- -
- 100%
- +
Глава 1. Здесь трудно просто не сдохнуть
Криптопечать Имперской Колониальной Администрации выдали мне перед посадкой в челнок вместе с временным мандатом, допусками, формой и набором прав — по документам я на тот момент уже считался губернатором Пачук-9. На борту челнока лейтенант колониальной космической пехоты Этони Бакто сухо зачитал приказ о моём назначении, а архив показал список из моих предшественников, где в конце каждого личного дела стояла одна и та же короткая отметка.
Казнён.
Казнён.
Казнён.
И так двенадцать раз подряд. Ровно по числу моих предшественников. Словно в центральной канцелярии Имперской Колониальной Администрации давно перестали считать губернаторов Пачук-9 и просто завели для них отдельную строку в расходных ведомостях.
К печати и временному мандату прилагалась ещё одна радость, о которой Этони Бакто, читая приказ, упомянул вскользь, как о сменной батарее к фонарю — управляющая нейросеть губернаторского профиля.
В базовой комплектации у каждого искусственника имелся нейрошунт — наши тела появлялись на этом свете сразу с ним. Эдакий адаптер-переходник между нервной системой живого существа из плоти и крови и техникой с нейролинком. Полезная штука, если надо подключиться к машине, пройти какое-нибудь обучение, отдавать команды технике или не выглядеть полным дикарём среди лубасири, которые ко всему этому привыкли с детства.
Однако губернаторская нейросеть была совсем другим делом.
Её мне установили уже после назначения. Насколько я понял, она была старая, если не сказать древняя, и выдали мне её по аварийному протоколу. По документам нейросеть должна была обеспечивать подпись приказов, доступ к закрытым каналам Колониальной Администрации, связь со служебными платформами, приём отчётов и работу с местными реестрами, ну и всё остальное что должна делать нейросеть.
Кибернетически имплантированная колония наномашин, на секундочку, устанавливаемая непосредственно под черепную коробку. Что-то вроде миниатюрного, но мощного компьютера, соединённого с корой головного мозга. В цивилизованном космосе очень сложно получить образование или найти сколько-нибудь престижную работу, не обладая нейросетью. И получить пусть и устаревшую, но губернаторскую нейросеть для искусственника было настоящей удачей… если бы к этой удаче не прилагалась перспектива быть казненным через пару лет.
Операция выглядела как инъекция, с помощью которой вводились наномашины. А те уже, в свою очередь, достраивали имеющиеся и выстраивали новые нейронные связи в мозге. После установки нейросеть заменяла и телефон, и компьютер, и электронный кошелёк, и цифровую подпись, и диктофон, и телевизор, и модем, и даже музыкальный проигрыватель.
Ощущения после разгонки собственного мозга сложно описать. Больше всего это похоже на то, как кто-то подошёл и протёр десятилетиями копившуюся пыль с экрана цветного телевизора и включил громкость. Собственный разогнанный мозг позволял замечать массу мелочей, которые раньше прошли бы мимо внимания, скорость и ясность мысли завораживали. Значительно улучшилась память.
Но про то, что меня казнят в случае провала, я бы помнил и без неё.
Одним словом, ничего сверхординарного для Империи Лубасири. Просто внутренний терминал для чиновника, которому некогда таскать за собой десять планшетов и штат писарей.
В инструкции было сказано, что новые версии имплантов для взаимодействия с современной техникой с моей версией нейросети несовместимы. Но если принять как данность, что после ковровых орбитальных бомбардировок на поверхности Пачук-9 попросту не сохранилось ничего, что хотя бы отдалённо могло напоминать современные служебные, промышленные или добывающие платформы, то горевать особо было не о чем. Поэтому я не придал этому факту особого значения.
В конце концов, в Империи Лубасири и до меня любили ставить подданным под череп сложные и не самые проверенные устройства, а потом делать вид, что это не повод нервничать.
Полных гражданских прав ко всем моим полномочиям мне, естественно, никто не подарил. Просто выдали аварийный служебный мандат, криптопечать, пароли, доступы, право подписывать приказы и право быть казнённым за срыв плана поставок ресурсов в метрополию — который, кстати, не раз был сорван ещё до меня и моих предшественников. В Империи Лубасири очень хорошо умели называть цепи полномочиями, а строгий ошейник на шее — административной мерой.
С моим новым именем и фамилией получилось примерно так же коряво и скомкано. После пробуждения в новом теле искусственника, когда голова шла кругом, а чужие мышцы слушались так, будто их одолжили у давно окоченевшего покойника, регистрационный блок сразу потребовал у меня имя. Я не стал играть в белорусского партизана на допросе в гестапо и сказал, что родители назвали Ромой. Далее потребовалось моё родовое имя, что несколько обескуражило. Формулировка странная. Родовое имя… Сам собой вырвался вопрос:
— Родовое имя?.. Ты из леса вышел?
Куб оформления проглотил часть звуков, пережевал их, служебная программа сверилась с фонетическим шаблоном лубасири, усталый оператор АИКА, если он не переложил свои обязанности на искинта, не захотел вручную разбирать бормотание свежего искусственника и вывел в карточку новое имя — короткое, удобное и пригодное для имперского делопоризводства.
Так я стал Рэмом Лисовым. Что сказать? Приятно познакомиться…
Хотя бы звучало вполне по земному — остальные искусственники с потока были лишены и этого. Можно ли было исправить неточность? Конечно! Но исправление требовало отдельного прошения, солидной пошлины в имперских дукатах и трёх недель ожидания. Три недели у меня были, а вот имперских дукатов не водилось — в этой странной новой жизни меня успели лишить почти всего, кроме памяти, дурного характера и привычки спорить с очевидной глупостью.
Слово «гоп» в Империи тоже имело немного иное значение, чем на Земле. Дома оно ассоциировалось с подъездом, спортивками, семечками и мелкой дворовой шпаной. А здесь просто означало разумное существо, поражённое в гражданских правах (или гоп в просторечии) — удобный материал для службы, колонизации и чужих аварийных протоколов. Из таких, как я, Империя делала полезные живые инструменты. Потом, правда, удивлялась, когда инструменты внезапно отказывали. Но это потом.
Но настоящим губернатором Пачук-9 я почувствовал себя только спустя пару недель, когда у моих сапог встал на колени худой лубасири из шахтёрской общины и, не поднимая лица, хрипло произнёс:
— На Пачук-9 трудно уже не жить, губернатор. Тут трудно просто не сдохнуть…
Я посмотрел на свои сапоги и понял, что не зря утром ругался на местную пыль.
Сапоги были новые, имперские, выданные после выпуска из АИКА (Академии Имперской Колониальной Администрации) вместе с формой ИКА (Имперской Колониальной Администрации), удостоверением, временным мандатом, палашом и прочей красивой дрянью, которая должна была визуально сделать из меня должностное лицо. На Земле я бы к таким сапогам сперва долго приценивался, потом бы матерился, а потом всё равно купил бы что-нибудь подешевле — потому что нормальный человек в своём уме не отдаст несколько месячных зарплат за обувку, если только не собирается этой обувью кого-нибудь впечатлять.
Тёмные, тяжёлые, идеально подогнанные под новое тело, сапоги прекрасно впечатлили стоявшего на коленях лубасири, для которого цена такой пары исчислялась даже не кредитами, а пайками, сменами в шахте, мешками сырой руды и сорванной спиной.
Пыль забилась в швы, легла на носки, въелась в складки у подошвы — я заметил её только потому, что посланник смотрел именно туда. Поднять взгляд на моё лицо он откровенно не решался — вся власть Империи, Колониальной Администрации и лично моя дурацкая биография для него собрались в двух кусках дорогого армированного материала.
В голове неприятно шевельнулась старая земная память. Подъезд. Лестничная клетка. Разбитый бетон крыльца. Мужик в телогрейке сидит возле чужой машины и просит: «Брат, выручи до завтра». А ты уже понимаешь, что завтра у него давно закончилось.
Я дал ему тысячу, посчитав, что этого барского жеста будет достаточно. А через три дня его нашли в мусорном баке. С той самой тысячей рублей в кармане.
Здесь вместо подъезда была планета Пачук-9, вместо машины — губернаторская печать, а вместо «выручи» — коленнопреклонная поза представителя шахтёрской общины, заранее наученной платить сильным за то, чтобы её сегодня не истребили.
— Встань, — приказал я.
Лубасири дёрнулся так, будто я не слово произнёс, а ударил его по пальцам каблуком.
— Но губернатор…
— Я сказал, встань. Не заставляй меня повторять свои приказы дважды.
Он поднялся не сразу. Сначала ладони отлипли от пола, оставив на сером покрытии два тёмных следа от пота и грязи, потом он упёрся этими же ладонями в колени и медленно, тяжело выпрямился так, словно это движение требовало от него особых усилий.
Ростом он был чуть выше меня, как почти все лубасири, только сейчас это ничего не значило. Узкие плечи, вытянутая шея, синеватая кожа с серым налётом рудной пыли, впалые щёки, чрезмерно длинные уши, характерные для сервоф, старая рабочая куртка с прожжённым рукавом — он стоял передо мной и всё равно держался так, будто пол под ним имел больше прав, чем он сам.
Годы в шахтах на Пачук-9 это тебе не сахарные петушки сосать, это любого научит покорности.
— Теперь говори нормально, — велел я. — Кто ты, откуда, кто вам угрожает и, самое главное, сколько времени у нас осталось.
Он сглотнул.
— Меня зовут Патэль, господин губернатор. Я из шахтёрской общины у старого южного отвала. Мы добываем руду вручную, в старых выработках. Там ещё до войны стояли промышленные добывающие линии. Механизмы давно мертвы, рельсы погнуты, подъёмники ходят через раз, зато руда осталась, и мы добываем её, сколько можем. А можем немного, потому что приходится работать вручную.
Он говорил всё быстрее, будто боялся, что я передумаю слушать. Я поднял ладонь, не давая ему окончательно сорваться в жалобный отчёт.
— Так… Не тараторь. Рассказывай по делу. Мне нужна не справка по Пачук-9. То, что у вас здесь всё плохо, я уже давно понял. Начни с общей картины. Что произошло?
— Тесак, — выдавил Патэль. — Вернее, его люди. Они пришли два дня назад. Сначала перебили нашу внешнюю смену, потом вошли в лагерь и потребовали двойную долю с каждой партии руды. Мы уже платили им за проход караванов, за воду на северной дороге и за то, чтобы они не трогали женщин у промывочных ям…
— И? — подбодрил я.
— Теперь им стало мало, ваше превосходительство. Они хотят больше.
Лейтенант колониальной космопехоты Этони Бакто молча стоял у стены справа от двери. Я уловил боковым зрением, как пальцы у него едва заметно сжались. Значит, происходящее, хоть и оставляло во мне изрядное ощущение сюрреализма, но не было ни байкой, ни попыткой выбить из нового губернатора бесплатную пайку за слезливую историю. Этони знал, о чём речь. Или слышал о подобных ситуациях достаточно, чтобы отреагировать даже против воли. Интересно даже, эту мелочь я бы подметил раньше? В смысле до того, как мне поставили административную нейросеть. Думаю, что заметил бы точно, но вот сумел бы обработать между делом поступившую в мозг информацию — вопрос.
— Продолжай, — велел я.
— Старшие кланов… из них состоит Совет, управляющий нашей общиной, отказались, — он вскинул грязные руки в останавливающем жесте. — Нет-нет, не подумайте, никаких грубых отказов! Просто мы попытались торговаться. Сказали, что двойную долю мы не вытянем, потому что зимой люди начнут падать без сил прямо в штреках. Тогда бандиты Тесака приказали вывести всех на площадь перед дробилкой…
— Что было дальше? — уточнил я, уже понимая, что ничего хорошего.
— Двоих детей застрелили на глазах у матерей, ваше превосходительство.
Патэль произнёс это ровно. Слишком ровно. Только губы у него побелели, а пальцы вцепились в край старой куртки так, что ткань пошла складками.
У меня в груди заныло. Поднялась злая тоска, знакомая ещё по Земле, когда видишь, как сильный бьёт слабого просто потому, что может, а весь двор срочно смотрит в другую сторону.
Только здесь двором была планета, сильный звался Тесаком, а слабый добывал руду, потому что без шахты у него из выбора оставалась только смерть.
— Скольких увели? — спросил я, догадавшись, что убийством детей дело не закончилось.
— Семнадцать. Пятерых мужчин, восемь женщин, четырёх подростков. Сказали, что вернут, если мы за три дня соберём новую долю, старый долг и штраф за непочтительность. Если не соберём, отправят их нам по частям.
За стеной шумел лагерь. Гудели генераторы, лязгали крепления, переговаривались техники, проходили по тренировочному маршруту тяжёлые служебные платформы. Я слышал всё это краем уха, но рабочий шум вдруг ушёл куда-то в сторону. В кабинете словно остались только Патэль, его впалое лицо, мои испорченные пылью сапоги и стремительно утекающее время.
— В отделение Колониальной Администрации ходили? — спросил я.
Патэль опустил взгляд.
Вот теперь началось интересное.
— Ходили...
— И?
— Там приняли прошение. Поставили отметку. Сказали ждать решения по линии безопасности.
Я повернул голову к Этони. Тот не стал изображать удивление или оправдываться. Я мог бы его зауважать за такое, если бы прямо сейчас не хотел встать и двинуть кому-нибудь по зубам планшетом, зажатым в руках у лейтенанта.
— Решение пришло? — спросил я у Патэля.
— Да... Почти сразу. Нам рекомендовали усилить внутреннюю охрану, сократить внешние перемещения и, по возможности, избегать провокаций против незаконных вооружённых групп.
Я медленно вдохнул.
— Избегать провокаций? — повторил я. — То есть двоих детей убили при всех, людей увели, а вам посоветовали их не провоцировать?
— Да, губернатор.
— А ко мне почему сразу не пришли?
Патэль поднял голову. Взгляд у него был мутный от недосыпа и дороги, но в глубине этой мутности мелькнуло нечто очень неприятное. Не ненависть, даже. Хуже.
Привычка.
— Вы только недавно прибыли. Мы не знали, можно ли…
Он замялся, и я прекрасно понял, какое слово он проглотил.
Можно ли считать меня настоящим губернатором, а не марионеткой. Гопа, а не полноправного лубасири, занимавшего эту должность до меня. Да ещё и искусственника.
Я усмехнулся, хотя веселья во мне было меньше, чем чистой воды в его шахтёрском бараке.
— Нормально. Договаривай. Не знали, можно ли считать меня губернатором, потому что до меня тут уже двенадцать раз привозили красивого лубасири с печатью, а потом его выносили ногами вперёд или увозили под конвоем?
Этони чуть заметно поморщился. Патэль застыл.
— Не бойся, я тоже смотрел личные дела предыдущих губернаторов, — сказал я. — Прекрасное чтение перед сном. Особенно если сон не нужен.
Я откинулся на спинку стула и на секунду прикрыл глаза. Всё складывалось.
Меня год обучали в АИКА. Вдалбливали протоколы, законы, управление колониальными территориями, структуру поставок, кризисные режимы, методы переговоров с местными элитами, безопасность, налоги, производство, снабжение, аварийные полномочия и ещё сотню способов сделать вид, будто Империя умеет держать свои фронтиры под контролем. Потом мне дали персональный курс губернатора Колониальной Администрации, и я, дурак радостный, решил, что блестяще сдал экзамены и вытянул счастливый билет.
Ага. Счастливый.
Пачук-9 был не билетом, а гранатой без чеки, которую торжественно выдали мне под расписку «удержать или подохнуть».
— Что вы можете дать за помощь? — спросил я.
Патэль сразу ожил, и это было мерзко, потому что он ждал именно этого вопроса. Он знал, как разговаривать с властью. Знал, где вход, где выход, куда класть плату и в какой момент снова падать на колени.
— Руду. Людей. Рабочие руки. Мы можем два года отдавать вам долю больше прежней, можем строить, копать, носить, чинить. Всё, что скажете. Только вытащите наших.
— Стоп.
Он замолчал.
— Ещё раз, — сказал я тише. — Ты пришёл ко мне просить защиты от банды, которая берёт с вас долю, и предлагаешь мне самому стать бандой, только в форме ИКА и с губернаторским мандатом?
Патэль побледнел. На лубасири это выглядело странно — синеватая кожа уходила в серый цвет, словно из человека вымывали остатки крови.
— Нет, губернатор, я не это…
— Именно это.
Он снова начал опускаться. Я увидел, как у него подогнулись колени, как ладони пошли вниз, к полу, как всё тело само вспомнило правильную позу перед тем, у кого есть сила. И тут меня коротко и зло передёрнуло.
Я резко подался вперёд, и Патэль замер, решив, что сейчас получит удар. Но вместо удара я шагнул к нему, поймал за плечи и рывком поставил прямо.
Глава 2. Прорвёмся… наверное...
— Не ползай.
Он моргнул.
— Губернатор?..
— Слышишь, что говорю? Не ползай. Ни передо мной, ни перед Этони, ни перед моими дроидами — ни перед кем. Если твоя община встаёт под мою руку, вы платите мне налог с добычи. Работаете на совесть, подчиняетесь моим приказам, соблюдаете дисциплину, а остальное оставляете себе. Я предложу вам губернаторский контракт и выкуплю всё по честной цене за дукаты. Ясно? Но я не продаю защиту за лбы, разбитые о пол.
Он смотрел на меня так, будто я говорил на незнакомом ему языке. Хотя так оно для него и было, пожалуй — на Пачук-9 нормальная власть, исповедующая закон и порядок, а не бандитскую вседозволенность, давно стала чем-то далёким и почти нереальным.
— За дукаты… Вы поможете нам? — осторожно спросил он, словно до сих пор не мог поверить моим словам.
— Я отобью ваших людей у Тесака, если они ещё живы. Потом выведу вашу общину из-под его руки. После этого вы будете работать на моей территории и по моим правилам. Но помогу я вам не по доброте, а только потому, что мёртвые шахтёры не добывают руду, голодные ломаются быстрее, чем их инструмент, а губернатор, который не может защитить тех, кто признал его власть, сам должен как можно быстрее лечь в цинковый ящик и сэкономить всем время и ресурсы.
Патэль задышал часто и с хрипом, будто только что пробежал длинную, вымотавшую его дистанцию. Я отпустил его плечи и почувствовал, что пальцы слегка дрожат. Новое тело было крепким, свежим, собранным по технологиям, о которых на Земле даже врать в рекламе было бы неприлично, но психоматрица внутри оставалась моя. Земная. И она очень плохо переносила людей, которые так откровенно пресмыкаются и показательно раболепствуют.
— Унц, — произнёс я, не оборачиваясь, — ты всё записал?
За моей спиной раздался ответ моего дроида-секретаря.
— Разумеется, губернатор, — прозвучал его ровный синтетический голос. — Записал ваше устное обязательство оказать вооружённую помощь шахтёрской общине, принять её под административную защиту и изменить схему подчинения указанной группы населения. Также отмечаю, что вы существенно увеличили нагрузку на систему управления, силовые ресурсы, снабжение и критично повысили вероятность собственной преждевременной смерти.
Патэль вздрогнул, только сейчас заметив дроида у левой стены.
Сервант-17Уни стоял там с неподвижностью, которую живой человек не может удерживать даже в течение всего пары минут. Машина на это способна, и единственное, что может ей помешать, это закончившееся терпение у окружающих.
Ростом сервант был немного ниже меня, его манипуляторы неподвижно замерли вдоль боков широкоплечего, лишённого излишеств корпуса, а сенсорный блок был направлен на нас. При первом знакомстве Унц представился как универсальный личный ординарец, после чего я честно попытался повторить это словосочетание вслух, понял, что на третьем слове начинаю ненавидеть язык, Империю и собственную должность, а потом сократил его до Унца.
Унц принял новое имя без возражений, чем сразу доказал, что интеллект у него имеется, потому что спорить с человеком, которому только что выдали расстрельную должность — это не логика, а откровенное самовредительство.
— Спасибо, родной, — хмыкнул я. — Без тебя я бы ни за что не догадался, что спасательная операция увеличивает риск моей смерти.
— Моя функция состоит в том, чтобы формулировать очевидное до того, как оно убьёт моего владельца.
— Вот за это нормальные люди дроидов и не любят.
— Нормальные люди, губернатор, статистически часто погибают именно из-за нелюбви к точным формулировкам.
Патэль переводил взгляд с меня на Унца и обратно. В его представлении власть, кажется, окончательно поехала головой, потому что губернатор вместо того, чтобы отдавать приказы своему личному дроиду, спорил с ним как с вредным соседом по коммуналке.
И правильно. Власть здесь теперь я, хотя бы на какое-то время. Так что пусть привыкает.
— Этони? — позвал я.
Офицер оттолкнулся плечом от стены и подошёл ближе. Его движения выглядели привычно экономными, как у человека, заслужившего звание отнюдь не в тылу. Он весь был какой-то сухой, собранный, с лицом, на котором служба Империи давно выжгла желание удивляться чему угодно. На Пачук-9 такие люди, как он, либо становились самыми полезными, либо быстро превращались в ещё одну строчку в таблице отчёта о потерях. Тут уж кому как везло.
— Ваше превосходительство? — довольно едко отозвался он.
— Что скажешь? — не обратил я внимания на его выпад.
Он посмотрел на Патэля, потом на меня, потом на Унца. Причём на последнего так, словно проверял, не начнёт ли машина снова вслух портить всем настроение.
— Если коротко, решение опасное.
— А если не коротко, а обстоятельно?
— Тогда ещё хуже. Мы не знаем численность банды Тесака, их вооружение, лагерь, маршруты отхода, связи с другими группами и покупателями руды. Не знаем, живы ли пленники, не является ли просьба приманкой — хотя по виду просителя я лично оценил бы такую вероятность как невысокую. У нас недостаточно сил, мало времени и слишком много других задач. А если мы начнём отвечать на каждую такую просьбу, завтра у ворот будут стоять в очереди ещё десять общин, которые нам же и придётся защищать.
— И все будут смотреть, не сдулся ли новый губернатор, — усмехнулся я. — Вот только есть проблема. Защищать их и есть наша задача.
Этони кивнул.
— Именно. Не спорю, но вы должны понимать, что если поможете одним, придётся либо так же отнестись и ко всем. Либо же объяснить, почему их очередь наступит позже, хотя это уже очень плохой вариант — задержка может быть расценена как отказ, и слух об этом разойдётся ещё быстрее, чем слух о том, что вы готовы помогать здешним общинам оборванцев.
— То есть в любом случае может получиться плохо.
— В обычном смысле — да, — немного уклончиво подтвердил Этони.
— А в необычном?
Лейтенант помедлил, обдумывая ответ. Мне понравилось, что он не полез сразу в готовую формулу. Хороший служака просто обязан думать, прежде чем сказать фразу, за которую потом придётся отвечать головой и, возможно, не только своей, но и всем составом вверенного подразделения.
— В необычном смысле это шанс, ваше превосходительство, — произнёс он, наконец. — Рискованный, кровавый, возможно, плохо организованный. Но шанс заслужить определённую репутацию. Кроме того, если ударим быстро, внезапно и всем, что у нас имеется, то фактор внезапности будет на нашей стороне.
Патэль слушал нас так, будто от каждого слова зависело, разрешат ли ему вдохнуть.
— Или попадём в засаду или сколько-нибудь эшелонированную оборону и с треском самовыпилимся, — хмыкнул я. — Продолжай.
— Очевидно, что шахтёры добывают руду. Их община уже имеет трудовую структуру, старших, маршруты, склады, доступ к постоянному источнику воды, жильё, общую организацию и привычку подчиняться приказам. Если вы защитите их и переведёте под свой контроль, получите не просто спасённых людей, а верную вам лично производственную ячейку. Если ещё и продемонстрируете делом, что губернаторская защита реальна, остальные начнут считать вас обличённым властью своим, а не очередным поставленным сверху временным чиновником, которому плевать на жителей Пачук-9.
— А если я провалюсь?
— Тогда вас начнут считать тринадцатым временным губернатором.
Унц негромко щёлкнул вокабулятором.
— Уточнение — тринадцатым казнённым губернатором Пачук-9.
— Да понял я, радость моя железная, — не удержался я.
Прошёл обратно к столу, опёрся ладонями о край и посмотрел на схему лагеря. На ней всё выглядело почти прилично. Модули, периметр, склад, генераторы, тренировочная площадка, временная посадочная полоса, защитные линии и посты охраны. Маленькое пятно порядка на большой серой планете. Если смотреть только на схему, можно было на секунду даже поверить, будто я что-то здесь контролирую.