стучат по батареи – благодарят, а потом приходят ко мне и начинают громко кричать – это называется «читать рэп». Раньше еще участковый приходил, но у него нет никаких талантов и он больше не приходит – не хочет бесполезно молчать.

Агнесса притихла.

– Что было потом? – решил прервать тишину Бог.

– Потом соседи ушли. Концерт закончился. Наступила ночь. – Агнесса хотела взять очередную сушку, но сухарница оказалась пуста. Заглянув в кружку, она обнаружила, что чай тоже закончился. – Я пойду, до завтра, – коротко попрощалась с Богом Агнесса и плотно закрыла створку окна.

– Не забудь завести будильник на пять минут утра, – напомнил ей Бог.

БУДУЩЕЕ ИЗ ОДУВАНЧИКОВ

Идет толпа людей, чужих и незнакомых. Они тебе совершенно неинтересны. Иногда раздражают тем, что мешают пройти, соприкасаясь с твоим телом в плече, руке, бедре. Отталкивают своими запахами, забивая естество прозрачного воздуха. Они растворяются в твоих глазах, становясь обрывками ненужных воспоминаний. Ты не хочешь пересекаться с ними даже взглядом, но хочешь, чтобы их не было, совсем, и всех. Только ты! Только твои ощущения, чувства, мысли!

Но неведомая сила вдруг качнула застывший маятник. Он заставляет тебя услышать и увидеть человека, которого еще несколько минут назад не было в твоем понимании. Позже вспоминаешь, что мгновение, разорвавшее твой мир и впустившее в него другого, неуловимо.

Ты обращаешься к себе – как могло случиться, что чужой стал дорог? Причем дорог настолько, что ты уже не можешь вычеркнуть его, и не просто вычеркнуть, хуже – ты не можешь без него существовать. Заполняя собой все пространство, другой поглощает тебя, выделяя закуток внутри своей грудной клетки. Твои ощущения, чувства, мысли становятся однообразными, сливающимися в одну точку на фотографии в легкомысленной рамочке.

В какой-то момент разомлевшая душа захлебывается от восторга, что ее больше нет. Она стала частью, маленькой частичкой другого. Ее больше не раздражают прикосновения, запахи… Разум еще пытается что-то бормотать о неповторимости твоего личного, но ты не слышишь.

Ты плещешься в эмоциях, временами погружаясь на глубину, чтобы, нахлебавшись удовольствия, всплыть на поверхность, как тебе кажется, бесконечности. В ней, в этой самой бесконечности, всегда тепло и уютно, понятно и устойчиво, всегда есть будущее из одуванчиков и молодого кислого вина.

Ты склоняешь голову в поцелуе, стараясь понять вкус. Ты смыкаешь руки, обнимая что-то промелькнувшее внутри. Ты отдаешься, воскресая в новом и неузнанном себя.

Сколько это длится? Ты не можешь ответить. Ты продолжаешься в безвременье, пока маятник не качнется в противоположность.

Немного минеральной воды, колотого льда и ты вспоминаешь, что надо вскармливать плоть. Свою плоть и плоть другого. Еще нужна одежда – у нас холодный климат.

Маленькие крупинки белого колючего снега впиваются в покрасневшие пальцы, разрывая объятия. Ресницы прогибаются под тяжестью инея и застилают пеленой очертания случившегося. Пронизывающий ветер остужает разгоряченное нутро. Он холодит постель, заставляя подогревать мысли о неуместности и тяготах совместного существования.

Ты задумываешься, как могло случиться, что тебе стал дорог другой и действительно ли он тебе дорог? Ты вспоминаешь, что у тебя есть личное, которое разрастается в бесконечности, возвращая потерянное себя.

Другой не вмещается в это огромное личное, требующее внимания и заботы. Личное толкается, вытесняет другого и успокаивается. Только ты. Только твои ощущения, чувства, мысли.

В ОЖИДАНИИ

Я летела, торопилась, запыхалась… и пришла раньше. Раньше приходить на свидание, пусть даже на такое долгожданное, неприлично. Хотя почему? Кто придумал, что женщина должна непременно опаздывать, нет – задерживаться. Все эти игры не для меня. Я хочу его видеть и чем раньше, тем лучше.

Но что же теперь делать, когда еще куча времени до встречи?

Я такая красивая сегодня. Недаром всю ночь спала в бигуди, точнее пыталась пристроить на подушку голову так, чтобы эти круглые штуковины совсем не пробили черепушку. Зато завитушки, нет локоны, получились отменные, такие воздушные, манящие…

А вот глазки из-за недосыпа немного подкачали. Пришлось сырую картошку накладывать. Представляете лицо с картофелинами вместо глазниц? Умора или, как бы сказала моя соседка пубертатного возраста, зашквар. Но ничего, картошечка феффект дала – глазки распахнулись, темные круги под глазами «после бурно проведенной ночи» посветлели. Немного тонального крема, тени, тушь «пять в одном» и ты снова прелестница с искрящимся взором. На губки нанесла блеска, дабы подчеркнуть их нежность и припухлость. На счет припухлости я немного приукрасила, губки как губки, в общем средние губки. И, конечно же, бровки, слегка приподнятые и тоненькие как ниточка, карандашиком подвела.

Очаровашка, одним словом.

Иду по набережной, каблучки цок-цок, так звонко цок-цок, а его все нет. Наверное, он тоже думает, что женщина должна опаздывать и не торопится.

Я сегодня решила окутать шейку зеленым шарфиком из шелка. Легкое светлое пальто с зеленым шарфиком, а может лучше сказать с нежно бирюзовым? Да, так будет романтичнее, с нежно бирюзовым шарфиком выглядит очень привлекательно. При каждом шаге пола распахивается, и сторонний наблюдатель может увидеть мои круглые коленки в чулках сеточкой. Ох, уж, эти сеточки! Помню очень давно, когда первый раз мне исполнилось восемнадцать, я решила пощеголять своими ножками в сеточку перед возлюбленным – молодым худосочным парнем с городской окраины, и была крайне удивлена, когда он, после долгого рассматривания этой самой сеточки, с иронией спросил: «Сколько времени ты рисовала квадратики на ногах?».

Ну что же он не идет, так и спортсменкой по ходьбе на длинные дистанции можно стать. Сам вчера по телефону минут двадцать твердил -только не опаздывай, а то сюрприз не получится, и где сюрприз?!

Ветер какой-то пронизывающий, зря я легкое пальто надела и шарфик бирюзовый совсем не греет. Надо ходить интенсивнее. Десять шагов туда, десять – обратно, десять – туда, десять – обратно…

Мой первый муж, когда мы только познакомились, постоянно восторгался, как я на таких высоченных каблуках могу так быстро ходить. Могу! И до сих пор могу, даже спустя …цать лет после того, как он удрал за границу за своей американской любовью, точнее за ее и, соответственно, теперь и его «возможностью жить, как белые люди».

Я осталась одна на просторах нашего запущенного двора с младенцем на руках и без средств к существованию. Я бежала за ним по ступенькам убогой пятиэтажки на каблуках в десять сантиметров и кричала вдогонку: «А как же мы?».

В ответ прозвучал хлопок закрывающейся дверцы такси. Почему-то этот хлопок был такой громкий или мне показалось, что громкий. Я вернулась в свою двухкомнатную распашонку и долго сидела на кухне перед распахнутым окном, рассматривая старый тополь. Пух летел, как белый снег. Я тогда подумала, вот и зима настала.

Мой сегодняшний с сюрпризом, тоже любит, когда женщина носит туфли на высоких каблуках. Ноги, говорит, стройнее смотрятся, длиннее кажутся. Сам ростиком с небольшой комодик для белья, впрочем, в ширину тоже комодик, но душа… душа требует компенсации, вот и смотрит на сантиметры. И не думают они, наши комодики, как эти сантиметры приходится прилаживать, прихаживать к своим плоскостопным ножкам.

Когда мне было шестнадцать, на новый год под елкой обнаружились розовые лакированные туфельки на высоких каблуках. Правда, из-за своего экстравагантного цвета они не подходили ни к одному платью, но кого это волнует в шестнадцать лет. Главное их достоинство заключалось в высоченных каблуках. Я сразу решила надеть обновку в школу, чтобы в одночасье сразить наповал всех одноклассниц и, конечно же, одноклассников. Когда я доковыляла до класса и села за парту, то поняла, что не смогу больше подняться со стула, ноги просто отказывались стоять на столь головокружительной высоте. Подружки мне сочувственно улыбались, а за спиной, хихикая, крутили у виска пальцем. Самое веселье началось, когда меня вызвали к доске. С подгибающимися коленками и под радостное улюлюканье мальчишек, я побрела по классу, и вдруг правая нога подвернулась, раздался хруст, каблук сломался, а с ним сломалась и моя лодыжка. Так состоялось мое первое знакомство с высотой.

Ну, где, скажите мне, где мой ненаглядный.

Может покурить? Я никогда не курила по-настоящему, но пачка дамских сигарет, легких, как написано на этикетке, всегда лежит у меня в сумочке. Мне нравится вытаскивать сигарету из коробочки, плавным движением руки подносить ее к губам, и вот уже мужские пальцы заботливо щелкают зажигалкой. Струйка беловатого дыма замысловатыми завитками поднимается вверх, постепенно растворяясь в воздухе. Только что-то заботливых мужских пальцев не наблюдается. Нет, не буду курить. Еще раз десять шагов туда, десять – обратно.

Мы познакомились на выставке с поэтичным названием «Застывшая любовь». Смотрю, стоит невысокий дяденька с залысинами, пристально рассматривает очередной шедевр и так он внимательно это делает – присел немного, вытянул шею и даже прищурился. Мне стало интересно, сколько времени он может простоять в такой дивной позе. Я не поленилась, включила секундомер, минута прошла, две… Стоит. Жду. Стоит. Прошло пять минут. Я не выдержала, подхожу к нему, спрашиваю, чем его так заинтересовала картина. Тот, медленно повернув голову, страдальческим голосом сообщает, что его скрутил хондроз, и он боится упасть, если попробует идти без поддержки.

После столь впечатляющего знакомства, мы созванивались в течение нескольких недель и говорили, какой хороший я наблюдатель и отзывчивый человек. И вчера, наконец-то, он пригласил меня на свидание.

Давно я не ходила на свидания, видимо поэтому и пришла раньше. Забыла, что надо опаздывать, а потом извиняться, приговаривая, я так торопилась, так торопилась…

Вот и кудри мои совсем раскудрились от ветра и тушь «пять в одном» в уголках глаз немного потекла. Стою здесь, как дура, битых полчаса, а его все нет. Может я время перепутала, или место? Где-то ведь у меня помечено, сейчас найду в записной книжке. Смотрим на В. Вениамин – суббота, восемнадцать ноль-ноль. Смотрим на часы – суббота, восемнадцать ноль-ноль. Где же Вениамин?

И он идет ко мне на встречу, несет охапку белых роз, а я смотрю, как уплывает по морю белый теплоход…

ГОРОД-МЕЧТА

Я разлюбила Питер, я больше его не люблю. Это произошло так внезапно и стало таким открытием для меня, что сначала я даже не поверила пустоте, образовавшейся на месте моего города мечты.

Лето было очень жарким, даже в августе. Первый раз я могла увидеть город иным, и в который раз я могла почувствовать с ним единение, таким родным и близким.

Но я ошиблась. Меня встретили чужие свежеокрашенные фасады, стыдливо прикрывающие грязное, заваленное смердящим мусором нутро дворов-колодцев. Чувство брезгливости и чего-то щемящеобидного комом застряло в горле.

Нагретый асфальт окутал ноги жарким липким одеялом. Его можно сбросить, только приткнувшись в какое-нибудь кафе-забегаловку, где в меню все уже закончилось акромя прогорклых палочек картошки фри, столиков с наполовину облезлой табличкой «заказано», и сотканной из серых льняных ниток официантки.

Она уже не видит никого, хотя только обед. Ее интерес к жизни растворился еще в утробе матери, бумажное лицо не знает мимики, а водянистые глаза (это не цвет, а выражение) смотрят в никуда. И если кто-то скажет «что взять с приезжих», то будут неправы. Она – не приезжая, а самая что ни на есть питерская или петербурженка, кому как больше нравится.

Петербурженки очень сильно отличаются от «гостей города» и других разновидностей пришлых. Их выцветшие лица и такая же выцветшая одежда стали неотъемлемой частью питерской промозглой погоды с низким и отталкивающим небом. Это лето оказалось слишком жарким и солнечным для них. Слишком обнажающим их обезличенность. Как будто кто-то плеснул в них водой и краски смылись с их облика, некогда прекрасного, а может и нет, сейчас уже понять невозможно.

В вагоне метро они стремительно плюхаются на сиденье и закрывают глаза. В эту секундную стремительность вложена вся энергия их вытянутых и плоских тел, их обесцвеченных и обездвиженных лиц. Их мужчины скрылись от изматывающей духоты, а может быть вымерли. Их так мало даже вечером, когда горожане спешат с работы домой.

Петербург – это женщина с мужским именем, одинокая, замкнувшаяся в себе, на себе… И как всякая женщина, наскоро склеивая из непослушных губ подобие улыбки, она пытается быть неотразимой для чужих, и распадается на осколки, увидев отражение своих в помутневшем зеркале коммунальной квартиры.

Если на Невском витрины сияют, завораживают и манят, стараясь соответствовать баснословной цене своей холеной и респектабельной плоти, то свернешь в улочку и все те же убогие магазинчики с незатейливым ассортиментом и грязными окнами. Причем окна всегда огромные, бесстыже оголяющие перед каждым свой обветшалый и поношенный организм.

Недалеко от остановки престарелая мороженщица с изможденным лицом и потрескавшимися руками сортирует в морозильнике эскимо, стаканчики и рожки. Другого не бывает. Спрашиваю – почему? Растерянность и удивление смешиваются в близоруких глазах. Нет настроения баловать изысками и разнообразием. Как это по-женски.

Экскурсовод – стремительная, летящая, скороговоркой информирует… суть ускользает, да и не важна и не нужна она этому существу, монотонно отбивающему звуки о головы загнанных туристов. Она уже там, с другими, и чем больше будет их – других, тем больше она заработает. И нет ей дела, что не услышали, не поняли и хотели спросить.

Сейчас время, когда зарабатывают, а не восторгаются, задумываются, стараются осмыслить, познать… Женщина должна строить карьеру, содержать семью. Все усилия, желания, устремления направлены вперед – в обеспеченное и сытое сейчас. А человеческое тепло, душевность будут завтра, когда-нибудь, если будут.

Очень хочется крикнуть: «Остановись! Город-легенда, город-мечта, ты растворился в погоне за ложным, ты стал чужим, ты был единственным! Суровый и сильный, парящий и утонченный, загадочный и манящий…»

Я разлюбила тебя, Питер, я большего тебя не люблю.

ДЕВОЧКИ РАЗНОГО ВОЗРАСТА

Сегодня мне исполнилось семнадцать. Я жду, что встречу ЕГО – мою судьбу. Мою вторую половинку. Он будет самый лучший, самый красивый. Он обязательно будет любить меня до безумия. Именно так – до безумия.

Я иду по улице… нет, я в клубе… нет, до восемнадцати не пускают… Иду по супермаркету, а он шагает мне на встречу с тележкой, заполненной всякой всячиной. А я забыла тележку, поэтому несу в руках банку с огурцами, нет, не с огурцами, а… Я несу в руках что-то большое и неудобное. Он, увидев меня, мои завитушки волос, маленький платочек на шее и узкое запястье, усыпанное разноцветными бусинками самодельного браслета, приостанавливается, и поймав мой мимолетный взгляд, пытается заговорить. Немножко бестолково предлагает воспользоваться его тележкой и краснеет до самых кончиков ушей.

Я сразу понимаю, что понравилась, очень понравилась ему – моей судьбе двухметрового роста с пухлыми детскими губами и ежиком русых волос на голове. Мы вместе бродим по бесконечным рядам, заполненным пузатыми баночками и вытянутыми флакончиками. Там, среди ароматов и пестрых наклеек, он берет меня за руку и приглушенным голосом предлагает встретиться вечером.

Мое первое свидание. Я очень романтичная, немножко смущенная и невозможно красивая. Я спешу, прижимая к бедру маленькую лаковую сумочку на тонкой нитке из металлических звеньев. Я волнуюсь. Уже издалека вижу в его руках букет с шариками золотистых хризантем.

– Неужели мне? – спрашиваю у себя.

– Неужели мне! – восторгаюсь я.

Он не слышит эти рифмованные строчки, он ждет, меряя шагами пятачок около скамейки.

Меня переполняют эмоции, захлестывая штормовыми волнами неудержимой радости, восторга, трепета и чего-то еще, замешанного на страхе и желании убежать.

Я подхожу к нему, чтобы не заметил. Так нужно. Чтобы заранее не видел, но, обернувшись, ахнул. Не вслух, разумеется, а в глубине души, чтобы я увидела распахнувшиеся от удивления глаза, пересохшие губы, неловкое движение руки и робкое – это тебе… цветы…

Потом мы будем гулять до звездочек, зажигающихся осколками в небе. Он попытается меня обнять. Его рука, такая горячая, слегка коснется тонкими пальцами воздушного кружева на моем плече…

Я ничего не чувствую. Интересно, это из-за того, что мы уже кучу лет вместе или у меня просто нет настроения? Я отстраняюсь. Я не хочу ничего объяснять, да и он, по-моему, не особо горит желанием что-либо слушать. Он умает о чем-то своем, улетающем в другую плоскость существования. Я давно научилась видеть и принимать этот полет со множеством неизвестных.

Мне не жалко, ревности нет. У меня тоже есть другая плоскость или даже несколько. Почему мы вместе? Удобно, наверное. Ему удобно, что без обязательств, без истерик и с пониманием. А мне удобно… Почему мне удобно? С ним не холодно. Он теплый, как плюшевый медведь, к мягкому животу которого прислонишься, закроешь глаза… и тебе снятся детские сны со вкусом шоколадных конфет и березового сока. Я очень люблю березовый сок в больших трехлитровых банках с пожухшей бумажкой на круглом боку. Жаль, что его больше не продают.

Завтра мне исполнится сорок. Смотрю на себя в прямоугольник антикварного зеркала и отмечаю, что еще ничего – глазки блестят, контур лица не обвис тяжелыми складками бульдожьей породы. Живот не мешало бы подтянуть. Хотя некоторая округлость, ставшая несмываемым отпечатком состоявшегося материнства, более женственна. Впрочем, как и грудь, отяжелевшая, с маленькой ложбинкой меж уютных чашечек прозрачного бюстгальтера.

Надо что-то менять или кого-то менять. Разомкнуть спаянное, разорвать склеенное… Хочется, чтобы не только тепло, но и жарко, везде, в каждой клеточке, когда касается рукой. Хочется краснеть и глупо улыбаться, когда шепчет на ушко. Хочется замирать и покрываться пупырышками, когда слышишь шаги и чувствуешь дыхание. Осталось не так уж много времени. У женщины вообще времени не много. Тебе все еще кажется, что цветешь. Твои каблучки еще звонко и призывно стучат о разомлевшую поверхность уходящего лета. И шарфик на гладкой шее еще манит неутоленной жаждой чувственного и душевного наполнения. Улыбаешься в надежде… но мужчины слишком быстро теряют интерес, переводя взгляд на коротенькую юбочку подрастающей нимфетки.

Я помню, как невзначай обронила ключи и попыталась поднять их с заляпанного пола обветшалого подъезда. Тогда в моей спине что-то хрустнуло и встало несгибаемой палкой поперек поясницы. Еле доковыляла до продавленного дивана. Он хоть и старенький, но очень удобный.

Навечно запечатлев контур моего тела, диван с нескрываемым наслаждением принял меня в свои скрипучие объятия, нежно прижался потертыми подлокотниками, и надорвавшимися пружинами напел позабытую мелодию из проскользнувшей молодости.

Зря я перестала ходить в группу здоровья: гимнастика, водные процедуры, давление измерят, молоденькая тренерша модную диету подскажет.

Решено. Снова пойду.

Отмечу шестидесятилетний юбилей и пойду. Жаль только, что мужичков там нет. С ними веселее. Конечно, не со всеми. Мне чаще попадались занудистые. Я заметила, такие дольше живут. Видимо и там, наверху, не очень-то прельщает их постоянное недовольство, заунывность и мрачный вид.