Драматургия в трех томах. Том третий. Комедии
- -
- 100%
- +
ШУРИК. Можете.
ИГОРЬ НИКОЛАЕВИЧ. Опять не так. Ты мне ответь: железно?
ШУРИК. Железно, железно. (Уходит.)
Входит Рита. Она очень взволнована.
РИТА. Что мне людям сказать? Игорек… (Обнимает его, целует в лысину.) Теперь я прошу, ради меня… Игорь…
ИГОРЬ НИКОЛАЕВИЧ. Ничего не говори.
РИТА. Это раньше можно было ничего не говорить. Теперь другое время.
ИГОРЬ НИКОЛАЕВИЧ. Время всегда одно – безвременье.
РИТА (резко). Это ты так считаешь. Потому что так живешь.
ИГОРЬ НИКОЛАЕВИЧ. Ну и как же я живу, по-твоему?
РИТА. Ни нашим ни вашим, ни здесь ни там, ни вчера, ни сегодня… Вне времени!
ИГОРЬ НИКОЛАЕВИЧ. Что ты болтаешь? С ума, что ли, сошла?
РИТА. А ведь я, дура, тебя любила. Вот так все проверяется! Я-то думала, ты только внешне карьерист, а на самом деле, в глубине души – порядочный человек! (Плачет.)
ИГОРЬ НИКОЛАЕВИЧ. Что ты несешь, миленькая моя?
РИТА. Не зови меня «миленькая». Для тебя другие миленькие, не я! Хватит! Мадам свою зови «миленькая», а мне обрыдло, обрыдло, обрыд-ло… Я тебя сегодня распознала. Я тебе еще…
ИГОРЬ НИКОЛАЕВИЧ. Что ты меня пугаешь? Я пуганый!
РИТА. Пуганый, а боишься. Даже такой ерунды, как концерт какого-то артиста таганского, ты боишься! Господи, когда же у нас этот страх пройдет? Когда? Но ведь мы не врагов боимся! Мы ведь того, что любим, без чего жить не можем, боимся! Мы правды боимся, жизни собственной боимся! Больше всего! И вот это страшнее всего!
ИГОРЬ НИКОЛАЕВИЧ. А ну прекрати истерику! В психушку захотела? Живо отправлю, будешь себя так распускать! Нервы, нервы, нервы, нервы… Черт знает что такое! Ты на работе! Запомни: все будет хорошо! Я сам сейчас пойду сниму объявление, сам объявлю людям, что концерт переносится, – и кончено с этим делом! Этот Высоцкий во где у меня!
РИТА. Послушай!
ИГОРЬ НИКОЛАЕВИЧ. Нет, ты послушай, ты!
РИТА. Да не хочу слушать! Обрыдло слушать! Что, я себе другого начальника не найду? Вас вон сколько развелось, а на секретарш профессиональных дефицит, за нами очередь…
ИГОРЬ НИКОЛАЕВИЧ. Ну, мы как-нибудь иначе, без очереди…
РИТА. А жаль! Там много интересного можно о жизни узнать! А то сидите в своих креслах, хоть бы раз по улице пешком прошлись… В универсам, в больницу заглянули бы… Обувь в починку сдали! В Саратов тете холодильник медленным багажом отправили бы! А то хорошо устроились. Больницы у вас свои! Кассы – свои! Залы ожидания – свои! Лестницы – свои! Буфеты – свои! Лифты – тоже… Туалеты и те свои – вон, при кабинетах понастроили! Хорошо живем!
ИГОРЬ НИКОЛАЕВИЧ. Что ты хочешь этим сказать?
РИТА. А то. К народу надо поближе быть! Ленин чему вас учил… Разве этому всему?
ИГОРЬ НИКОЛАЕВИЧ. Ты, Рита, это… того… Закрой рот! А то ведь я терплю, терплю, а могу и…
РИТА. Боитесь вы правды! Ох, боитесь! А Ленин, между прочим…
ИГОРЬ НИКОЛАЕВИЧ. Во дает моя секретарша! Где это ты нахваталась?
РИТА. Как где? У нас же после работы… Вечерний университет марксизма! Вы же сами меня обязали посещать! Попробуй я хоть одно занятие пропусти – вы же сами с меня голову долой!
ИГОРЬ НИКОЛАЕВИЧ. Да-а, образованные стали, развязали языки, понахватались, уверенность приобрели… Вот времечко-то! Секретарша, девчоночка моя, меня Лениным поучает! Обалдеть можно! А раньше? Раньше, когда протекала крыша, ругали домоуправа. Теперь – советскую власть, дескать, она во всем виновата! А я знаю, кто виноват! Знаю!
РИТА. Кто же?
ИГОРЬ НИКОЛАЕВИЧ. Да вот эти горлопаны с гитарами! Они вас развращают! Они в вас уверенность вселяют, будто все теперь можно вслух!
РИТА. Не лучше ли, чем виноватых искать, крышу починить?
ИГОРЬ НИКОЛАЕВИЧ (не слушая). Распелись, паразиты! Наслушались этих песенок! И давай разрушать! А создать – ничего!
РИТА. Неправда! И на целине его любят, и в Сибири поют, и в Магадане, и в Тбилиси! Да что Тбилиси! У меня дядька моряк, двадцать семь лет во флоте, седой весь, рассказывает: когда в Бомбее его голос в порту услышали – плакать захотелось! И заплакали мужики! Потому что он – Родина, усек? Не ты, не я, а он, усек?
ИГОРЬ НИКОЛАЕВИЧ. Вот этого как раз не усек!
РИТА. Усек-усек! Только вид делаете, что не понимаете… Мол, вроде бы он есть, а на самом деле этого явления нет! А народ его уже давным-давно принял!
ИГОРЬ НИКОЛАЕВИЧ. Как принял? Куда?
РИТА. К сердцу своему! Есть такое вещество – сердце называется! Вам не понять, как оно работает! Вот дядька мой, уж на что морской волк, двадцать семь лет во флоте…
ИГОРЬ НИКОЛАЕВИЧ. А и он плакал в Бомбее! Это я уже слышал! Это ты уже рассказывала!
РИТА. Полезно еще раз послушать! Чтобы вдуматься!
ИГОРЬ НИКОЛАЕВИЧ. Во что, прости?
РИТА. В явление это.
Пауза. Телефонные звонки. Игорь Николаевич не берет трубку.
ИГОРЬ НИКОЛАЕВИЧ. В явление? Надо же, и это словечко вплели! Раньше «явление Христа народу» – так говорили! Теперь – здрасьте! Вы, кажется, себе нового Христа ищете? Да только не Христос он вовсе, а дьявол хрипатый! Народ его принял, говоришь? А ты знаешь, девочка, сколько он сам принял перед тем концертом?! Алкоголик несчастный! Родина, говоришь? Не надо, только не надо про Родину! Это святое! А он…
РИТА. Что он?
ИГОРЬ НИКОЛАЕВИЧ. Да на этой колдунье женился, чтобы только в Париж ездить! Вот и вся тебе тут Родина!
Пауза.
РИТА. А вы?
ИГОРЬ НИКОЛАЕВИЧ. Что?
РИТА. Где вы свой отпуск проводили? Откуда вчера со своей мадам приехали?
ИГОРЬ НИКОЛАЕВИЧ. Я в круизе был. Вокруг Европы. Ну и что?
РИТА. Кажется, восемь стран объездили?
ИГОРЬ НИКОЛАЕВИЧ. Девять. И что?
РИТА. И что – вам можно, а ему нельзя?
ИГОРЬ НИКОЛАЕВИЧ. Я за свои, между прочим, бабки поехал.
РИТА. А я вот не поехала. И тоже за свои.
ИГОРЬ НИКОЛАЕВИЧ. И, между прочим, немалые бабки! Большие бабки!
РИТА. Вот и раскрылись! Привыкли все на деньги считать! А если это…
ИГОРЬ НИКОЛАЕВИЧ. Что?
РИТА. Любовь, вот что! Э, вам этого не понять!
ИГОРЬ НИКОЛАЕВИЧ. Где уж нам!
РИТА. Да, тут вам придется покумекать! Миллионы его приняли! А что с ним делать – этого вы пока не решили. Не готовы!
ИГОРЬ НИКОЛАЕВИЧ. Ошибаешься, девочка. С этим парнем в скором времени будет решен вопрос, будет!
РИТА. Ну да? Только ведь за всякое решение вопроса и ответ придется держать.
ИГОРЬ НИКОЛАЕВИЧ. Перед кем? Перед тобой, что ли?
РИТА. А вот это явление комчванством раньше называлось. Раньше за такое судили, из партии исключали…
Пауза.
ИГОРЬ НИКОЛАЕВИЧ. Так. Вечерний университет марксизма можешь не посещать. Скажешь, я тебя освободил. Лично.
Неожиданно издалека слышатся аплодисменты и голос Владимира Высоцкого. Он начинает что-то говорить в микрофон.
Это что такое? Как понять? Шурик разве не взял ключ?
РИТА. Концерт начался. Меня попросили задержать тебя здесь, чтобы ты раньше времени ничего не узнал. На проходной сейчас никого нет – все в зале.
ИГОРЬ НИКОЛАЕВИЧ. А ключ? Разве Шурик не взял ключ?
РИТА. Ключ от конференц-зала ему завхоз не дал, дядя Федя… Я, говорит, сам никогда его живьем не видел – хочу посмотреть, какой он из себя, Высоцкий! И впустил людей.
Пауза. Снова голос Высоцкого. Смех зрительного зала.
ИГОРЬ НИКОЛАЕВИЧ. Та-ак… Кто я туг? Никто? Меня что, уже нет здесь, да?
Звонит телефон.
У аппарата. Понял вас. Вас понял. Разрешаете разрешить? Не надо переносить?! Хорошо, не будем. Значит, можно? Во избежание скандала? Сделаем. Все будет в порядке. (Кладет трубку.) Вот так. Можно, оказывается. С самого начала было можно. Под мою ответственность.
Голос Высоцкого слышится чуть громче. Аплодисменты.
ИГОРЬ НИКОЛАЕВИЧ. Рита, устал я. Домой поеду сейчас. Машину только вызови мне.
РИТА. Не будет вам сегодня машины, Игорь Николаевич. Я машину отдала вашу.
ИГОРЬ НИКОЛАЕВИЧ. Кому?
РИТА. Высоцкому. Пока вы тут судили-рядили, его на ней привезли сюда, на ней и отвезут.
ИГОРЬ НИКОЛАЕВИЧ. Как так? Распоряжаешься моей машиной?
РИТА. Эра Георгиевна еще утром сегодня мне говорит: «Ритка, выручай – если машина наша за ним поедет, его привезут. Гарантия. А так он может не приехать. Мало ли что? А так – гарантия!»
ИГОРЬ НИКОЛАЕВИЧ (устало). А ты что?
РИТА. А я ей: а как же Игорь Николаевич? А она мне: да пошел он, твой Игорь Николаевич… Там народ Высоцкого ждет! Кто для тебя дороже?
ИГОРЬ НИКОЛАЕВИЧ (горестно). Ну вот, благодарность. Ах, Рита, Ри-туля… (Вдруг оживившись.) А ведь это я вам пробил этот концерт! Лично я! (Махнув рукой.) Ладно, не надо машины. Пойду пешком.
Слышны аплодисменты. Голос Высоцкого исполняет «Баньку». Игорь Николаевич понуро сидит в кресле. Медленно меркнет свет.
КОНЕЦ
Рита – Ирина Морозова, Игорь Николаевич – Андрей Молотков
Рита – Галина Борисова, Игорь Николаевич – Владимир Долинский
Игорь Николаевич – Андрей Молотков
Раздевалка
Комедия из спортивной жизни
1990
Действующие лица:НИКОЛАЙ МИХАЙЛОВИЧ ГУРЬЯНОВ, старший тренер
ЕВГЕНИЙ (ЖЕНЕЧКА) ЛАРКИН, врач-психолог
АНАТОЛИЙ БОРИСОВИЧ ШАРОВСКИЙ, начальник команды
САША КУБАРЕВ, хоккеист
ИГОРЬ ХОХЛОВ, второй тренер
БОБ КЭПЛУН, канадский хоккеист
ЭЛИЗАБЕТ КЕЛЛИ, невеста Боба
Действие происходит в середине 1970-х годов.
До начала слышна мелодия песни А. Пахмутовой «Трус не играет в хоккей».
Раздевалка хоккеистов во Дворце спорта «Колизеум». Разбросанные по креслам и полу детали хоккейной униформы, клюшки, полотенца…
Двери, ведущие на лед, полуоткрыты – виден борт хоккейного поля, за которым иногда мелькают тени игроков… Идет тренировка перед вечерней игрой: с арены слышны гулкие восклицания, скрежет коньков, удары о борт, щелчки, разгоряченное дыхание…
По радио транслируют хоккейный матч.
ГОЛОС КОММЕНТАТОРА: Говорит и показывает Джексонвилл! Говорит и показывает Джексонвилл! Мы находимся в раздевалке команды наших хоккеистов, совершающих большое спортивное турне по городам Америки и Канады. Через несколько часов здесь, в «Колизеуме», наши хоккеисты встретятся в очередном матче с «Джексонвиллскими пантерами», а пока наши ребята на предматчевой тренировке…
Женечка входит в раздевалку, садится в кресло, слушает. Появляется Гурьянов, вытирается полотенцем.
ЖЕНЕЧКА. Слышь, Михалыч, обо мне только что на весь мир вещали.
ГУРЬЯНОВ. Представляю себе. (Смеется.)
ЖЕНЕЧКА. Большая Земля пожелала большого успеха.
ГУРЬЯНОВ. Знаешь, что я тебе скажу? Лучше бы они нам ни пуха ни пера пожелали – можно было бы их к черту послать!
ЖЕНЕЧКА. Это точно.
ГУРЬЯНОВ. Ну что, чайку?
ЖЕНЕЧКА. Чайку. (Наливает чай из термоса.)
ГУРЬЯНОВ. Ну, неси прессу.
ЖЕНЕЧКА. Ой, куда это я ее дел? (Вынимает газету.) Все отклики исключительно в восторженных тонах. (Гурьянов тянется к вазе с конфетами.) Э-э-э, не надо! Это не конфеты. Это так, вроде витаминов. Для тонуса.
ГУРЬЯНОВ. Что-что?
ЖЕНЕЧКА. Для тонуса. Витамины.
ГУРЬЯНОВ (резко ставит чашку с чаем на стол). Значит, так: я тебя знаю не первый год. Я вот этого не видел, понял? Ты мне ничего не говорил. Понял?
ЖЕНЕЧКА. Понял.
ГУРЬЯНОВ. Убери это.
ЖЕНЕЧКА. Все. Видел, не видел – ничего нет! (Ставит вазу под стол.)
ГУРЬЯНОВ. Давай дальше.
ЖЕНЕЧКА (читает). Вот заголовок: «Русский лис против Джексон-виллских пантер». Между прочим, лис – это ты.
ГУРЬЯНОВ. Ладно, не подлизывайся. О ребятах что пишут?
ЖЕНЕЧКА. Упоминают Ахтырского и Кубарева. У Кубарева отмечают мощный бросок от синей линии. А вот третью тройку в расчет не берут.
ГУРЬЯНОВ. Прекрасно. Знаешь, о чем я сейчас подумал?
ЖЕНЕЧКА. Да?
ГУРЬЯНОВ. Слушай, может нам Кубарева в третью тройку поставить?
ЖЕНЕЧКА. Так… А Кочепыгу в первую?
ГУРЬЯНОВ. О Кочепыге есть что-нибудь?
ЖЕНЕЧКА. Да нет, там ни слова о Кочепыге, как будто у нас вообще нет Кочепыги.
ГУРЬЯНОВ. Правильно! Он же их в пятницу мотал, как детей, вот поэтому ничего и не пишут. Понял? Вот так. Слушай, Жень, а у них ведь такого игрока, как Кубарик, нет.
ЖЕНЕЧКА. Точно, нет.
ГУРЬЯНОВ. Сегодня третья тройка решит исход матча.
ЖЕНЕЧКА. Ох ты, удивляюсь я на тебя, Михалыч! Другие тренеры месяцами план вынашивают. А у тебя – раз, бац – в один миг, как импровизация!
ГУРЬЯНОВ (смотрит на игроков через дверь). Толик, давай! Вот так!
ЖЕНЕЧКА. Потом будут говорить о стратегии Гурьянова, книжки, статьи про тебя писать.
ГУРЬЯНОВ. Все правильно. А знаешь почему?
ЖЕНЕЧКА. Почему?
ГУРЬЯНОВ. Да потому что не знают, что такое хоккей.
ЖЕНЕЧКА. А чего там? Хоккей есть хоккей.
ГУРЬЯНОВ. Хоккей – это игра. Понял?
ЖЕНЕЧКА. Понял.
ГУРЬЯНОВ. Вот так. А в игру что надо делать?
ЖЕНЕЧКА. Играть… Так, Михалыч, все же и играют?
ГУРЬЯНОВ. Все… Все, да не все!
ЖЕНЕЧКА. Стоп! Застряли. (Тоже подходит к двери, смотрит на игроков.) Кого конкретно ты имеешь в виду?
ГУРЬЯНОВ. А то ты не знаешь, кого я имею в виду!
ЖЕНЕЧКА. Знаю, Михалыч, знаю.
ГУРЬЯНОВ. Вот так-то.
ЖЕНЕЧКА. Знаю, сам виноват. Сам себе второго тренера выбирал. Сам говорил: «Сегодня наука и большой спорт смыкаются». Сомкнулись. Второй тренер – кандидат наук!
ЖЕНЕЧКА. Эх, придется тебе расхлебывать с ним…
ГУРЬЯНОВ. Да кто же знал, что он интриговать-то будет? Я думал: молодой, здоровый…
ЖЕНЕЧКА. Вот посмотришь, он приедет в Москву, защитит кандидатскую и…
ГУРЬЯНОВ. Что и? Ну, что и? На мое место, что ли, метит?
ЖЕНЕЧКА. Самый первый кандидат, чего там… Эх, Михалыч, сам ты себе с ним яму вырыл.
ГУРЬЯНОВ. Погоди, погоди. Рано говорить еще.
ЖЕНЕЧКА. Да сколько раз я тебе говорил! Они с Шаровским каждый день по углам шушукаются.
ГУРЬЯНОВ. Ну и что?
ЖЕНЕЧКА. Да Шаровский же во всем за него!
ГУРЬЯНОВ. И что?
ЖЕНЕЧКА. А в Москве, в Комитете, между прочим, у Шаровского все свои люди.
ГУРЬЯНОВ. Знаешь, что я тебе скажу? У меня в Комитете тоже не все чужие. Правда, только в Спорткомитете. (Смеется.)
ЖЕНЕЧКА. Михалыч, знаешь, кто ты? Ты последний романтик хоккея!
ГУРЬЯНОВ. Жень, запомни накрепко: я первый, и всегда был первым.
ЖЕНЕЧКА. Компромисс – первый и последний. Идет?
ГУРЬЯНОВ. Идет!
Входит Шаровский.
ШАРОВСКИЙ. Здорово, здорово. А где этот?
ГУРЬЯНОВ. Кубарик, что ли? В коробке, где ж ему быть?
ШАРОВСКИЙ (подходит к двери на лед). Вот, вот что делает, сволота! Слушай, он у тебя что, верующий?
ГУРЬЯНОВ. Не понял.
ШАРОВСКИЙ. Вот и я не понял. И я не понял. А Кувшинников из Москвы по телефону так и спросил: «Он у тебя что, верующий?». А я ему: «А с чего вы взяли?» А он говорит: «А что у него тогда на шее висит?» Оказывается, Кубарева на последнем матче раз шесть крупняком по телеку показывали, а у него на шее маленький такой золотой крестик висит!
ГУРЬЯНОВ. Ну, висит, висит. Ну и что?
ШАРОВСКИЙ. Ты что, не соображаешь? Советский спортсмен, и вдруг с крестом, а?
ГУРЬЯНОВ. А-а.
ШАРОВСКИЙ. Это… это же подлянка! Это же натуральная политическая провокация! (В ужасе ощупывает карманы.) Так. Загранпаспорт… Декларация…
ГУРЬЯНОВ. Суточные!
ШАРОВСКИЙ. Суточные…
Все смеются.
Наши операторы бы в жизни такого не сделали. А эти, конечно, – реклама! А на хрена нам с вами такая реклама?
ГУРЬЯНОВ. Ну, а что делать-то будем, Борисыч?
ШАРОВСКИЙ. А?
ГУРЬЯНОВ. Делать что будем?
ШАРОВСКИЙ. Как что? Ничего. С Кубарева снять крест – и все дела.
ГУРЬЯНОВ. Ну и правильно.
ЖЕНЕЧКА. Правильно.
ГУРЬЯНОВ. Так, ну я в коробку, а ты поговори с ним при случае.
ШАРОВСКИЙ. Я что-то не понял. Не усек. Это не я с ним поговори, это ты с ним поговори.
ГУРЬЯНОВ. Я же тренер.
ЖЕНЕЧКА. Старший!
ГУРЬЯНОВ. Вот!
ШАРОВСКИЙ. А я начальник команды! Я вроде руководитель нашей спортивной делегации. Вроде как твое непосредственное начальство. И я вроде как тебе приказываю, а? (Смеется.)
ГУРЬЯНОВ (Женечке). А что смеешься? Начальник!
ЖЕНЕЧКА. Начальник.
ГУРЬЯНОВ. Ладно, поговорю. Слушай, Борисыч, у меня такой вопрос…
ШАРОВСКИЙ. Слушай, Михалыч, ну ты морду воротишь, а почему я должен за вас получать?
ГУРЬЯНОВ. Все. Не должен, не должен.
ШАРОВСКИЙ. Ну ты турок какой-то. Это наше общее дело! Мне за это, знаешь, что будет? (Уходит.)
ГУРЬЯНОВ. Да уйди ты наконец! (Подходит к двери в коробку.)
ЖЕНЕЧКА. Вот жлоб! Самый настоящий жлоб. Другого слова просто найти не могу.
ГУРЬЯНОВ. Женя!
ЖЕНЕЧКА. Что, Михалыч?
ГУРЬЯНОВ. Женечка…
ЖЕНЕЧКА. Что же вы так? Женечка, Женечка… Как в команде что-то начинается, каждый раз – Женечка!
ГУРЬЯНОВ. Сядь, сядь! Ты кто? Ты врач-психолог?
ЖЕНЕЧКА. Да! Я врач-психолог. Да он меня не послушает! Он тебя послушает! Как старшего тренера.
ГУРЬЯНОВ. Хочешь, я тебе вопрос задам?
ЖЕНЕЧКА. Хочу.
ГУРЬЯНОВ. Уверен, что ответишь?
ЖЕНЕЧКА. Да, да!
ГУРЬЯНОВ. Вот скажи: а на хрена мне в команде врач-психолог? Тоже мне профессия – врач. Да еще психолог!
ЖЕНЕЧКА. Да ты что такое говоришь? Врач-психолог – это… это… диагностика, проблемы общения, да мало ли проблем! Да врач-психолог – это врач-психолог!
ГУРЬЯНОВ. Все, да? Хочешь, я тебе отвечу?
ЖЕНЕЧКА. Ответь!
ГУРЬЯНОВ. Иди сюда! (На ухо.) Чтобы на халяву с нами за границу мотаться! Вот так!
ЖЕНЕЧКА. Удар ниже пояса! Ну, послушай, Михалыч, это же воспитательная работа…
ГУРЬЯНОВ. Иди, зови. Иди.
ЖЕНЕЧКА. Нет, послушай, это же…
ГУРЬЯНОВ. Иди, я сказал! Зови его!
ЖЕНЕЧКА. Кубарев, тебя старший тренер зовет!
КУБАРЕВ (входит в хоккейной форме, на коньках). Чего?
ГУРЬЯНОВ. Ну ты сперва вдохни, выдохни. Отдышись!
КУБАРЕВ. Ага. (Приседает.)
ГУРЬЯНОВ. Отдышался? Ну, а теперь скажи, ты что, у нас, верующий, что ли?
КУБАРЕВ. Я что-то недопонял.
ЖЕНЕЧКА. Да все он допонял. Я с ним дважды на эту тему беседовал, и он дважды…
КУБАРЕВ. Чего дважды? (Наступает на Женечку.)
ЖЕНЕЧКА. И дважды, между прочим, он меня послал.
КУБАРЕВ. Куда это я тебя послал?
ЖЕНЕЧКА. Тихо, тихо!
КУБАРЕВ. Куда я тебя послал?
ЖЕНЕЧКА. А туда, куда ты меня посылать не имел права, потому что я человек седой и вдвое старше тебя!
ГУРЬЯНОВ. Ладно, это я и без тебя знаю, куда он тебя мог послать. А вот на мой вопрос тебе придется ответить!
КУБАРЕВ. Да я вопроса-то недопонял.
ЖЕНЕЧКА. Нет, Сашенька, ты ответь, ты должен ответить Николаю Михайловичу. Вот ты кто – верующий или кто?
КУБАРЕВ. Не понял.
ЖЕНЕЧКА. Хорошо. Ты кто – хоккеист или кто?
КУБАРЕВ. Я хоккеист. А вот ты кто?
ЖЕНЕЧКА (вскакивая с дивана). Тихо-тихо-тихо! Ты кто – хоккеист-атеист или хоккеист-верующий?
КУБАРЕВ. Что ты ко мне пристал, а?
ГУРЬЯНОВ. Погоди, погоди. Он тебя спрашивает о том же, о чем я спрашиваю.
КУБАРЕВ. В чем дело?
ЖЕНЕЧКА. А дело в том, Сашенька, что когда вы неделю тому назад играли в этом американском городе… ну, как его там… южный такой, с пальмами… (смотрит на этикетку своей кофты) Сан-Франциско! А потом переехали в другой американский город – черный такой, с трубами… как его… во – Детройт! Я заметил…
КУБАРЕВ. Что ты заметил?
ЖЕНЕЧКА. Да что я заметил – Шаровский, между прочим, заметил и сделал мне втык… замечание!
КУБАРЕВ. Да что ты заметил, что ты заметил?
ЖЕНЕЧКА. Я тебе сказал, прекрати хамить!
КУБАРЕВ. Ну что вы заметили?
ЖЕНЕЧКА. Так вот, я заметил, что на шее у Кубарева висит… Да что же это у нас за разговор такой беспредметный! Ну почему я должен все это объяснять! Так вот, Саша, возьми и покажи, что у тебя висит!
КУБАРЕВ. Чего?
ЖЕНЕЧКА. А вот то, что у тебя висит!
КУБАРЕВ. Да что, что показать?
ЖЕНЕЧКА. А, ты стесняешься показать!
КУБАРЕВ. Да что сразу «стесняешься», «стесняешься»! Я не стесняюсь.
ЖЕНЕЧКА. Ну, тогда возьми и покажи!
КУБАРЕВ. А что показывать, ты же видел.
ЖЕНЕЧКА. Да… Да, я-то видел, и Шаровский видел и мне замечание сделал… А я ему: где, что? А он: да вон там… А я ему: где, где? Под дурачка работаю, мол, сам не вижу ничего… А он мне: так вот, говорит, чтоб на следующей игре ничего не висело – так и сказал! Вот я вам его мнение передаю! И шепотом таким зловещим добавил: мы, говорит, не дома, а за границей, между прочим… и тут на нас смотрят не просто как на хоккеистов, а как на представителей страны Советов… И если каждый представитель страны Советов будет в таком виде появляться перед зарубежным зрителем…