Старая жена, или развод с драконом

Глава 1. Конец или начало?

«Он не ценит тебя, мам», – эхом звучат в голове слова, сказанные так много лет назад, но больно сердцу именно сейчас.

Взгляд скользит по деревянным стенам дачной кухни, останавливаясь на распахнутом черном чемодане, куда Аркадий Николаевич Семенов с непривычной ему скоростью и ловкостью закидывает вещи.

Надо же, а последние сорок лет истинно уверял, что сам не сможет собрать чемодан. Поэтому собирала я.

– Ну чего ты так смотришь, Ольга? – рычит на меня.

Кидает упрекающие взгляды, будто это я на старости лет заявила, что жить с ним больше не хочу. Хотя, чего лукавить, были времена, когда не хотела.

Были времена, когда становилось невыносимо, но я терпела. Сначала дочь была маленькой – она у нас долгожданный ребенок, а там девяностые. Потом школа, а квартиру никак не разделишь. Потом университет.

Но к этому сроку уже как-то притерпелось. Свыклась, что даже самая трепетная любовь проходит, и ты становишься для человека не важной и ценной, с которой пылинки сдувал, а просто соседом по дому. И, если даст бог, и ум самих людей позволит, другом.

Другом я Аркашу и считала последние пятнадцать лет. Другом ему и была, даже когда он копчик повредил, и год толком ходить не мог. Лежал, ворчал. Терпела.

«Кто ж ему еще поможет на старости лет? А так хоть стакан воды друг другу подадим», – думала я.

Не подаст.

– Ольга, я с кем разговариваю? – рычит Аркаша.

Злится. Вон каким красным стал. Как помидорина с седой макушкой и залысинами на висках.

А злиться должна я.

– Не нервничай. Давление подскочит, – только и говорю ему, собираясь выйти на веранду, а он с завидной резкостью преграждает путь.

И ревматизм куда-то испарился, да?

– Чего ты от меня хочешь? – спрашиваю я, а в голосе звучит такая адская усталость, что просто хочется упасть здесь замертво.

Но нет, такое удовольствие я Аркадию Николаевичу не доставлю. Еще его переживу со своим больным сердцем.

– Ты уже все сказал. Или, что, чемоданы помочь собрать? Обратись к Наталье, – хочу сказать спокойно, но имя соседки по даче шипящей болью срывается с языка.

Вроде уже не молодая, вроде и сердце, и ум закалились с годами. А больно. Противно до удушья.

Только подумаю, сколько раз эта Наталья приходила в мой двор, сколько щебетала тут о рассадке, выпрашивая то ростки, то соль, то сахар. А я, воистину, слепая – за все это время даже не заметила, что ей приглянулся Аркадий.

Хотя не он, а деньги, чего уж тут таить? У нас только квартира общая, а все остальное, включая эту самую дачу, на которой я двадцать сезонов провела, лелея цветы и отстраивая новые громадные комнаты, мужу по наследству перешло.

– Ну вот зачем ты все так выворачиваешь? Попросил же тебя не истерить! – злится Аркадий, да все испытывает взглядом, а я отчего-то улыбаюсь.

В горле горечь, душу будто камень придавил, но в то же время слез нет. Давно, видно, высохли. Это какая-то другая обида саднит сердце.

– Смешно тебе, Оля? Думаешь, шучу?!

– Да какие уж шутки, Аркаша, если даже документы на развод мне к утреннему чаю привез?

– Тогда чего корчишь из себя благородную? – психует он.

Ей-богу, мне кажется, что ему сейчас лет восемнадцать, а не шестьдесят. Он был таким же вспыльчивым, когда мы познакомились.

– А что мне нужно делать? Ты просил не истерить, я не истерю. Захотел уйти – отпускаю. Чего еще ты от меня сейчас хочешь? – первые слова выкатываются усталостью, а последние – с той самой болью, которую я уже давно не ощущала.

Она как-то заглохла, притупилась. Стала частью меня за эти долгие годы. А теперь вот – по-новой начинает рвать душу. Так же остро, как и в первый раз.

– Я хочу нормально все решить! Спокойно! А ты тут цирк устроила! Строишь из себя жертву, Магдалену всепрощающую. Хочешь, чтобы тебя пожалели, а меня мерзавцем выставить? Дочке плакаться будешь?

– Не смей! – отрезаю я. И в груди разрастается такая ярость, что Аркадий все считывает по глазам. Отступает. – Не смей в это впутывать дочь. У нее своя жизнь и свои проблемы.

– Как же достала своей нравственностью! Вот поэтому я от тебя и ухожу. Ты меня душишь! Такая правильная, все делаешь идеально! Звезда больницы! Все тебя слушают, и даже главврач расхваливает, а я – так – твоя тень.

– Вот это, Аркаша, ты зря. Это я всегда была в этом доме твоей тенью.

– А теперь будешь Старой тенью! Развалюхой никому не нужной!

– Аркаша! – перебиваю его я. – Все сказал? Вот и иди. К молодой и свежей. Я свой песок за собой сама соберу, – говорю ему прямо в глаза, а у самой лишь одна мысль внутри:

«Нужно продержаться еще пару секунд. Чтобы он отвернулся, чтобы ушел. Чтобы у меня снова получилось вдохнуть, ведь сейчас какая-то невидимая сила схватила меня своей лапой прямо за горло и давит».

Давит. И давит так, что в груди тяжелеет, а кончики пальцев будто немеют.

– И уйду. А ты ищи себе коммуналку! На долю от квартиры тебе на большее не хватит! – выпаливает он. И, пожалуй, из всех пощечин, что он мне нанес, эта – самая оглушающая.

Мы не были идеальной парой, обижали друг друга, но до такой низости и угроз ни разу не опускались.

Когда он стал таким? В какой момент я это пропустила?

– Тьфу! – гневно плюется Аркадий и отворачивается от меня.

Видит, наверное, в моих глазах свое отражение.

– Аркаша, ты долго еще там? – Голос Натальи, доносящийся со двора, колоколом бьет в уши.

Аркадий тут же подхватывает чемодан, наспех дергает ручку, и вся одежда валится на пол.

Ну за что мне это?

– Наталья, зайди, помоги. А то тут безрукие! – еще и выпаливает муж. И тело разом от макушки до пят простреливает молнией ярости, а затем я слышу грохот.

Откуда он, понять не могу – в глазах вдруг потемнело. Зато слух улавливает топот, а затем и визг Натальи.

– Твою ж… ! – Голос мужа. Непривычно испуганный. – Вызывай скорую, Наташка!

«Какую скорую?» – проносится мысль в голове, а затем звуки становятся вязкими.

Нет, я не могла упасть…

Не здесь, не при этих двоих, не так жалко и позорно. Я встану!

Но не получается… Даже пальцем пошевелить не могу. Онемели.

И губы не слушаются… Боль давит на грудь все сильнее. Я задыхаюсь, и внутри начинается паника. Та самая, которую однажды я уже ощутила – страх скорой смерти.

– Какую скорую? Она же притворяется! – визжит Наташка, затем опять возня, какой-то невнятный спор.

– Погоди, Аркаша! Убери телефон! Через минуту ты будешь вдовцом и разводиться не придётся.

Это последнее, что я слышу. Затем неразборчивую ругань поглощает тишина.

Страх смерти отступает. И единственное, чего я сейчас хочу, это встать и, схватив какой-нибудь черенок от лопаты, отходить этих двух мерзавцев… А после и умереть можно… Без обид. Отомщенной.

Но Смерть решает за меня.

У нее свое расписание.

Мир ускользает, голоса стихают, и я больше ничего не чувствую. Меня самой как будто больше нет.

«Мама, спасибо, что никогда не жила для себя… Так еще не сказал ни один ребенок», – проносится в памяти голос уже давно повзрослевшей дочери: – «Ты сделала все для меня, терпела ради меня. Но оно мне было не надо, мам. Я бы предпочла, чтобы ты прожила свою жизнь счастливо. Чтобы мы ее счастливо прожили, а не терпя, потому что «так надо». Я очень люблю тебя, мама, и мне так тебя жаль»…

Тогда я ей не ответила, но сейчас сказала бы: «Да, будь у меня второй шанс, я бы все сделала иначе». Но уже поздно. Уже темно.

Уже меня нет, и исправить ничего нельзя в этой пустоте, в этой тишине, нарушаемой лишь тихим звуком… Кап-кап… Кап-кап…

Капли?

Точно они! Снова и снова, как будто бы дождь пошел. Поначалу он тихий, скромный, а затем начинает все сильнее тарабанить по стеклу. В нос льет сырой воздух с запахом горящих свечей и каких-то незнакомых мне трав.

Ощущения резко возвращаются – под попой твердо, спине неудобно, по телу пробегает дрожь от холода. А затем свет бьет мне прямо в глаза.

– Жива! Госпожа очнулась, Светлейший!

Глава 2. Незнакомцы

– Жива! Госпожа очнулась, Светлейший! – дрожит от слез незнакомый голос, а туманное зрение едва собирает нечеткие контуры женского лица.

Круглое, немного оплывшее, с маленькими губами и довольно крупным носом. Светлые волосы стянуты в пучок, а глаза блестят от слез.

– Погодите, дайте осмотреть, – рядом раздается еще голос, такой же тревожный, но в этот раз мужской.

Заплаканную женщину оттаскивают, передо мной нависает другая незнакомка. Она заглядывает мне в глаза, тут же отклоняется, зато на запястье я чувствую холод ее пальцев. Как раз в той зоне, где проверяют пульс.

Тишина, образовавшаяся вокруг, настораживает все сильнее, зато зрение становится предельно четким, будто кто-то надел очки. Но очков не подавали, а картинка перед глазами странная.

Темный, почти черный сводчатый потолок, исписанный непонятными символами, чем-то напоминающими руны. «Померла!», – проносится в голове, но женщина говорит иное:

– Хвала богам, жива и почти полностью здорова! – звучит облегчение в ее голосе.

Будем надеяться, что права она, а не я, и все же потолок мне не нравится.

Потому поднимаюсь на локтях, осторожно, чтобы спину не прихватило, и осматриваюсь вокруг.

Мда… Тут не только потолок странный, но и весь огромный зал: мрачный, темный, с кучей подсвечников и горящих свечей. А я еще думала, что за знакомый запах.

А вот тройка людей мне не знакомы, и на фельдшеров они совсем не похожи. Начиная, пожалуй, с одежды. Седовласый мужчина в летах облачен в белую мантию, женщина, которая проверяла пульс – тоже в белом наряде, но попроще. А вот первая дамочка, которая звала меня госпожой, так и вовсе стоит в темном платье, отдаленно напоминающем одежду среднего класса в викторианской эпохе: высокий ворот, закрытые руки, узенькие фонари на плечах.

«Что за дурдом?» – возникает логичный вопрос, но еще секунда, и замершая сцена превращается в представление похлеще.

Одна из дверей в зале резко отворяется, в помещение входит мужчина, облаченный в темную кожаную одежду и с маской, закрывающей все лицо. Он оглядывает зал, находит меня взглядом, и я даже с расстояния вижу, как вспыхивают нечеловеческим желтым огнем его глаза.

Он тут же отводит взгляд в сторону застывших свидетелей, в долю секунды вынимает самый настоящий меч из ножен и приставляет сверкающее в полумраке лезвие к горлу мужчины в белой мантии.

Глава 3. Жена генерала

– Что здесь происходит? Почему она в таком виде?! – рычит незнакомец, и все присутствующие, включая меня, вздрагивают.

– Мы проводили обряд для зачатия, – лепечет старец.

Ну, точно дурдом. Или секта… Нашли, над кем обряд зачатия проводить. Над бабулькой, которой за шестьдесят! Хотя обычно я о себе не люблю так говорить, но сейчас иначе и не скажешь.

– Взгляд опусти! Это жена генерала, и она одета ненадлежаще! – рычит воин с мечом.

– Что вы, я же служитель богов! – охает старец.

– Вы евнух?! Закон для всех одинаков! – рычит «маска», и старец тут же опускает голову.

А воин зыркает в сторону застывших женщин:

– Как вы это допустили, Вириан, сами расскажете хозяину. А сейчас отвечайте, в каком состоянии госпожа?

– Она здорова, но обряд опять потерпел неудачу, – шепчет та самая дама в коричневом платье. Перепугана так, что вся дрожит.

Меня тоже пробирает дрожь, и холод заползает под белую вполне приличную ночную сорочку.

Но дрожу я скорее от шока перед этим шоу.

– Тогда подготовьте госпожу. Она еще позавчера должна была быть дома, – рычит воин, а затем убирает нож, кланяется мне, и, так и не подняв головы, уходит прочь, забирая с собой старца.

Женщины тут же куда-то кидаются, а я только и моргаю, глядя на закрытую дверь, а после и вовсе застываю, когда хочу себя ущипнуть, но руки оказываются вовсе не моими.

Худенькие такие, тонкие, без единой морщинки, зато с идеальным маникюром.

– Госпожа, мы сейчас все принесем! – кричит Вириан, а у меня тут ноги следующие для осмотра.

Красивые, стройные, гладкие, будто мне снова лет двадцать. Следом хватаю и волосы – длинные густые каштановые кудри вместо короткого крашеного блонда из-за седины. А затем касаюсь лица. Молодое и, судя по всему, тоже не мое.

Невозможно! Быть такого не может!

Предсмертные галлюцинации? А может, я сплю? Щипаю себя за руку, а боль такая реальная, что вмиг отрезвляет, но ничего не меняется.

Да как же это так?

– Госпожа, прошу вас, давайте поторопимся, – подбегает с платьем Вириан, ошарашенно смотрит на меня, а я кое-что соображаю.

Что бы тут ни происходило, в сумасшедшие записываться нельзя.

Потому беру себя в руки и позволяю женщинам облачить меня в какое-то серое платье с таким же высоким воротом, длинными рукавами да еще и корсетом.

За сорок лет работы в больнице я навидалась всякого. Научилась держать лицо даже в самых страшных ситуациях.

Может, именно поэтому сейчас истерика мгновенно исчезает, а мозг начинает методично анализировать происходящее, как очередной сложный случай.

Пока Вириан и дама в белом суетятся, успеваю подметить, что из них двоих именно первая может помочь мне понять, что тут происходит. Но пока не спрашиваю, осматриваюсь, подмечая каждую деталь, включая узоры на стенах и потолке зала, а затем и кучу людей в белых мантиях в коридоре, куда мы выходим.

Они стоят, склонив головы, будто провожая, а сам воин ждет у входа. Едва заметив нас с Вириан, «маска» пересекает зал и указывает на какую-то высокую арку.

– Вас ждут, – отсекает он, и я бы с радостью поторопилась, но за аркой находится только глухая каменная стена.

Однако Вириан это не смущает. Она, подхватив меня под локоть, заводит меня в эту самую арку. Мужчина в маске шагает следом, клацает по алой пуговке на своем черном плаще, и в глаза бьет вспышка.

Секунда-вторая, свет исчезает. Смаргиваю появившиеся слезы в глазах, и с удивлением наблюдаю, что нет уже того мрачного коридора. Мы стоим посреди просторного холла с черными мраморными полами и белыми стенами, а все свободное место занимают сундуки и коробки, перетянутые красными лентами, точно подарки.

– Вам сюда, – говорит «маска», указывая на двери, а сам отступает на два шага назад.

Не нравится мне все это. Ох, как не нравится, и все же приходится шагнуть в огромный зал, размером с три моих квартиры.

Взгляд тут же привлекает дюжина слуг, выстроившихся в линию. Один за другим они переводят на меня взгляды, но звук тяжелых, глухих шагов отвлекает, и все внимание к себе приковывает он. Высокий мужчина с суровым, будто высеченным из камня, лицом.

На вид ему больше тридцати не дашь, а вот длинные волосы странного цвета – не седые, но и не черные. Мощную грудь и узкую талию подчеркивает темно-серый камзол, увешанным золотыми эполетами на широких плечах.

Значит, это и есть генерал? Красив, и будь я помоложе и наивнее, сказала бы: «упакуйте, беру!», но сейчас уже как-то не хочется. Да и от него пышет какой-то странной пугающей аурой.

«Тишины бы, да любимое дело», – только и звенит в голове. И дочь, еще раз дочь увидеть хочу. Узнать, что у нее все хорошо.

– Оливия, – генерал называет вовсе не мое имя, но дрожь от его голоса проходит по телу.

Странное чувство, давно позабытое, похожее на первобытный страх, вспыхивает в глубинах души, заставляя разум считать, что я оказалась в логове опасного зверя.

И суровый взгляд ледяных голубых глаз генерала, пронзающий насквозь, лишь усугубляет мои опасения.

– Отнесите вещи новой госпожи и отведите ее в комнату, – приказывает генерал.

И слуги тут же начинают суетиться. Одни бегут к выходу, другие направляются к окну. Там и замечаю красивую блондинку лет двадцати трех.

Она выглядит вполне довольной, хлопает своими большими невинными глазами и опускает голову, лишь когда безропотно проходит мимо генерала. Но, поравнявшись со мной, позволяет себе обронить злорадную ухмылку. Хорошо знакомый мне сигнал…

Глава 4. Старая опять

Но взгляды слуг, пропитанные жалостью, куда хуже. Они ввинчиваются в душу, вызывая болезненные воспоминания из моей настоящей жизни.

Точно так же на меня смотрела мать, когда я пришла с малюткой на руках и одной лишь сумкой к ней и сказала, что Аркадий мне изменил. Я поймала его в собственной квартире, в собственной постели.

Думала, что умру от боли, что не прощу предательства, а мать все шептала: «Ну куда ты одна с ребенком? Думаешь, твой отец был идеальным? Но с ним у нас хотя бы было что кушать. Потерпи. Видишь же, что происходит. Союз разваливается, есть и так уже нечего. Что ты сделаешь одна с ребенком? Где будешь жить, в нашей коммуналке? И себя, и дочь погубить хочешь?»

Я не хотела ее слушать, думала, что справлюсь, что смогу. Что злость станет моим топливом, но кризис ударил слишком сильно, а Аркадий стоял на коленях под дождем три дня, вымаливая прощения.

В груди давило от боли, на руках плакала Ангелина, которую уже через несколько лет дворовые ребята звали бы «безотцовщина, мать тебя нагуляла», несмотря на правду.

И тогда я вернулась. Заставила себя потерпеть, а потом и поверила, что Аркадий осознал ошибку… Не осознал. Они вообще не осознают.

– Господин генерал, что значит «Новая госпожа»? – суетится Вириан, вырывая меня из воспоминаний.

Цепляется в мой локоть так, будто меня сейчас в сторону должно повести.

Но если отчего и поведет, то не от новости о новой госпоже, не от горя разбитого сердца, а от наглости этого генерала и странной, будто бы даже нечеловеческой, ауры, пропитавшей тут каждый атом.

– Оставь нас, – отрезает он, и помощница, с трудом отрывая от меня пальцы, уходит.

Высокие белые двери закрываются с тихим грохотом, и воздуха в этом огромном зале мгновенно становится меньше. А генерал, как назло, делает несколько медленных шагов в мою сторону.

– Ты должна была явиться вчера, – рычит сквозь стиснутые зубы, а брови нахмурены так, что между ними пролегла глубокая морщинка. – Знаю, что обряд пошел не так, как надо, и мне это порядком надоело.

«Верю, что твоей жене это надоело куда больше! Это ведь она едва не умерла, а не ты!», – так и хочется ему напомнить, но ума смолчать пока что мне хватает. Хотя я много бы что сказала этому гаду.

Аркадий хоть прощение под дождем просил, а у этого ни в одному глазу вины не видно, еще и рычит. Пилит взглядом, давит почти осязаемо. Давно такого в моей жизни не случалось, и вот уж не думала, что когда-нибудь случится.

– Ты ведь все поняла, Оливия? – хмурится сильнее и будто ждет от меня полного повиновения.

– Что именно я должна была понять? Речь о новой госпоже? – спрашиваю, ибо я тут вообще ничего не понимаю, а разобраться хочется, пока меня в еще какой-нибудь портал не запихнули.

Я, знаете ли, может, и в новом здоровом теле, но сердце у меня уже настрадавшееся.

– Еще и ерничаешь? – злится генерал, а после и вовсе позволяет себе неслыханную наглость.

Хватает меня своими пальцами за подбородок, вынуждая посмотреть в его глаза, и страх протекает по телу ледяными потоками. Такой сильный страх, что даже дышать перестаю, только и ловлю на коже дыхание этого злобного зверя.

– Восемь лет, Оливия. Уже достаточно. Ты сама должна понимать, что стареешь. Люция займет твое место моей официальной жены, – выдает этот гад. И, если бы не страх, я бы ему влепила.

Это Аркаше я влепить не могла. Ни силы в руках, ни желания пачкаться. Там уже все было мертво, а здесь и нечему появляться.

Бежать от такого надо, бежать! И я бы даже в старом теле ускакала, но сейчас и шага сделать не могу.

Слишком уж пугает этот тип. Но его пальцы все же смахиваю.

Никто на меня руку не поднимал в моей прежней жизни! И в этой не дам!

Генерал не спешит отвечать, но взглядом прожигает так, что ему и говорить не нужно. Эх, если бы только знала, как устроен этот мир, то уже задала бы жару! Или, как минимум, хлопнула бы дверью, но я понятия не имею, где тут выход и куда идти.

Потому действую иначе.

– Хорошо, – киваю ему, делая голос холодным и строгим.

Замечаю, как меняется лицо генерала.

Он, кажется, ждал либо слез и падения в ноги, либо препираний. Он был в этом уверен.

Кто знает, сколько боли испытала его настоящая жена, сколько отчаяния, до того как моя душа угодила в ее тело. Кто знает, как она любила мужа и на что была готова.

Но она – не я.

– Значит, мне собирать вещи? – выдавливаю также спокойно, добавляя в головушку генерала побольше неразберихи. Пусть помучается за всех женщин. Такой точно не одну обидел.

– Ты думаешь, я выгоню тебя, Оливия? – хмурится он. – Ты останешься при мне, как низложенная. Твои вещи уже перенесли в северное крыло.

О, как хорошо устроился! Знать бы еще, что у них значит низложеная. Служанка? Вторая жена? Наложница, которую можно навещать, пока она не полностью еще заржавела?

Это он пусть молоденьким предлагает, а я на старости лет больше не буду терпеть прихоти тех, кто возомнил себя хозяевами моей жизни. И раз судьба дала мне второй шанс, да еще и в новом теле, я все сделаю иначе.

«Я еще здесь лишь потому, что не знаю, как все устроено. Но будь уверен, генерал, скоро мы попрощаемся», – обещаю ему взглядом, не знаю, понимает ли он. Но кажется, что вокруг него даже воздух начинает искрить.

Страшно… Слишком страшно, но не на ту бабку он напал.

– Могу идти? – выдавливаю из себя, еще и умудряюсь натянуть на губы пресную улыбку, как делала та его новая фифа.

Генерал ведет бровью, явно ожидая от меня чего-то другого. Всматривается все внимательней, пристальней. Наклоняется, черт бы его побрал, да так, что уже опаляет мятным дыханием.

Ох, как давно мне и мысли не приходило в голову кому-то врезать, но сейчас хочется. Очень. Но жить хочется больше.

– Иди, – решает он, все еще прокручивая что-то в своей темной голове, и я тут же разворачиваюсь на пятках.

Не рассчитав легкости нового юного тела, прокручиваюсь куда быстрее привычного, и, кажется, даже попадаю хвостом по носу этого зверя, но собранности не теряю.

Держу спину ровно, пока каблуки стучат по отполированному мраморному полу.

Шаг, еще один, третий. Двери открывать не приходится, их отворяют слуги, а в холле меня ждет побледневшая добела Вириан.

Вот она мне сейчас и покажет, где здесь северное крыло, а заодно и расскажет, во что я вляпалась и как из этого выбраться.

Глава 5. Северное крыло

Вириан ведет меня в северное крыло, и чем больше я осматриваюсь, тем чаще ловлю себя на мысли, что происходящее не может быть реальным. Может, я в коме? Может, еще что-то, чему наука пока не нашла объяснения?

Зажмуриваюсь несколько раз, в надежде очнуться в своем теле и, дай бог, в пригодном для самостоятельной жизни состоянии, но ничего не меняется. Не то чтобы я очень стремилась к той жизни, но пару дел уладить нужно. И дочь услышать хочу… Очень.

Но что бы это ни было, сон или новая жизнь, – оно не развеивается и продолжается. Нужно собраться.

Касаюсь кончиками пальцев одной из белых колонн. Гладкая, холодная. Как и все в этом доме. Этот холод отрезвляет, заставляет голову работать лучше.

Мы минуем лестницу, затем проходим еще один холл. И, что подозрительно, за все это время я не увидела ни единого портрета «счастливой» пары Оливии и генерала, их родственников или предков. Может, здесь так принято? Но что-то подсказывает, что в любом из миров портреты быть должны. А их нет. Совсем.

Зато есть гобелены и картины, поражающие детальной проработкой пейзажи. Множество вазонов с цветами у массивных белоснежных колонн, делающих коридоры чем-то напоминающими зимний сад.

Да это здание вообще можно ассоциировать с чем угодно, но никак ни с домом. Потолки высоченные, сводчатые, люстры то ли позолоченные, то ли в самом деле золотые.

На светлых стенах – канделябры. И тоже золотые. Музей, дворец, но никак не дом. Ни капли уюта, но и не мне здесь жить, и не мне его создавать.

Тут теперь новая хозяйка, а я все топаю за Вириан дальше.

Топаю и думаю, что и на даче теперь будет новая хозяйка, если я в самом деле померла. Теперь ей и квартира, и дача, и мои гортензии с малиной и закрутками.

Да что там, бог с ними. Я с дочерью не попрощалась – вот что поистине саднит душу так, что пальцы немеют.

Но Ангелина у меня молодец, сильная девочка. Намного сильнее меня…

– Сюда, – зовет Вириан.

Весь путь она молчала, и после одного сказанного слова вновь стихла. Мы поворачиваем из белого светлого холла в более темный и узкий коридор. Золотые канделябры сменяются бронзой, а вазонов с цветами здесь нет. И воздух ощущается более холодным. Будто, в самом деле, к Северному Полюсу идем.