Когда тебя нет

Дело пошло так споро, что спустя три месяца дом вместе со всем подворьем был полностью готов к жизни молодой семьи капитана Шинкарёва.

Результат поражал. В перестроенных руинах чувствовался не только человеческий труд, но и душа каждого, кто приложил к ним руки. Люди работали так, словно строили для себя.

Вместо развалин вырос новый сруб. Окна обрамляли наличники из свежего светлого дерева. Их резные узоры напоминали вологодские кружева и словно подчёркивали живучесть старого русского зодчества.

Сарай отстроили заново. Он примыкал к дому и служил то кладовой, то летней кухней. У входа на отдельном столбе висел умывальник с металлической раковиной — простое, но необходимое удобство.

Весь двор обнесли высоким забором. С одной стороны он примыкал к соседскому участку. С другой стоял утеплённый туалет с вырезанным на двери сердцем.

Во двор вели массивные двухстворчатые ворота. Прямо в одной из створок была устроена калитка. Она открывалась почти бесшумно, мягко поворачиваясь на хорошо промасленных шарнирах.

Теперь здесь уже ничто не напоминало прежние руины. Начиналась новая жизнь.

Новоселье отпраздновали шумно, широко, не хуже свадьбы. Столы накрыли прямо под открытым небом. Дождя не ждали. Небо стояло чистое, ровное, без единого облака, будто выметенное.

Позвали всех, кто участвовал в строительстве, родных, друзей и сослуживцев. Пригласили и Фаню — за время работ она фактически стала прорабом и держала всё строительство в своих руках.

Пришла она одна. И не просто так — с намерением присмотреть среди гостей человека, близкого ей по духу. Да только выбирать оказалось почти не из кого. Свободные мужчины были, но немного, да и те не спешили подходить к голубоглазой брюнетке с крутыми бёдрами и высокой грудью. Боялись. Не её самой — отказа. Того самого короткого «нет», которое могло сорваться с её пухлых губ, открывая ровный ряд белоснежных зубов.

Таких женщин в Могилёве можно было пересчитать по пальцам. Если вообще такие ещё были.

Всё, как водится, упиралось в спиртное. Пока его не подали, никто не решался пригласить Фаню на танец, хотя знакомый ещё по свадьбе гармонист уже добрых полчаса перебирал частушки, разогревая воздух весельем.

Загуляйко приехал вместе с Клавой. Она любила его какой-то особенной любовью — с лёгкой примесью тихого безумия, почти материнской заботы. Опекала, прикрывала, всегда становилась на его сторону.

Даже когда он, изрядно выпив, тянулся к чужим женским бёдрам, живым и подвижным, Клава не устраивала сцен. Не ревновала. Просто брала его под руку и уводила, словно неразумного мальчишку, спасая и его, и окружающих от неизбежных скандалов.

А потом, когда он трезвел, всё повторялось по знакомому кругу. Загуляйко становился на колени, утыкался лицом ей в живот, как провинившийся первоклашка, и просил прощения.

Клава прощала. Всегда.

Она знала: ночью он обязательно постарается загладить свою вину — старательно, честно, как умеет. Скрип их кровати говорил об этом красноречивее любых слов.

В отличие от него военком Зубарев был свободен. Ни жены, ни контроля. Делал что хотел и жил так, как считал нужным.

И, судя по его настроению в тот вечер, жалеть ему было не о чем.

Поначалу и он оробел перед красотой Фани, хотя встречал её в коридорах военкомата сотни раз. Тогда всё было иначе — служба, будни, привычные лица. А теперь перед ним словно стояла совсем другая женщина.

Лицо её было тщательно приведено в порядок: длинные подкрученные ресницы, ярко очерченные помадой губы. Пурпурное бархатное платье мягко облегало фигуру, подчёркивая её достоинства. Шёлковые чулки облегали стройные ноги, а лакированные туфли на высоких каблуках делали каждый шаг лёгким и звонким.

Фаня казалась какой-то неземной.

Зубарев вдруг поймал себя на простой, почти детской мысли: как он раньше мог не замечать этого чуда? Где были его татарские глаза? Почему она не с ним?

Решение пришло мгновенно.

Он резко поднялся из-за стола, подошёл к ней и без лишних слов пригласил на танец.

Фаня ещё с порога поняла, какое впечатление произвела на мужчин. Но внимание самого Зубарева стало для неё полной неожиданностью. Даже сюрпризом. Впрочем, растерянность длилась недолго. Она быстро сообразила, что к чему, и с лёгкой улыбкой протянула военкому руку.

И вот уже два одиночества закружились в лихой кадрили — с притопами, прихлопами и быстрыми взглядами, от которых невозможно было оторваться.

После танца Зубарев и Фаня вместе со всеми отправились осматривать дом. Но ни планировка, ни убранство их не интересовали. Они держались чуть позади остальных, нарочно отставали от общей толпы, выжидая момент, когда можно будет незаметно остаться наедине.

В большой гостевой комнате стояла русская печь — высокая, почти под потолок, выбеленная известью, как и полагалось. Забраться на неё было непросто, но для ловкого человека это не составляло труда.

Из комнаты вели два выхода. Один — к главному входу через небольшой предбанник. Второй — в узкий коридор, по обе стороны которого располагались двери в родительскую и детскую спальни. Коридор уходил дальше, упирался в стену и поворачивал направо, к двери с щеколдой, ведущей в летнюю кухню.

Во всём этом чувствовалась рука человека, думавшего не только об удобстве, но и о самом характере будущего дома.

Осмотр закончился. Гости, пройдя через гостевую, вышли на красное крыльцо, ещё раз оглядели просторное подворье и, оживлённо переговариваясь, вернулись к столам.

Женщины проворно, со знанием дела заставили стол всякой снедью и самогоном. Из летней кухни на больших подносах один за другим появлялись запечённые в печи аппетитные индюшки, речная рыба и поросята с хреном.

Праздник набирал силу.

Танцы не прекращались до самого рассвета. Никто и не думал расходиться. Казалось, все подпитывались той особой энергией, которая рождается только в большой, шумной компании. Каждый понимал: неизвестно, когда выпадет следующий такой праздник и выпадет ли вообще. Значит, надо брать от этого вечера всё, до последней капли.

Фаня, польщённая вниманием мужчин, давно перестала считать, сколько выпила за вечер. Она заметно перебрала и в какой-то момент сама себя ввела в заблуждение, приняв Загуляйко за Зубарева. Они и впрямь были чем-то похожи, особенно в военной форме. Ошибке способствовало ещё и то, что к тому времени Зубарев уже клевал носом, склонившись над тарелкой с поросёнком под хреном, а Загуляйко, напротив, вдруг решил ненадолго почувствовать себя холостым.

Они с Фаней направились к летней кухне, стараясь не привлекать к себе внимания.

Но Клава оказалась быстрее.

Она сразу поняла, что исчезновение мужа в компании молодой красавицы ничем хорошим не закончится, и, не теряя времени, перехватила их на полпути. Ловким движением Клава вырвала своего хромого героя из рук Фани.

Загуляйко не сразу понял, что произошло. Почему перед ним уже не Фаня, а собственная жена. Впрочем, особого разочарования он не испытал.

Клава была ничуть не хуже.

А в голове мелькнула простая мысль: не стоит менять шило на мыло.

Женщин на новоселье собралось много — и замужних, и свободных. Все хозяйственные, опытные, собранные. Одни остались после праздника, другие, улучив момент между разговорами и танцами, сразу принялись за дело. Так или иначе, с уборкой управились быстро. Мужчины помогли сложить столы, убрать лавки и стулья. Ещё одна забота исчезла сама собой.

Когда гости разошлись, дом вдруг показался слишком большим. Пустым. В углах не хватало мебели, на стенах — привычных ковриков с тремя богатырями. Пространство отзывалось эхом, словно в пустом амбаре, а запах свежего дерева стоял такой густой, словно в столярной мастерской.

И в этой тишине дом только начинал становиться домом.

— Ты когда-нибудь спала на печи? — спросил Иван.

— Нет. А ты?

— О, я только там и спал. И скажу тебе — тепло необыкновенное. Но сначала её нужно растопить.

— Хорошо. Покажешь?

— Смотри. Берём лучину — тонкую щепку. Складываем поленья внутри шалашиком, поджигаем… Если дрова сухие, огонь вспыхнет сразу.

— А как там спать? Одетыми?

— Конечно нет. Кто же спит в одежде? Её оставляют внизу, на скамье.

Иван потянулся к шнуровке на вышиванке Барбары. Она подняла руки, позволяя снять её. Следом на пол мягко соскользнула юбка.

Он осторожно подсадил её, и Барбара ловко забралась на печь. Иван поднялся следом.

— Как ты собираешься это делать? — тихо спросила она.

— Как обычно, — с улыбкой ответил Иван.

— Как обычно не получится… Он уже большой… Всё чувствует… Может, даже видит… Мне стыдно.

— Глупышка, — мягко сказал Иван. — Он ещё совсем маленький. Такой, что его и разглядеть нельзя. А ты говоришь о нём, как о взрослом человеке.

— Нет… Я чувствую… Как он думает… Как улыбается… Будто пальчиком нам грозит…

— Это уж совсем фантазии, милая. Ты слишком переживаешь. Тебе нужно успокоиться. Может, поговоришь с подругами… Или с мамой?

— Не хочу.

— Тогда… может, с батюшкой?

— О господи… Этого ещё не хватало.

— Почему так категорично?

— Иван, ты же коммунист. Как на это посмотрят твои товарищи?

— Да кто узнает… Что тут такого? Разве это преступление? А потом… и ребёнка можно будет покрестить…

Он сказал это спокойно, почти буднично, словно речь шла о чём-то давно решённом.

Барбара с удивлением посмотрела Ивану в глаза, пытаясь понять, шутит он или нет. Но он не шутил. Для него всё это было более чем серьёзно.

К вере Иван пришёл не вдруг, а через тяжёлую внутреннюю ломку. Душевная боль, оставшаяся после войны, не отпускала его ни днём, ни ночью. Тревога жила в нём постоянно, отзывалась дрожью во всём теле. Он пытался заглушить её водкой, как делали многие товарищи, но облегчения это не приносило.

Однажды судьба привела его к настоятелю небольшой белой церкви с синими куполами и простым, почти бедным иконостасом.

Батюшка внимательно выслушал его и спокойно сказал:

— Это грехи твои. Покайся — станет легче.

В чём каяться, Иван не понимал. Тогда священник объяснил, что человеку всегда есть в чём покаяться, потому что с рождения он несёт в себе грех. Нужно лишь признать это и открыть свою душу.

Батюшка говорил долго. Просто, без нажима, но с какой-то внутренней убеждённостью. Лицо его светилось тихой радостью, словно он знал нечто важное, до чего другие ещё не дошли.

Иван слушал и верил. Сомнений не осталось.

Теперь, рассказывая об этом Барбаре, он словно сам становился похож на того маленького старичка в чёрной сутане. Голос его звучал мягко и спокойно, а в глазах светилось облегчение, будто тяжёлый груз наконец остался позади.

Он чувствовал, что открылся. Сказал самое сокровенное. Поделился с любимой женщиной тем, во что сам поверил.

Его слова звучали искренне и Барбара согласилась.

Но с одним условием — всё должно остаться в тайне. Чтобы не навредить ни ребёнку, ни им самим, ни их близким.

Прошло ещё полгода, и опасения Марии подтвердились — Барбара оставила институт. Пока лишь оформила академический отпуск на год, но было ясно: её дорога на время свернула в другую сторону.

Живот округлился и заметно выступал вперёд. Несмотря на плохую примету, Мария заранее нашила распашонки, чепчики и пижамки. Она не была суеверной. Да и времени было достаточно, а роды уже приближались. Мальчик или девочка — неважно. Всё шилось из белого ситца, на всякий случай.

Барбара пыталась помогать, но мать мягко останавливала её:

— Нашьёшься ещё.

И та соглашалась. Полулежала на скамье, подложив под бок набитую перьями подушку, и слушала, как тихонько поскрипывает новый дом.

За время беременности Барбара немного поправилась, но красоты не утратила. Наоборот, словно расцвела. Стала дороднее, осанистее, щёки налились здоровым румянцем. В ней появилось что-то тёплое, домашнее, как в только что вынутом из печи свежем хлебе.

Ребёнок ещё не родился, но казалось, что в доме их уже двое — мать и дитя.

Иван кружил рядом, как мотылёк вокруг света. Старался угадать любое её желание, предупредить любой каприз, помочь хоть чем-нибудь. Он провожал Барбару в туалет, помогал ей купаться, носил на руках. Иногда ему казалось, что, будь это возможно, он сам взял бы на себя её ношу и выносил ребёнка.

Пока же он сделал то, что было в его силах: своими руками смастерил детскую кроватку — вроде люльки-качалки. Корзина на четырёх ножках стояла на изогнутых полозьях и мягко покачивалась, словно живая.

Джульетта после школы больше не шла в финский домик. Она направлялась прямо к сестре. Игры с подружками остались в стороне. Уроки делались наспех — лишь бы поскорее освободиться.

Всё её внимание было приковано к животу Барбары.

Она осторожно касалась его ладонями, а когда изнутри следовал толчок, вздрагивала и с восторгом отдёргивала руки. Потом снова тянулась — уже смелее. Прикоснётся в одном месте — в ответ движение. В другом — снова толчок. Незаметно всё превращалось в игру.

Джульетта начинала касаться живота всё быстрее, меняла места, смеялась, не в силах остановиться. Ребёнок отвечал ей, будто принимал участие в этой забаве.

Барбару это пугало.

— Всё, хватит… довольно… остановись, — говорила она, обнимая живот и стараясь уйти в другую комнату, прикрываясь домашними делами.

И тогда на Джульетту накатывала тоска.

В такие минуты она чувствовала себя лишней. Те, кто ещё совсем недавно принадлежал только ей, — мама, сестра, — теперь словно принадлежали кому-то другому. Ребёнку, который ещё даже не родился. Он уже стал центром их жизни.

И она ревновала.

Гораздо сильнее, чем могли представить взрослые.

Мария не пыталась разобраться в том, что происходило с младшей дочерью. Не утешала её. Наверное, ей казалось, что девочка просто должна привыкнуть: стать самостоятельнее, научиться делить любовь близких с другими.

Но Джульетта привыкнуть не могла.

Она всё чаще замыкалась в себе. Всё острее ощущала себя чужой среди самых близких людей.

И сама ещё не понимала, как вместе с этой обидой внутри неё понемногу рождается холод.

И тогда маленький человек учится защищаться. Тонко. Метко. Иногда жестоко. Он начинает незаметно управлять людьми, играть их чувствами, словно игрушками, пока не добьётся своего или пока они сами не исчезнут из его жизни.

Когда-то таких детей, особенно девочек, суеверные люди называли ведьмами. Их боялись, видели в них зло и нередко жестоко расправлялись с теми, кого не могли понять.

Но Джульетта была ещё ребёнком.

И никто не мог знать, во что однажды превратится её тихая, сдержанная тоска.

***

Иван проснулся от толчка. Барбара тормошила его, дёргала за плечо.

— Ваня… Кажется, я рожаю, — неуверенно сказала она.

Он сразу посмотрел вниз и увидел, что постель под ней промокла.

«Отошли воды», — мелькнуло в голове.

Другого объяснения он не нашёл.

Ещё в станице он не раз слышал от женщин это выражение. О родах там говорили открыто, не стесняясь даже мужчин. Эти слова крепко засели у него в памяти и всегда казались чем-то большим, ответственным и неотвратимым, как сама жизнь.

Иван вскочил.

Наспех натянул галифе, влез в сапоги и, не теряя ни секунды, подхватил Барбару на руки. В голове была только одна мысль — успеть.

Он выбежал из дома и направился к травмпункту с красным крестом на белом фоне.

Нести было тяжело. Барбара была не одна — в ней жил ребёнок, и каждое движение требовало осторожности. Силы уходили быстро. Пот заливал глаза, руки тяжелели, спину ломило.

Но Иван не остановился.

Дверь травмпункта распахнулась от удара его сапога.

Через минуту дежурный фельдшер с заспанным лицом уже суетился: грел воду, обрабатывал руки, готовил чистые простыни и полотенца. Иван стоял рядом с Барбарой и снова и снова повторял, что всё будет хорошо, что всё обязательно обойдётся.

Фельдшер, не отвлекаясь от дела, успокаивал их обоих:

— Я на этих родах собаку съел. Не впервой. Главное — ты не сдрейфь.

Он резко повернулся к Ивану.

— Будешь помогать.

— Я? — растерялся тот.

— А кто же ещё? Здесь, мил человек, никого нет. Только мы с тобой. Не бойся. Слушай внимательно и делай, что говорю. Понял?

— Понял.

— Тогда за дело. Давай, милая, тужься… Давай!

Барбара напрягалась изо всех сил. Она выталкивала ребёнка так, словно всё её тело выворачивалось наизнанку. Потуги сопровождались криком такой силы, что у Ивана холодело внутри.

Фельдшер, не теряя самообладания, спокойно произнёс:

— Плод лежит правильно. Головой вперёд.

Показалась макушка — с редкими волосами, покрытая густой кровянистой слизью.

Фельдшер, сосредоточенный, словно перед самым ответственным движением, тихо пробормотал:

— Ну, с Богом…

И осторожно помог ребёнку пройти, уверенными движениями прокладывая ему путь.

Теперь нужно было тянуть — медленно, без рывков.

Головка поддавалась. Руки ребёнка были прижаты к телу и не мешали продвижению.

Всё складывалось удачно.

Ещё мгновение — и всё маленькое тельце легко выскользнуло на свет.

Барбара всё это время кричала. Казалось, её разрывают на части. Боль была такой, что не укладывалась ни в какие пределы.

В какой-то миг ей почудилось, будто она покинула собственное тело. Сознание словно зависло где-то под потолком, а внизу оставалась другая Барбара — измученная, беспомощная, потерявшая последние силы. Оттуда всё виделось особенно ясно.

В такие минуты приходит ощущение конца. Кажется, что организм уже сдался, что разум вот-вот погаснет.

Но сознание не уходило. Роды продолжались, и Барбара всё чувствовала, всё понимала, хотя временами ей казалось, будто рожает не она, а кто-то другой.

Потом всё закончилось. Тело обмякло, напряжение отпустило. Девочка заплакала — тихо, но уверенно, перебирая ручками и ножками. Фельдшер перерезал пуповину, быстро завернул ребёнка в простыню и передал матери.

Иван сидел на корточках у кровати и как-то нервно пятернями обеих рук зачёсывал волосы назад, будто только что принял какое-то судьбоносное решение. Он был измотан не меньше Барбары. Перед ним лежал маленький белый свёрток, перепачканный кровью и слизью. Иван смотрел на него с удивлением и почти с благоговением, как на нечто невозможное.

В голове медленно укладывалось одно простое понимание: он — отец.

Барбара держала ребёнка как самое драгоценное, что только может быть. Она осторожно расправила ткань, открыла сморщенное личико, улыбнулась и тихо прошептала:

— Доченька…

Имя ребёнку выбирали сообща. Барбаре не нравились предложенные Света, Катя, Даша, Юля. Она и сама носила имя, редкое для русского уха, и хотела, чтобы у дочери оно тоже было необычным, выделяющимся.

В голове крутились странные, обрывочные сочетания звуков: «клэ…», «дуом…», «брекма…». Они появлялись и тут же исчезали, не складываясь ни во что цельное. Имя должно было что-то означать, звучать гармонично, не выпадать из общего ряда, но и не растворяться в нём.

Мысли путались. От напряжения начинала болеть голова. Хотелось уже махнуть рукой на эту затею, выбрать что-нибудь простое, привычное…

И вдруг пришло понимание — ясное, отчётливое, не оставляющее никаких сомнений. Её дочь будет носить имя Галактика

Иван насторожился. Ему показалось, что с Барбарой что-то не так. Тревожная мысль мелькнула сама собой: не лишилась ли она рассудка после тяжёлых родов? И это было бы неудивительно. Он сам участвовал в этом испытании и понимал: забыть такое невозможно.

Даже ему, человеку, прошедшему войну и не раз смотревшему смерти в лицо, тогда стало по-настоящему страшно. На мгновение сердце замерло, ноги подкосились. Оказалось, что появление человека на свет пугает не меньше, чем уход из него.

Но вслух он ничего не сказал.

Наоборот, Иван поддержал жену. Принял её выбор как свой собственный. Имя было странным для этих мест, но в нём чувствовались сила, простор, какая-то бесконечность.

Он смотрел в огромные голубые глаза дочери и тихо повторял:

— Ты моя… Галактика…

***

Мысль о крещении ребёнка постепенно овладела им целиком. Для Ивана она стала почти навязчивой.

Поначалу Барбара не придавала этому значения. Ей казалось, что тогда, после родов, на него просто нашло: усталость, переживания, нервное потрясение. Но дни шли, и к девятому дню после рождения малышки она поняла: это не случайность.

Она вспомнила его взгляд — тот самый, светящийся, почти блаженный, когда он говорил о батюшке и его словах. От одного этого воспоминания ей стало не по себе.

В душе поднялось сопротивление.

Барбаре казалось, что её тянут куда-то в сторону от привычного мира, в какую-то тёмную, чуждую область. Средневековое мракобесие, секты, странные обряды — мысли мелькали одна за другой. Никакой святости в этом она не видела. Всё происходящее казалось почти нелепым.

Ей было даже немного смешно: её муж — коммунист, фронтовик — вдруг поверил в сказки. Превратился, как ей казалось, в того самого крестьянина, который крестится при каждом раскате грома, ожидая Страшного суда.

Она хотела поговорить с ним. Объяснить. Переубедить. Но мешало обещание.

Тогда, в тот момент, она дала его почти не раздумывая, надеясь, что всё забудется само собой. Теперь же отказаться означало совсем другое — обесценить то, что произошло между ними.

Она помнила, как он суетился, как переживал, как ни на шаг не отходил от неё во время родов. Иван действительно был готов пожертвовать собой — в этом не оставалось ни малейших сомнений.

И как после всего этого сказать ему «нет»?

Её отказ мог разрушить ту духовную и нравственную связь, которая возникла между ними.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.