Край Галактики. Аварийный Губернатор

Я подключился к нему через нейросеть, и на экран дополненной реальности вывелась картинка с высоты. Я чуть подкорректировал траекторию, и беспилотник, переместившись к ближайшей яме, опустился к решётке и завис прямо над ней.У стены ямы сидел один из бандитов, обхватив колени руками. Ещё вчера он решал, кого из связанных пленников умрёт. А сегодня сам полностью зависел от меня и знал, что пощады не будет. И в его отчаявшейся позе было столько безнадёжности, что она ощущалась почти физически.

Во второй яме пленный надрывался, крича, что он простой караульный, никого не трогал, ничего страшного не знает и вообще оказался в банде Тесака по недоразумению. Голос его звучал истерично, будто он пытался убедить в собственной невиновности не столько нас, сколько себя.

В дальних зинданах сидели люди, пользовавшиеся особым доверием Тесака — его ближний круг. И эти разительно отличались от остальных пленных. Пока мелкие сошки истерили, паниковали или орали, эти молчали с достоинством обречённых. В их показной выдержке, в этом наигранном спокойствии чувствовалась куда большая угроза, чем в истеричных криках рядовых головорезов.

Я поднял беспилотник выше и ещё с минуту созерцал панораму зинданов. На них можно было смотреть вечно, как на огонь или текущую воду, только пользы от этого не прибавлялось ни на грош. В каждой из этих земляных нор бился свой собственный, уродливый пульс. В каждой сидел свой страх, своя злоба и свой жалкий, крысиный расчёт: как соврать на допросе, как выторговать лишний глоток воды, как свалить вину на другого, как пережить ещё один день и. Это была целая вселенная безысходности, накрытая решётками под равнодушным небом Пачука-9.

Впрочем, каждый из них это заслужил.

И в этот самый миг, когда я уже готов был отвернуться, нейросеть пронзила моё сознание коротким, как удар ножом, сообщением от Этони:

«Губернатор. Раздельные допросы дали первый результат. Необходимо ваше присутствие».

Я мысленно задержался на слове «первый». Этони не написал, что всё выяснил. Он упомянул лишь об одном, тщательно проверенном факте. Одном тонком, практически призрачном хвосте, за который можно потянуть.

Я ещё раз окинул зинданы взглядом, уже своими собственными глазами. Дьявольская ирония судьбы — после рейда у меня остались не только спасённые люди, чьи жизни теперь висели на мне мёртвым грузом,, но и пленные. И это бремя было, пожалуй, потяжелее. Их требовалось кормить, поить, лечить, охранять от желающих отомстить. Хотя хотелось, особенно после увиденного в ангаре, убить собственными руками. Причём желающих хватало по обе стороны от стальных решёток. Это осознание тяжёлым, холодным камнем легло на плечи.

Я направился к казарме, которую занял Этони со своими людьми. Эта старая керамобетонная громадина стояла чуть в стороне от основной части лагеря, сама по себе, словно угрюмый отшельник. Из-за этого монстра пришлось растянуть оборонительный периметр, поставить лишний пост охраны и протянуть к нему кабель для освещения. А при моих ограниченных ресурсах любая лишняя махина была проблемой. Изначально я не собирался использовать это здание, но Этони настоял.

Возведённое неведомо кем и когда, здание словно дышало историей. Его нижние этажи, казалось, противостояли времени с упрямой стойкостью выжившего в бойне: толстенные керамобетонные стены, узкие, высокие, как бойницы, проёмы окон, замкнутый двор-колодец и тяжёлые, широкие пролёты лестниц, способные выдержать топот сотен ног в армейских ботинках. Верхние же этажи были будто срезаны то ли прицельным ударом с орбиты, то ли неумолимым временем. Кое-где из сколов торчала ржавая, похожая на кости, арматура, а межэтажные перекрытия обрывались рваными плитами, зияя, словно открытые раны на теле гиганта.

Для меня, как для губернатора, это место было не просто неудачным — оно съедало ресурсы. Но Этони, дитя войны и потомок воинов, видел в этой развалине совершенно иное. Он видел не угрозы, а возможности. Толстые стены — это надёжная защита от шального выстрела. Закрытый двор — идеальный контроль периметра. Глубокий подвал — естественная тюрьма, если добавить перегородок и дверей. Для него это было идеальное место как для размещения своих бойцов, так и для оружейной комнаты, для допросной, для... Да для всего, что могло придти ему в голову!

Лейтенант из обедневшего дворянского рода не стал дожидаться моих официальных распоряжений о порядке использования этого здания. Просто уведомил меня, что его бойцы расквартированы, а заботу по содержанию казармы он возьмёт на себя, а всё, что нужно от меня — включить её в защитный периметр.

Я спорить не стал, хотя и особой радости от такого ультиматума тоже не испытал. Этони же начал действовать. Осмотрел здание, распределил своих бойцов по ключевым позициям, методично отметил все опасные участки, наглухо заложил часть проходов и принялся приводить здание в то состояние, которое он, видимо, считал «рабочим».

Времени лейтенант со своими бойцами не терял, и за месяц убогая развалюха стала издалека даже похожей на казарму: у входа уже был оборудован пост в духе спартанской функциональности, вдоль выщербленной стены протянулся временный, но надёжно закреплённый силовой кабель, проложенный с той небрежной спешкой, что свойственна лишь профессионалам. В выбитые оконные проёмы первого этажа вставили наскоро сколоченные щиты, грубо отгораживая внутреннее пространство от внешнего мира.

Вблизи впечатление смазывалось видом пролома в стене, рядом с которым сиротливо стоял ящик с инструментом, а над ним на куске проволоки висела табличка, нацарапанная от руки: «Не лезть без допуска».

Эта табличка почему-то зацепила меня. В ней была такая простая, почти первобытная мудрость. На Пачук-9, подумал я с кривой усмешкой, эта одна-единственная фраза могла бы с успехом заменить добрую половину местных законов и всю их незамысловатую философию.

У казармы трудились искусственники-добровольцы. Я даже догадывался, как Этони сумел их привлечь без моего участия и, главное, как он обошёл необходимость разрешения от меня. Маленькая, но гениальная хитрость — Этони просто спросил, кто из искусственно выращенных желает добровольно записаться в губернаторскую гвардию. Несколько человек, ещё не сообразивших, как тут всё работает, согласились. Единой формы у них, конечно, не было, военной выучки — тем более. А дисциплину поддерживали только зычный мат и суровые взгляды бывалых бойцов Этони, а также куда более сильные стимулы: панический страх огрести леща и острое, почти физическое желание занять своё место в новом, только-только зарождающемся порядке.

Один искусственник выносил из коридора старый мусор. Двое других с натугой разбирали завал у лестницы. Ещё один, совсем юный, держал тяжёлый щит у выбитого окна, пока один из бойцов Этони крепил его к раме. У стены ещё двое тянули кабель к переносным светильникам.

Губернаторская гвардия начиналась совсем не с парадов или блестящей формы и не с торжественной клятвы. Первое, что должен был уяснить претендент — это понятия дисциплины и приказа. И всё это осваивалось моими искусственниками на самом простом и доступном для них обучении — стройке, ремонте, выносе мусора, уборке, «подай-принеси» и прочих вещах, которые обычно жутко раздражают и уничтожают на корню желание продолжать свой путь в гвардию, так не похожий на глянцевую картинку. И только потом, много позже, когда очередной претендент научится к любому делу подходить с умом, осторожностью и исполнительностью, ему можно будет, наконец, доверить карабин и пост у ворот лагеря.

Боец у входа в гарнизон, узнав меня, мгновенно вытянулся по стойке смирно.

— Губернатор, — чётко доложил он. — Капитан на подвальном уровне. Проход расчищен.

— Хорошо, — кивнул я.

Войдя внутрь, я сразу ощутил запах. Старая, въевшаяся пыль смешивалась с острым ароматом горелого кабеля и сыростью керамобетона. Временные светильники, грубо прикреплённые к стенам, давали жёсткий, неестественно белый свет, выхватывая из полумрака меловые пометки со стрелками, намалёванные прямо на стенах: «оружейная», «штаб», «подвал», «опасный пролёт». Всё было строго по делу.

Лейтенант Этони Бакто встретил меня у самого начала лестницы. Его форма была в пыли, на рукаве темнело неясное пятно. В руках он держал планшет, по экрану которого мелькали какие-то списки. Голос, которым он отдавал приказы будущим гвардейцам, оставался удивительно ровным и спокойным — хотя я был уверен, что Этони спал гораздо меньше меня, а всё остальное время метался между зинданами, постами, южным бараком и хаотичным ремонтом казармы. Но в нём не было заметно ни тени усталости. Лишь привычная, отточенная эффективность.

— Выспались, губернатор? — спросил он, и в этом вопросе не было ни тени зависти.

— Восемь часов, — ответил я. — Хотелось бы знать, кого благодарить за подобную щедрость. Обещали-то всего два.

— Если бы что-то случилось, вас бы разбудили, — ответил лейтенант, не отводя взгляда. — Хотя это могло бы привести к жертвам — Унц утверждал, что два часа для вас непростительно мало, и он не позволит никому навредить губернатору.

Я усмехнулся.

— Что ж, придётся сказать «спасибо» этой железке с дурным характером. Что у тебя?

Этони повернул планшет к себе, быстро пробежал глазами по какой-то строке и тут же, без предисловий, перешёл к сути.

— Один из пленных заговорил. Рядовой караульный. Не из тех, кому Тесак доверял важные решения, конечно. Решил облегчить своё наказание признаниями.

Я остановился у начала лестницы, невольно замерев.

— Что он рассказал?

— У Тесака есть схрон.

Это была интересная информация. И важная. Но было одно «Но».

— Рядовой караульный, — протянул я медленно, — знает о схроне?

— Звучит подозрительно, знаю. Но да, знает, — подтвердил Этони. — Два раза он стоял там на посту, подменял другого бандита Видел, как туда заносили ящики. Видел машины под брезентом, прикрытые от глаз. Что внутри ящиков, сколько там оружия, есть ли ловушки — само собой, ему никто не рассказывал.

Вот теперь это звучало более правдоподобно, хотя вероятность, что бандит соврал, оставалась далеко не нулевой.

— Что по остальным? Как-то можно полученную информацию подтвердить?

— Пока нет. Но мы работаем над этим, — спокойно сказал Этони, его губы едва заметно дрогнули в подобии усмешки. — Мы всех рассадили по зинданам, на допрос выводим по одному. Бандиты врут плохо, им не хватает ни ума, ни воли.

— Унц анализирует реакции?

— Да. Но реакция — не доказательство. Только повод проверить направление, в котором нужно копать глубже.

Я посмотрел на Этони внимательнее, мой взгляд задержался на его непроницаемом лице.

— Чем ты разговорил караульного?

— Страхом, — ответил он и на всякий случай добавил. — Без физического воздействия. Пойдёмте вниз, губернатор. Я покажу.

Этони повернулся и пошёл по лестнице. Я последовал за ним, слушая, как старые ступени скрипят под подошвами. Временные светильники рисовали яркую полосу, освещая лишь часть пути. Из подвала тянуло сырым сквозняком и чем-то ещё, отдалённо знакомым и довольно естественным для этой планеты.

У основания лестницы стоял боец с карабином. За те восемь часов, что я проспал, Этони, похоже, успел невероятно много. Организовал выкапывание зинданов, рассадил по ним пленных, начал допросы, которые уже принесли первый результат — возможный след к схрону. Лейтенант был удивительно расторопен и полезен.

Но пока я спускался, размышления мои витали вокруг иного, куда более сложного вопроса.

Где теперь пролегает та самая, незримая, но критически важная граница допустимого? Какие наши действия будут оправданы целью, а какие станут однозначным злом? Где мои порой отчаянные попытки не превратить этот лагерь в очередную банду могут сделать меня очередным Тесаком в мире, где мягкие методы, увы, годами не работали вовсе.

Я старался. Спасибо Нире, которая, увидев, что ради людей и дела я готов даже нарушать правила, встала на мою сторону и прикрыла мне спину там, где сам бы я точно не справился — в бюрократических дебрях приказов и отчётов. Спасибо Этони, который, хоть и посматривал на меня поначалу с толикой тщательно скрытого презрения, после вчерашней операции по спасению заложников тоже взялся за свои обязанности с утроенным рвением.

Это уже походило на команду. Маленькую, практически не имеющую ресурсов, но, главное, готовую действовать совместно команду.

Здесь, в аду Пачук-9, без этого не стоило даже пытаться что-то делать.

Внизу Этони открыл дверь в помещение, когда-то бывшее обычной кладовой. Теперь здесь располагалась допросная. Всё было оборудовано подчёркнуто функционально, даже аскетично. Стол. Два стула. Аккуратно сложенные, готовые к использованию фиксирующие ленты. Фляга с водой, кажется, ещё нетронутая. Медицинский пакет на всякий случай. Светильник, висящий прямо на кабеле над столом. Дверь в соседнюю комнату, глухая и массивная. У входа – боец, застывший в ожидании. В углу, на полу, ящик, наполненный личными вещами пленных, изъятыми по прибытии в лагерь. Чего в нём только не обнаружилось: ножи, ремни, инструменты, два старых накопителя данных и плоский резак, одна штука.

— Скольких успели допросить? — спросил я, ощущая привычное напряжение перед тем, как погрузиться в детали чужих страданий.

— Семерых, — без задержки ответил Этони. — Только полностью здоровых, раненых пока не трогаем. А из этих семи трое пока упорно молчат, двое выкручиваются и врут даже после того, как Унц отметил явные противоречия в их показаниях. Один, как вы уже знаете, дал информацию о схроне. Второй обмолвился о том, что видел, как к старой железнодорожной ветке носили тяжёлые ящики — это косвенно сходится с направлением схрона.

— Кто этот второй? — уточнил я.

— Мелкая сошка, — коротко ответил офицер. — Ему тоже ничего не объяснили. Сказали таскать, и он таскал. Что внутри — не знает. Но ящики были тяжёлые.

— Хорошо, — оценил я.

Этони кивнул, приняв похвалу с достоинством истинного аристократа.

Смотреть видео допросов я не стал — ни к чему, с этим вопросом лейтенант лучше разберётся без меня. Я здесь могу только помешать.

— Где сейчас Унц? — спросил я.

— Вместе с инспектором отправился к южному бараку, — без промедления ответил Этони. Если хотите, я вас провожу.

Я помотал головой.

— В нашем лагере пока что очень трудно заблудиться, лейтенант.

На лицо Этони выползла кривая усмешка.

— Я надеюсь, это временно, — с намёком произнёс он.

— Я тоже, — вздохнул я и вышел из подвала.