Развод и другие лекарства

Глава 10

– Наталья Валентиновна! Здравствуйте! – с улыбкой говорю я, но тут же зажимаюсь, опускаю голову, чтобы она не разглядывала мое лицо.

Правая часть спрятана за волосами, но, когда стоишь так близко, разглядеть несложно.

– Здравствуй, дорогая моя, – приветливо говорит моя школьная учительница русского, и по совместительству – мой классный руководитель. – Как ты тут? Я тебя тысячу лет не видела.

Наталья Валентиновна легонько касается моего плеча.

Такая добродушная, хотя в школе и была строгой.

– Нормально. Я жила в другом городе, недавно приехала.

– Ты в какую сторону? Туда? – указывает на выход из парка.

– Да.

– А я домой с рынка иду, – говорит она, показывая на большой пакет у себя в руках.

– Давайте, я помогу, – тянусь к ее пакету. – Вы же там же, где и раньше живете?

– Там же, – улыбается. – Да я донесу, он не тяжелый.

– Давайте все-таки я.

Забираю у нее сумку.

– Спасибо.

Наталье Валентиновне за шестьдесят. Невысокая, худая женщина с короткими черными волосами.

Мы вместе идем по тропинке. Учительница тактично ничего не спрашивает о моем лице. Может, и не разглядела, не знаю.

У нас с ней всегда были хорошие отношения. Наталья Валентиновна знает, что у меня рано не стало родителей. Когда это случилось, она сказала, что я могу обращаться к ней по любому вопросу, если мне будет нужна помощь. Она никогда не была равнодушной. Ни к детям, ни к школе. Только наш директор ее не любил. Уж не знаю за что, но он частенько ходил на наши уроки и потом критиковал Наталью Валентиновну на перемене.

Мы доходим до ее двора.

– Ты одна переехала? – спрашивает меня.

– Да. Когда дедушки не стало, решила, что буду жить тут.

– Соболезную, моя дорогая. А бабушка как?

– Она… ее тоже уже нет.

Учительница останавливается, вздыхает.

Смотрит на меня, и в ее взгляде я ощущаю одновременно сочувствие и поддержку.

– Зайдешь? Выпьем чаю. У меня никого дома нет. Муж на работе.

– Да.

Мы поднимаемся на пятый этаж на лифте.

Я впервые в гостях у Натальи Валентиновны. У нее небольшая однушка, довольно уютная, много вещей и комнатных растений.

Садимся на кухне. Я так и остаюсь в шляпе. Не готова ее снять.

Учительница достает чашки.

– А вы так и работаете в школе?

Она смеется.

– Нет. Хватит с меня. Я свой долг обществу отдала. На пенсии сейчас.

– Филипп Сергеевич, наверное, расстроился, что ему больше некого доставать.

– Не говори.

Она разбирает сумку и заваривает чай. Ставит чашки на цветастую клеенку с крошками от хлеба, которые остались, наверное, с завтрака. И садится рядом со мной на диванный уголок за столом.

– Чем ты занимаешься? – спрашивает.

– Я работала логистом, но недавно у нас весь отдел сократили. Пока у меня только подработка в клиентском сервисе банка на удаленке.

– Отвечаешь на звонки?

– В чате.

– И как? Нравится работа?

– Честно, так себе. Но выбора сейчас особо нет. Чтобы была хорошая должность, нужно работать из офиса, строить карьеру, выслуживаться перед начальством. У меня нет такой возможности.

Наталья Валентиновна отпивает чай.

– Помню, ты любила рисовать. Всегда в школе была очень творческая. Рисуешь еще?

– Да. Правда, сейчас реже. Почти перестала.

Тоже пью чай. Приятный, фруктовый.

– Тебе надо заниматься этим почаще. Не хочешь работу, связанную с рисованием? Можно в школу пойти, например. Учителем рисования. Если тебе в банке не нравится. Но там платят копейки. Ты, наверное, больше получаешь, – она машет рукой, как бы отметая собственную идею.

А я бы, может, и пошла в школу. Вот только там нужно будет показывать свое лицо. Не думаю, что меня возьмут, пугать детей. Да и зная детей, я только сильнее комплексовать начну.

Я перевожу дыхание и отпиваю еще чая.

Наталья Валентиновна накрывает мою руку своей.

– Ада, я тебя с детства знаю. Ты всегда была сильной девочкой. Не каждый взрослый справится с тем, что пережила ты. И ты не тот человек, кто будет сдаваться. Займись тем, к чему тянется душа. Пусть это просто хобби, пусть не приносит денег, но делай это хотя бы в удовольствие. Это знаешь, как помогает? Тебе полегчает, вот увидишь. Вернись к рисованию, если ты так его любишь. Не бросай.

– Я попробую, – улыбаюсь и поднимаю на нее глаза.

Теперь она точно видит мое лицо, потому что смотрит прямо на меня. Ее зрачки расширяются.

– Наталья Валентиновна… – я запинаюсь, в горле встает ком.

– Иди сюда, можно я тебя обниму?

И, не дождавшись ответа, она прижимает меня к себе.

От нее пахнет сладкими духами, будто из тех, что делали еще в советском союзе. От нее всегда так пахло.

– Все будет хорошо. Слышишь? – говорит она, выпуская меня из объятий.

Я киваю.

Мы еще полчаса сидим за чаем.

Конечно, мне приходится объяснить, что со мной случилось. Но я прошу учительницу не рассказывать никому об этом. Не знаю, насколько она сдержит свое слово. Мужу, наверное, точно расскажет. Но, буду надеяться, что до одноклассников слух не дойдет так скоро.

Я выхожу от нее в смешанных чувствах. С одной стороны, снова разворошила рану, которая никак не заживает. Зато с другой, Наталья Валентиновна меня вдохновила. Мне захотелось снова взяться за кисть. Пусть мои картины никто не покупает. Но мне же это нравится. Возможно, если я буду рисовать, мне и правда станет легче.

Я возвращаюсь домой и почти сразу сажусь за мольберт.

Проходит месяц.

На улице начало сентября. Погода еще летняя.

Я продолжаю работать на удаленке, денег хватает на еду и коммуналку. В свободное время рисую картины.

Они… стали другими.

Более мрачными, в архитектуре появились детали, которых не бывает в обычной жизни. На одной картине здание как бы окутывают темные щупальца. На другой – городской парк изображен перевернутым, и цветы в клумбах все черные и синие.

Еще я стала рисовать людей. В основном лица крупным планом. Несовершенные лица. С порезами, шрамами. Их ведь так много. Таких людей. Идеальная кожа зачастую только у актеров на экране. А в жизни… все мы другие. Настоящие.

Еще я нарисовала несколько полотен с животными, похожими на людей. Тоже крупным планом, тоже шрамы. Но тут, наоборот, все в ярких тонах.

Я никогда не рисовала ничего подобного.

Мои картины одновременно ужасают меня своей мрачностью и завораживают деталями, которые я добавляю, будто находясь в трансе. Для меня эти лица и дома будто оживают.

И мне правда становится легче.

За месяц я написала двадцать три небольших полотна. Из меня так и шли идеи, и я воплощала их с такой скоростью и страстью, будто этот удивительный поток вдохновения мог оборваться в любой момент.

Днем в выходной я заканчиваю работу над очередной картиной, когда ко мне в дверь стучат. Бросаю кисть, натягиваю медицинскую маску на лицо и иду открывать.

– Привет! Мама тебе кабачки с дачи передала, – Света, соседка протягивает мне пакет с тремя большими кабачками.

– Спасибо, Свет. Проходи.

Я иду на кухню, убрать кабачки.

Мы со Светой иногда общаемся. Ей девятнадцать, у нее сейчас студенческая жизнь в самом разгаре, и мы как-то зацепились за эту тему профессоров и лекций, и немного сдружились.

– Новая картина? – голос Светы из комнаты.

Я захожу, когда она рассматривает полотно.

– Да. Что думаешь?

– Интересно. Так… загадочно, что ли. – Она оборачивается на меня. – Ада, слушай, ты должна их выставить!

– Даа… Договорюсь с одной из галерей, которые стоят у меня в очереди, – смеюсь.

– Очень зря ты так говоришь. И не нужна тебе никакая галерея. У нас в городе есть ярмарка мастеров. Видела? Такие на проспекте часто бывают.

– Видела.

– У нас как раз через неделю новая ярмарка. А я там не абы кто, а помощник организатора! – торжественно объявляет Света.

– Ухты. Это тебя от университета послали, что ли?

– Да. Была вакансия, и меня выбрали, как отличницу.

– Поздравляю.

– Ада, подай, пожалуйста, заявку. Там могут участвовать все желающие. А я обещаю выбить тебе место не на самом солнцепеке.

Я смеюсь.

– Спасибо. От такого не отказываются, – говорю с легким сарказмом, но на самом деле благодарна Свете, что ей вообще есть до меня дело.

Я приняла это предложение с легкостью, даже с азартом. Еще не зная, что именно на этой ярмарке меня ждет судьбоносная встреча, которая изменит все.

Глава 11

Ярмарка мастеров в самом разгаре. Я подала заявку и теперь сижу в удобном складном кресле прямо на проспекте. На улице уже легкая прохлада, но солнце еще щедро греет. Воздух наполнен ароматом вареной кукурузы от прилавка неподалеку. Вокруг роскошные деревья в ярких нарядах.

На мне легкое черное пальто, волосы убраны на правую половину лица.

С двух сторон от меня и напротив стоят прилавки других мастеров. Тут и вязаные куклы, и фигурное мыло, и сумки ручной работы.

Рядом разложены мои картины. Я сама ставила их на мольберты, которые подсуетилась и нашла для меня Света. Я крутила их и так и этак, чтобы падал солнечный свет, чтобы мазки маслом оживали и бликовали. И, кажется, получилось неплохо.

Люди проходят мимо, кто-то замедляет шаг, останавливается, наклоняет голову, рассматривает.

Подходит пожилая пара – женщина в бежевом свитере и мужчина в сером плаще нараспашку.

– Здравствуйте, а это вы писали? – спрашивает женщина, останавливаясь перед картиной с пустыней.

– Да, это моя работа, – улыбаюсь я.

– Какая глубокая тень… Это закат? – уточняет мужчина.

– Закат, – киваю. – Там я пыталась передать чувство одиночества, когда свет уже уходит, а ночь еще не пришла.

Они переглядываются, кивают и уходят, но в глазах остается интерес.

Я ловлю на себе взгляды, благодарю за вопросы, улыбаюсь каждому. Пусть сердце и сжимается каждый раз: вдруг кто-то разглядит, вдруг заметит уродливую часть лица за волосами.

Время тянется спокойно, размеренно.

Ближе к обеду подходит Света. На ней вязаное белое платье по колено и длинный красный шарф на шее. В руках два стаканчика кофе. Один она протягивает мне.

– Ну, как успехи? – спрашивает с улыбкой.

Я отпиваю горячий напиток.

– Продала одну картину, – говорю тихо, но в душе поднимается радость.

– Ого! И какую?

– Мужчина-зебра. Со шрамами на пол-лица. За семь тысяч.

Света одобрительно кивает:

– Помню ее. Классная! Я бы у себя дома такую повесила.

– Ты мне льстишь.

– Я говорю, как искусствовед, – возмущается она, театрально закатывая глаза.

Мы обе смеемся, и на мгновение все вокруг становится легким, будто я обычная девушка, без прошлого, без боли, просто художница, у которой сегодня случился маленький успех.

Мы со Светой еще немного болтаем, и она уходит обратно к организатору, чтобы продолжить работу.

За следующие два часа я ничего не продаю. Сижу, читаю Агату Кристи в мягкой обложке, и тут слышу какой-то повторяющийся звук, похожий на метроном.

Я поднимаю взгляд.

Высокий мужчина в графитовом классическом костюме идет, опираясь на черную трость с серебряной ручкой. Его фигура – уверенная, мощная: широкие плечи, прямой шаг, хоть и с легкой хромотой. Волосы темные, но с легкой благородной сединой у висков. Чуть отросшая борода подчеркивает волевой подбородок. Ему лет сорок на вид, может чуть больше.

Он идет мимо, но задерживает взгляд на моих картинах и подходит к прилавку. Я убираю книгу в сторону и выпрямляюсь, сидя в кресле.

Молчу.

Запах… я улавливаю его запах. Тонкие ноты табака и дорогого парфюма, сладость с горчинкой, как каштановый мед.

Он долго смотрит на картины, не торопясь. Его темные глаза бегают от одной к другой, задерживаются, будто ищут что-то.

Я машинально поправляю волосы, стараясь еще сильнее закрыть правую сторону лица. И тут же ловлю себя на мысли: его лицо кажется мне знакомым. Где-то я уже видела этот профиль, этот взгляд… Нет. Чушь. Я точно никогда не встречала этого человека. Просто странное ощущение.

– Ваши картины? – спрашивает он низким голосом.

И от мужчины исходит такая сила, такая густая энергия, что я практически физически ощущаю ее кожей. Волоски на руках встают дыбом.

Я киваю:

– Да, мои.

– Не продавайте их, – неожиданно произносит он.

– Простите?.. – моргаю я.

Он медленно обходит мольберты, разглядывает ценники. Указывает на них ручкой трости, и я замечаю на ней гравировку в виде раскрытой розы.

– Пять тысяч… три тысячи… десять… – качает мужчина головой. – Они стоят дороже.

Я прикусываю губу, не зная, что ответить.

– Хотите купить дороже? – произношу спокойно, но звучит неловко.

Он поднимает на меня взгляд. В нем нет насмешки, только какая-то внутренняя сила, спокойная и опасная одновременно. Этот мужчина… В нем нет ничего страшного внешне, даже наоборот, он очень привлекательный, но его энергетика… Она пугает и притягивает одновременно. От него невозможно отвести глаз.

– Я возьму эту, – он указывает тростью на картину, где дом окутан черными щупальцами.

Я уже открываю рот, чтобы назвать цену, но он достает пачку купюр. Отсчитывает пятитысячные и протягивает мне.

Я замираю.

– Но… это слишком…

– Нет, – коротко говорит он. – Это мало.

И, забрав картину, разворачивается. Его шаги уверенные, трость стучит по плитке. Он уходит, даже не оглянувшись.

Я стою с дрожащими руками. Новенькие купюры в пальцах. Пересчитываю. Сто тысяч. Настоящие.

– Стойте! Подождите! – вырывается у меня.

Я бросаюсь к соседке – женщине с вязаными куклами:

– Посмотрите, пожалуйста, за моими картинами!

И бегу. Но когда забегаю за угол, мужчины уже нет. Пропал, растворился в толпе. Как будто и не было.

Весь день до вечера я не нахожу себе места. Смотрю на деньги, убираю в кошелек, потом снова достаю, перечитываю, и думаю, что даже не могу их вернуть.

К восьми вечера ярмарка подходит к концу. Солнце уже село, на улице включились фонари. Люди сворачивают прилавки, убирают игрушки и книги. Я аккуратно собираю картины, укладываю их в большие пакеты.

Ко мне подходит Света, с горящими глазами:

– Ада! Слушай! На ярмарке был меценат. Видел твои работы, – она говорит почти задыхаясь от эмоций. – Он хочет встретиться с тобой лично и обсудить выставку!

Я поднимаю на нее глаза.

– Меценат? Кто?

– Он не называет своего имени. Жертвует на искусство. И его заинтересовали твои картины.

– Как он выглядит?

– Я не знаю, – Света разводит руками. – Я с людьми такого уровня не общаюсь. Он говорил с организатором, Дашей. Она рассказала мне. А я сказала ей, что мы с тобой дружим, и она доверила мне, чтобы я передала тебе адрес. Мне потом еще отчитаться надо, что я все сделала. Вот. Из рук в руки.

Она протягивает лист с названием улицы и дома, вырванный из блокнота.

– Это твой шанс.

Я колеблюсь:

– Может, позвонить сначала?

– Нет. Он ждет тебя прямо сейчас. Вот по этому адресу.

– Сейчас? – я смотрю на часы. Восемь вечера.

– Ну и что? Ехать час максимум. Ада, езжай. Не упусти.

Мы вместе относим мои картины в комнату, которую нам выделили под склад на первом этаже здания неподалеку. Я благодарю Свету, а сама все время чувствую в груди тревожное волнение.

Такси увозит меня все дальше от центра. За окном мелькает вечерний город. Я прижимаю к себе сумку, сердце отдает пульсациями в горле.

Кто он? Что ждет меня там? Неужели, ему правда понравились мои картины?

Я перебираю в голове всех людей, кого запомнила на ярмарке. Сразу на ум приходит мужчина, который сказал мне не продавать картины. Это он меценат?

А может это та пара, что интересовалась картинами еще днем? Мужчина в сером плаще явно разбирался в искусстве.

Или это был человек, который даже не заговорил со мной. Только остановился, посмотрел на картины и ушел. Такие тоже были.

Такси увозит меня на окраину города в элитный частный сектор. Фонари подсвечивают разноцветную листву на деревьях, которые растут вдоль широкой дороги.

Тишина. Тут такая тишина.

Мы доезжаем до самого конца улицы. Шины мягко шуршат по дороге, и машина останавливается.

– Приехали? – спрашиваю я.

– Да, если верить навигатору, это ваш адрес. Вон дом, – он кивает вперед.

– Спасибо.

Я выхожу из машины, и она почти сразу уезжает.

Передо мной особняк. Высокие ворота с коваными узорами, за ними – двухэтажный дом с большими окнами. В них горит свет, но ничего не видно за шторами. Фасад подсвечен мягким жёлтым светом, дорожка из каменной плитки ведет к крыльцу.

Когда я делаю шаг вперед и осматриваясь, ворота раскрываются передо мной, будто впуская меня в неизведанный мир.

Я иду по освещенному двору. Вокруг живая изгородь, клумбы, фигурно подстриженные деревья с идеально круглыми шапками.

Подхожу к массивной двери из темного дерева. И не успеваю постучать, как она раскрывается.

Меня встречает мужчина в строгом костюме, похожий на дворецкого из кино. Он кивает:

– Вас ждут.

Я прохожу внутрь. Снимаю полусапожки у входа и иду за мужчиной.

Ступаю в носках по гладкому, холодному паркету, разглядывая дорогой интерьер. Высокие потолки, окна почти в пол, на стенах картины в деревянных рамах: пейзажи и люди. В воздухе запах чистоты и роскоши.

В центре гостиной, куда мы проходим, стоит рояль у окна, дальше три светлых дивана буквой П. А перед ними – большой горящий камин.

И лицом к этому камину стоит мужчина.

Я вижу лишь его спину, но сразу узнаю.

Он оборачивается ко мне, и мое сердце замирает.

Глава 12

Я замираю на пороге, словно врезаюсь в невидимую стену.

Это он. Тот самый мужчина с ярмарки. Который купил мою картину за сто тысяч рублей.

В груди что-то предательски дрожит, как струна, задетая неумелыми пальцами. Я ощущаю тревогу, волнение, предвкушение и страх одновременно.

Сердце быстро бьется в груди, шум крови в ушах.

– Проходи, – голос у мужчины спокойный, низкий, заботливый и, в то же время, не терпящий возражений, – садись.

Он делает жест рукой в сторону диванов.

Я киваю, будто, наконец, вышла из оцепенения и прохожу вглубь комнаты.

Опускаюсь на центральный диван и кладу сумку себе на ноги. Крепко сжимаю ее ручки пальцами, стараясь справиться с волнением.

Мужчина проходит, стуча тростью, и садится на боковой диван, слева от меня. Его поза расслабленная, он убирает трость в сторону, откидывается на спинку, но не сводит глаз с меня.

– Можешь называть меня Леонид, или Лео.

– Это ваше имя? – вспоминаю слова Светы, что меценат не раскрывает имени.

– Не имеет значения. Ты можешь обращаться ко мне так.

– Я поняла. Меня зовут Адель. Но вы, наверное, знаете.

Он едва заметно кивает.

Я чувствую его взгляд. Он изучает меня не торопясь, как коллекционер смотрит на найденную вещь: поворачивает мысленно, прикидывает, как впишется в коллекцию. От этого по спине бегут мурашки.

– В твоих картинах столько боли, – наконец говорит он. – Почему?

Я дергаюсь, словно эти слова могли ударить меня.