Развод и другие лекарства

Глава 5

Я выхожу из квартиры и спускаюсь по лестнице. Все мысли о предстоящем собеседовании. Это логистическая компания. Мой профиль. Зарплату обещают меньше, чем у меня была, и добираться до офиса дольше, но это все равно хороший вариант. Лучший за неделю. Они обещают дружный коллектив и бесплатные печеньки по вторникам. Значит, стараются развивать корпоративную культуру. И офис у них красивый. Я надеюсь, что меня возьмут.

Иду вниз по лестнице и на очередном пролете замечаю фигуру в черном плаще с капюшоном. Хотя на улице лето.

Сердце ухает.

Я ускоряю шаг, чтобы проскочить мимо, но фигура разворачивается и дергает рукой в мою сторону. Все происходит за секунду, но для меня время растягивается до бесконечности, как в замедленной съемке в кино.

Фигура уже бежит вниз по лестнице, а я чувствую, как все лицо горит!

Его будто разъедает что-то едкое.

Боль страшная, невыносимая, я будто горю заживо.

Мне что-то плеснули в лицо.

Я задираю блузку, отрывая пуговицы, и промакиваю лицо, чтобы открыть глаза. И тут же быстро бегу обратно к своей квартире. Но боль такая невыносимая, что у меня начинает кружиться голова. Я спотыкаюсь, падаю, меня шатает, как лодку в шторм. Сразу поднимаюсь и бегу дальше.

Слезы льются по щекам, но не только от страха, а еще и от невозможности дышать, от едкого запаха, который проникает в нос, оседает на языке – что-то металлическое, кислое. И жжение только усиливается.

Я барабаню в соседскую дверь, как ненормальная, а потом дрожащей рукой достаю ключ и проворачиваю его в замке своей двери.

Залетаю в квартиру прямо в обуви и бегу в ванную.

Открываю кран. Плещу холодной водой себе в лицо, и это только усиливает жжение.

Пальцы касаются лица, и я чувствую открытые ранки, будто нет кожи.

Я начинаю кричать.

Так громко, что глохнет в ушах.

Мне страшно поднять взгляд на зеркало.

– Адель! Адель!

Ко мне подбегает соседка, баба Маша.

– Господи, девочка, что с тобой?

Она начинает плакать, глядя на меня.

– В скорую звоните скорее!

Я снова умываю лицо. Стараюсь смыть эту дрянь.

Сердце бешено колотится.

Боже, мне так страшно!

Плещу водой снова и снова. Все еще жжет и болит, невыносимо.

Не поднимаю голову к зеркалу. Не смотрю. Я не могу посмотреть. Слишком страшно.

– Делечка, едет скорая, едет, – говорит соседка, касаясь моего плеча. – Господи боже мой! – снова плачет. – Что с тобой случилось?

– На меня напали, – отвечаю, сглатывая ком в горле.

Я стою, опираясь руками на массивную раковину, и будто весь мир шатается передо мной. От боли и страха мозг почти отключается.

Перед глазами пелена слез.

Я снова набираю в ладони проточной воды и плещу ею в лицо.

Умываюсь не прекращая, снова и снова.

Спустя сколько-то минут, не знаю сколько, я смотрю левым глазом, закрыв правый – все вижу. Потом наоборот, закрываю правый и смотрю левым – тоже немного вижу, но хуже… как будто через пленку.

Боже.

Я так и не смотрю в зеркало.

Снова касаюсь пальцами лица. Осторожно левой щеки. Там волдырь.

У меня трясется все тело.

В ушах начинает звенеть.

Перед глазами все белое.

К горлу подкатывает тошнота.

Я падаю коленями на кафель, ухватившись руками за раковину. А потом на спину.

И отключаюсь.

Открываю глаза, но поддается только один.

Белый потолок.

Я лежу.

Все лицо в чем-то.

Касаюсь кончиком пальца левого глаза, на нем повязка.

Потом кожи – на ней тоже какие-то бинты.

Сердце уходит в пятки.

– Деля! – со стула рядом подскакивает мой муж. – Очнулась.

Поворачиваю голову к нему.

Валя весь бледный, волосы взъерошены, лицо сонное, будто он уснул на этом стуле рядом со мной.

А за мужем еще койки, там тоже лежат пациенты.

– Что с моим глазом? – спрашиваю хрипло.

Я же помню, что он видел. Точно помню.

– Химический ожог. Деля, ты помнишь, что с тобой произошло?

Господи… Лучше бы забыть.

– Глаз… остался?

– Остался, зайка. Он пострадал больше, чем правый, но врач сказал, что ты будешь им видеть.

– Хорошо, – хриплю. – А с лицом что?

– Ожоги второй и третьей степени, – голос мужа дрожит. – Врач сказал, что нужно наблюдение, наверняка понадобится пластическая операция, пересадка кожи.

У меня от этих страшных слов все внутри сжимается в комок и дрожит.

Кто и почему это сделал со мной?

Муж берет меня за руку. Сжимает мои ледяные пальцы.

Я приглядываюсь и замечаю, что у Вали блестящая пелена на глазах.

А потом по щекам мужа начинают литься слезы.

Впервые.

Впервые вижу, как он плачет.

Я закрываю глаз и у меня тоже льются слезы. Такие горячие, тяжелые.

Что теперь будет с моей жизнью?

Глава 6

Я лежу в больнице ужасные две недели. Операция, перевязывания, уколы.

Приходила полиция. Меня допросили и завели дело.

Я рассказала, что подозреваю блондинку.

Только я не знаю ни ее имени, ничего… Это не сильно помогло делу.

Я надеялась, что Валя поддержит меня, и сдаст свою любовницу, если она есть. Потому что, если есть, я почти уверена, что это она. Она ведь угрожала мне и предупреждала, что я должна уйти от мужа.

Но Валентин продолжает твердить, что не знает никакой блондинки, и что любовницы у него нет.

Кто же тогда была та девушка?

Может, и правда он с ней не знаком?

Я уже ничего не знаю.

Сейчас меня больше всего волнует мое здоровье.

Через неделю мне окончательно сняли повязку с глаза, и я обрадовалась, что он все же видит.

Валентин уехал из больницы в первый же день. Он не может бесконечно ночевать на стуле у моей кровати, наверное, решил, что одного дня достаточно.

Я понимаю, что это эгоистично, но сейчас мне очень не хватает присутствия мужа рядом. А он приходит даже не каждый день.

Я его понимаю. Он не может бросить работу ради меня. Но как же хочется его поддержки.

Самым страшным для меня оказалось даже не то, что я осталась одна. Хотя соседки по палате и были разговорчивыми. Но разговор с незнакомцем не заменит поддержки близкого. И ничто не сможет избавить меня от душевной боли, которую я испытываю от мысли о том, что я навсегда потеряла свою красоту. Пусть я не была так же прекрасна, как Мерлин Монро, но теперь я просто чудовище. Жалкое, уродливое.

Самым страшным оказалось – посмотреть на себя в зеркало.

Я боялась до ужаса.

Когда сняли последнюю повязку…

Боже…

Я не пошла к зеркалу. Щупала уже зажившее лицо руками. Ощущала под пальцами рытвины и зажившие язвы и начинала кричать навзрыд.

– Тише, все не так страшно, – обнимала меня соседка, Тоня, она прониклась моей историей.

И я была благодарна ей. Бедняжка сама лежала с ожогами на ногах после того, как обварилась кипятком. Но мне так хотелось, чтобы именно Валя был со мной в этот момент.

И хотелось, и не хотелось одновременно.

Потому что раньше муж видел меня только в бинтах.

А что будет, когда он увидит без них?

Сможет ли любить меня такую?

Или у нас уже все кончено?

Все эти мысли ужасно терзают меня, и из-за стресса реабилитация проходит только сложнее и дольше.

А как же все болит… боже…

Я так и не взглянула на себя в зеркало в тот день. Не смогла. Не была готова.

И вот… я просыпаюсь утром, когда вся палата еще спит. И в этот момент решаю выйти в туалет. Там над раковиной есть зеркало.

Я взгляну. Мне придется.

Сегодня меня все равно выпишут домой. Врач обещал.

А у нас в квартире везде зеркала. Хочу, не хочу, но увижу.

Чувствую холод больничного кафеля даже в тапочках, когда иду по коридору ожогового отделения.

Захожу в туалет.

Тут никого нет.

Стоит запах хлорки.

Подхожу к раковине, поднимаю взгляд на зеркало…

И мир рушится.

Сердце будто дает трещину и замирает в груди, обливаясь прожигающим ядом.

Я не кричу от ужаса.

Стою, вцепившись в раковину до боли в руках, и не замечаю ее, потому что душа болит в миллиард раз сильнее.

В отражении – не я.

Точнее, наполовину я.

Левая часть лица пострадала куда меньше. Есть заживающие раны на щеке и возле брови. Будут шрамы, но не огромные. В остальном, сохранился и контур лица, и ровная кожа, и родинка под глазом. Но это делает ужас контраста только сильнее.

Правая сторона…

Боже.

Кожа неровная, как выжженная земля после пожара. Волдыри сошли, но остались багровые пятна и рытвины. Тут будет не просто шрам. Тут будет яма на лице. Видно, что уцелевшая кожа, если ее так можно назвать, обожжена. Она выглядит, как высохшая тряпка. Сморщилась, просела.

Глаз окружен красной сеткой, ресниц нет, но это мелочи по сравнению с остальным. Бровь есть только наполовину. Скулу стянуло, будто ее кто-то тянет вниз невидимой нитью. Уголок губы искривлен, так что лицо теперь кажется перекошенным.

Я будто смотрю на двух разных женщин в одном отражении. С одной стороны – девушка, у которой были планы и мечты на жизнь. С другой – чудовище, мертвое, отталкивающее, которого страшно даже коснуться.

Слезы все же льются по щекам. Выжигают в груди дыру, как та кислота в моем лице.

Во мне все будто разъедает от боли.

Воздуха не хватает. Я держусь за раковину и не могу сдвинуться с места.

Это не я… не я!

Я отворачиваюсь от зеркала, но образ уже врезался в память. От этого не скрыться.

Меня выписывают в тот же день. Муж отпросился с работы и приехал меня забрать. Сейчас Валя впервые увидит новую меня.

Сказать, что боюсь его реакции – это не сказать ничего.

Я в ужасе. До дрожи во всем теле, до кома в горле, до онемевших кончиков пальцев, до капель пота по спине.

Спускаюсь в холл больницы. И еще с лестницы вижу у входа Валю.

Он ждет, сидя на стуле рядом с охраной.

Я иду к нему. Он поворачивается в мою сторону.

И видит меня.

Глава 7

На моем лице медицинская маска до самого носа. Правый глаз закрывают волосы. И все равно, при виде меня, муж меняется в лице. Поджимает губы, мышцы у него напрягаются.

Даже цветочка не принес на выписку.

Хотя уже неважно.

Спасибо, что приехал.

– Адель, – встречает меня, неловко здороваясь, и прижимает одной рукой к себе. А я уже сейчас такой холод от него чувствую, что слезы на глаза наворачиваются. – Поехали домой.

Мы едем на нашей машине. По дороге Валя спрашивает меня о всяких мелочах, вроде, что давали на завтрак, что сказал врач… будто ребенка из детского сада забрал, а не жену из ожогового.

В маске трудно дышать. Когда приезжаем домой, я снимаю ее, стоя в коридоре.

Валя впервые смотрит на новую меня.

И я не отворачиваюсь.

Позволяю ему разглядеть.

И это такой страх.

Страх и отторжение в его глазах.

Муж ничего не говорит, но по одному взгляду вижу, что он в ужасе. Наверное, у него сейчас волосы на голове шевелятся.

– Я пойду на консультацию к пластическому хирургу. Мне нужна пересадка кожи. Наверное, еще операции по подтяжке, я не знаю. И думаю, много косметологических процедур. Не представляю, сколько это будет стоить. Но теперь выхода нет, – говорю и голос дрожит. По щеке скатывается слеза.

– Это можно исправить? – серьезно спрашивает Валя.

– Я читала, пока лежала в больнице, смотрела фотографии после таких операций… Можно сделать лучше, но, как раньше уже не будет никогда.

Я закрываю лицо руками и глубоко дышу. Потом смотрю на мужа с отчаянием.

– Валь! Это сделала та блондинка! Я уверена! Уверена, что это она! Она угрожала мне. Неужели ты меня совсем не любишь, и не хочешь, чтобы она ответила за свой поступок?

– Ада, не нервничай, – муж подходит и прижимает меня к себе, но я упираюсь руками ему в грудь.

– Не надо меня успокаивать! Мне уже ничто не поможет! Моя жизнь кончена!

Мотаю головой и снова плачу.

– Адель, детка. Я клянусь, я не знаю, о ком ты говоришь. Может, у тебя были враги на работе или еще где?

– Только твоя любовница, – зло смотрю на него.

– Я больше не собираюсь это обсуждать.

Валя уходит.

Просто уходит в комнату.

Не такой встречи я ожидала от любящего мужа.

На следующий день я иду на прием к пластическому хирургу. А потом еще к одному. Что тот, что другой, подсчитывают, сколько будет стоить полное восстановление лица, и называют такие космические суммы, что я теряю всяческую надежду на скорейшее выздоровление. Потому что копить придется долго.

Если только муж возьмет для меня огромный кредит. Мне-то без работы никто его не даст. И вряд ли я теперь смогу найти достойную работу, которая покрыла бы большой платеж по кредиту.

– Валь, у нас нет таких денег, а я не смогу ходить с таким лицом. Это меня убивает. Может, мы можем взять в долг? – спрашиваю пару дней спустя, когда сидим вечером на кухне.

Я знаю, что Валя планировал брать в трейд ин новую машину. Но жена ведь важнее машины…

Он молчит.

– Валь? – зову. – Я не смогу так.

– А что твой дед? – возмущенно говорит муж. – Он не может продать квартиру?

У меня холодеют руки. Он это серьезно?

– А где он тогда будет жить? И как ты себе это представляешь? Я не могу забрать у родного деда единственную квартиру!

– Он старый. Поживет на съемной какое-то время. Какая ему разница?

– Валь, а ты бы так сказал своей матери? Поживи, мам, на съемной, а твою квартиру я продам. Да она послала бы тебя!

– Но твой дед не такой, как моя мать. Ему не плевать на тебя. Я уверен, если ты попросишь, он сразу согласится.

Я мотаю головой.

– Это исключено. Он всю жизнь прожил в этой квартире. Там каждый квадратный метр для него родной. Там столько воспоминаний о людях, которых уже нет, о временах, которые не вернуть. А ведь пожилые люди живут как раз воспоминаниями. Я не могу лишить его их. Я бы и сама не хотела продавать эту квартиру.

– Глупости, Деля. Ты все равно никогда не вернешься в Саратов. А деду плевать, где доживать свой век.

– Даже если продать. Все деньги уйдут на операции. А на пенсию не снимешь квартиру. Ты поселишь дедушку у нас?

– Это исключено. Уверен, что-то можно будет снять. Устроишься на работу, будешь отдавать деду долг постепенно. Он на эти деньги будет жить.

Я поднимаюсь. Зло смотрю на мужа.

– Валь, я правильно понимаю, что ты мне не поможешь? Ты клялся, что любишь меня. А теперь в такой тяжелый момент отворачиваешься.

– Я не буду лезть в такие долги, – говорит с выдохом. – Твоей жизни ничего не угрожает. Можно жить и с таким лицом.

У меня в носу начинает щипать.

Слезы срываются с глаз.

Боже… как же невыносимо.

Я ухожу в ванную, включаю воду и просто рыдаю.

Когда же весь этот ужас прекратится? И что мне теперь делать?

Глава 8

2 месяца спустя.

Раны на лице зажили, зарубцевались, превратились в шрамы.

Раны на сердце – не заживают. Им не затянуться, потому что каждый день муж делает новые.

– Да, я еду к тебе, – говорит Валя по телефону, не скрывая от меня, когда я сижу в спальне.

Он сбрасывает звонок.

– Куда ты едешь, Валь?

– Это имеет значение? – дерзко отвечает муж, даже не глядя на меня. Достает из шкафа черную рубашку, надевает ее.

Он уже не пытается скрыть любовницу. Нет, я ее больше не видела, и не слышала, но у меня нет сомнений, что она у него есть.

Я давно бы уехала. Только куда? Денег у меня нет. То, что было, уже давно потрачено на жалкие попытки сделать лицо хоть немного лучше. Толку – ноль.

Я бы могла поехать к деду в Саратов. Раньше я приезжала к нему стабильно два-три раза в год. Но сейчас… сейчас я боюсь ехать. Он увидит меня, и я точно знаю, это причинит ему страшную боль. Я не хочу, чтобы он видел меня такой, не хочу его слез, не хочу шока для его старого сердца, которое и без этого повидало столько боли…

Я хочу увидеться, когда восстановлю лицо хотя бы частично. Хотя бы подтянуть овал, а шрамы ладно, они не так напугают его.

Я устроилась на подработку. Мелкую на удаленке. Отвечаю на сообщения клиентов. Платят копейки, даже на аренду квартиры не хватит. Но я все откладываю.

А муж… от мужа никакой поддержки. Он будто только сильнее охладел ко мне. И это невыносимо.

– Валь, ты клялся быть вместе и в горе и в радости, – говорю со слезами на глазах, когда муж застегивает пуговицы на рубашке.

У Вали красивое тело. Подкаченный торс, даже лучше, чем был. Он снова начал ходить в спортзал, следит за собой, старается. Не для меня.

Секса не было ни разу с того дня, как меня выписали.

– И я все еще с тобой, – огрызается муж.

– Я не чувствую твоей поддержки, – отвечаю, глотая слезы. – Ты обманываешь меня. У тебя есть любовница. Это очевидно.

– Да? – хищно улыбается. – И как же это стало тебе очевидно?

– Ты куда-то часто уезжаешь. Не говоришь мне ничего. Мы больше не близки.

Он наклоняется ко мне и говорит в лицо:

– А ты себя видела, Ада? Ты будто чертик из ада. У меня на тебя не стоит.

Его глаза зло сверкают, будто он давно мечтал это мне сказать.

У меня сердце обливается кровью.

Замахиваюсь и даю Вале пощечину со всей силы.

У меня ладонь пульсирует от удара.

Муж поджимает челюсть, раздувает ноздри. Смотрит на меня с нескрываемой ненавистью и замахивается в ответ.

Я зажмуриваю глаза.

Но он не бьет.

– Я бы ударил, – говорит, – да не хочется руки марать об тебя. А то еще заражусь.

Я отворачиваюсь.

В груди все горит.

Валя уходит.

Хлопает входная дверь.

И я срываюсь на рыдания.

Невыносимо.

Господи!

Так больно!

Я не смогу так больше.

Лучше я буду ночевать на вокзале, чем проведу еще хоть одну ночь рядом с ним.

Я немного успокаиваюсь. Привожу дыхание в норму. И начинаю собирать вещи.

Мне некуда идти.

Есть коллеги с прошлой работы, но мы не настолько близки, чтобы я просилась пожить у них. Старые друзья остались в родном городе. Здесь у меня никого толком нет.

И все же, нужно что-то делать.

Я иду на отчаянный шаг.

Кусаю губу до боли. Мне стыдно до вспотевших ладоней и красных ушей. Но я печатаю сообщение в чат с бывшими коллегами:

“Дорогие, мне невероятно стыдно у вас просить, но я оказалась в тяжелой жизненной ситуации…”.

Я описываю все, что случилось в надежде, что они откликнутся и помогут.

“Я могу дать две тысячи. Прости, Дель, больше нет” – откликается Оля.

“Я дам пять, можешь не возвращать”, – пишет Настя.

И почему я сразу так не сделала?

Через два часа у меня набирается сумма достаточная, чтобы снять комнату.

Я открываю объявления. Ищу подходящий вариант. Плохой ремонт, окраина города, старый дом… плевать. Лишь бы не рядом с Валей.

Пакую вещи по сумкам. На оставшиеся деньги заказываю грузтакси.

И уезжаю.

Мне повезло. Хозяйка заселяет меня в тот же день. Отдает ключи.

Я остаюсь одна в маленькой, старой комнатушке. Тут есть спальня, крошечная кухня и ванная без ремонта. Есть вода, газ, электричество. Жить можно.

И у меня есть месяц, чтобы что-то придумать и найти денег на следующий платеж по аренде.

Вечером мне звонит муж.

– И куда ты уехала?

– Разве тебя это волнует? Мы разводимся, Валь, – отвечаю четко, мой голос уже не дрожит.

– Уходишь от меня? Ты? От меня, – Валя откровенно насмехается.

– Представь себе. Может, я теперь не красавица, но у меня все еще есть гордость.

– Гордое чудище. Ну даешь. Деля, мне тебя жаль. У тебя же ни жилья, ни денег. Куда ты пойдешь? На вокзале ночевать будешь? Или деда пугать поедешь? Возвращайся, пока я не передумал.

Я сглатываю ком в горле. Знал бы Валя, какую боль мне сейчас причиняют его слова. Но я не покажу ему этого. Не доставлю такого удовольствия.

– Я не блефую. Мне не нужен такой муж. Ты меня предал. Живи со своей любовницей, раз она тебе дороже всех.

Слышу, что Валя глубоко дышит.

Молчит.

Потом взрывается:

– Ну и дура! Я жалел тебя, а теперь сдохнешь в канаве, зато гордая. И раз уж на то пошло, да, у меня есть любимая женщина. И это не ты. Мы ждем ребенка и будем счастливы. Прекрасно, раз ты соизволила исчезнуть из нашей жизни. Я уже не знал, как от тебя отделаться. Ты, как чемодан без ручки. И тащить неудобно, и выбросить было жалко.

Я сжимаю руку в кулак. Ногти до боли впиваются в ладонь.

– Твою любимую ждет тюрьма за то, что она со мной сделала.

– Это не она! Не она! Поняла! Ты сама нажила себе врагов, а теперь сваливаешь все на другого человека!

– Верь в это. Ага. И знаешь, Валь, из нас двоих чудовище здесь ты. Прощай.

Я сбрасываю звонок. И только сейчас чувствую, что меня всю бьет крупная дрожь.

Я подаю заявление о разводе. Делить нам с Валей нечего. Машина у него была еще до брака, а квартиру он много лет снимает.

Всю ночь я рыдаю в подушку, а наутро просыпаюсь с температурой.

Я еще и заболеть как-то умудрилась. При том, что ходила в маске.

Неделя проходит в каком-то бреду.

Я не могу работать.

Больничный мне никто не дает. Подработка неофициальная.

Денег не остается вообще. Последнее уходит на лекарства.

Когда я, наконец, прихожу в себя, у меня появляется устойчивое ощущение, что выхода просто нет.

Утром я варю себе суп из супового набора, который купила по скидке. И почему-то в этот момент вспоминаю свой десятый день рождения.

Родители мне тогда подарили пять новых кукол Братц. Мне все подружки завидовали. Потом я сидела с друзьями у нас дома. Стол ломился от еды. И еще был огромный шоколадный торт с десятью свечами, которые я не смогла задуть с первого раза. А потом пришли бабушка Маша и дедушка Семен и подарили мне Лего.

До сих пор помню и подарки, и что ели тогда. Это был один из лучших дней в моей жизни. И все близкие были рядом. Тогда вся жизнь была впереди, и я была уверена, что она будет невероятно счастливой…

От воспоминаний отрывает телефонный звонок.

Соседка из Саратова плачет в трубку:

– Алло, Ада, приезжай. Семен Ильич сегодня ночью ушел на тот свет.

Глава 9

Еду в родной город, сидя у окна в автобусе. Виды сменяются один за другим, то поля, то села. А перед глазами стоит пелена слез.

Я моргаю, чтобы они ушли, но на душе такой ураган, что хочется завыть прямо в этом автобусе.

Дедуля был моим последним живым родственником. Я всегда приезжала к нему по возможности, а тут все откладывала, не хотела шокировать его. А в итоге, мы даже не увиделись перед его смертью.

Как же больно осознавать, что больше я никогда не поговорю с ним. Не прижмусь к его старческой, но еще крепкой груди. Не поиграю с ним в шахматы. И не приготовлю ему его любимый пирог с рыбой.

Ничего больше не будет. Только воспоминания.

А ведь дедуля, можно сказать, заменил мне отца.

Когда мне было двенадцать лет, не стало мамы и папы. Они были успешными бизнесменами. Управляли сетью строительных магазинов. А потом все рухнуло. Они попали в страшную аварию. Бизнес раздербанили, он отошел другим людям. Дом тоже оказался записан не пойми на кого, даже не знаю как это все так вышло, но мне не осталось ничего.

И меня забрали к себе баба Маша и дед Семен. Родители отца.

Тяжелое было время.

Я думаю, что это конкуренты загубили моих родителей. Только виноватых никто не нашел и не наказал.

Вся моя семья будто несет страшное бремя, расплачиваясь за неизвестно чьи грехи.

Я помню, однажды, к нам в дом приходили люди. Два здоровяка с золотыми цепями на шеях, мужики в возрасте и с ними молодой парень. Эти двое сыпали оскорблениями, орали на маму, угрожали отцу. А парень наблюдал и попивал из фляжки что-то, что пахло лекарствами. Еще сказал маме: