Меченый сыскарь Империи. Книга 1. Орден Оракулов

Я затряс головой, прогоняя наваждение. Это были не мои знания. Это просыпался Кирилл, который строил железную дорогу, пока его не подставили.

Я взглянул на свои руки. Пальцы помнили тяжесть разводного ключа и тепло чертежной бумаги. В моей голове сейчас жили двое: старый циничный мент из Москвы и гениальный инженер из параллельного Питера.

И это сочетание начало мне нравиться. Два человека в одном теле — это не слабость, а сила.

«Они подставили тебя, парень, — подумал я, обращаясь к тени прежнего владельца тела. — Ты залез куда-то не туда. Ты увидел то, что не предназначалось для глаз простого инженера. И я обещаю — мы выясним, кто за этим стоит».

Квартал Меченых встретил нас гулом и запахом гари. Это не была тюрьма в привычном понимании. За высокими стенами, увитыми колючей проволокой, раскинулся настоящий город, просто очень грязный и тесный. Здесь были свои улицы, мощенные булыжником, лавки с вывесками и даже рюмочные, из которых доносились пьяные песни. Единственное отличие — у каждого встречного на лбу горело синее клеймо, словно проклятие, выжженное на коже.

Кандалы с нас сняли прямо у ворот, и лязг металла, упавшего на землю, прозвучал как музыка.

— Свободны, — хохотнул усатый жандарм, сплевывая табак. — В пределах острова, разумеется. К одиннадцати — в комендатуру. Не придете — Стражи придут за вами сами. Не дай бог вам опоздать.

Мы с Феофаном побрели по главной улице, разглядывая окрестности. Народ здесь был тертый: хмурые работяги в замасленных робах, бывшие чиновники с испитыми лицами, какие-то подозрительные личности, явно промышлявшие контрабандой. На нас косились, но не приставали — старый закон: новичков не жаловали, пока они не докажут, чего стоят.

— Куда сначала? — спросил я, чувствуя, как грязь чавкает под ногами.

— Душу надо успокоить, — вдруг тихо сказал Феофан. — Видишь?

Он указал на небольшую деревянную церковь, ютившуюся между двумя кирпичными бараками. Несмотря на общую запущенность квартала, она выглядела чистой и ухоженной. На куполе тускло блестел медный крест, а краска на стенах была свежей, без сколов.

— Церковь на острове смертников? — скептически хмыкнул я. — Ты серьезно? Думаешь, бог услышит нас здесь?

— Ты не понимаешь, Кирилл. Оракулы — они ведь тоже вроде как от Бога вещают. Только их Бог — холодный и расчетливый, как паровая машина. А здесь… здесь люди ищут другого. Тепла. Прощения. Зайдем.

Внутри было пусто и тихо. Пахло ладаном и дешевым воском, смешанным с запахом старого дерева. У алтаря я увидел мужчину. Он чистил подсвечники, тщательно натирая их до блеска. На вид ему было около пятидесяти — широкоплечий, со статной, военной выправкой, которую не могли скрыть ни поношенная ряса, ни седая борода.

Когда он обернулся, я невольно замер. На его лбу тоже сияла Печать, но она казалась менее яркой, словно выцветшей от времени.

— Можно, отче? — Феофан низко поклонился, коснувшись рукой пола.

— Дом Господень открыт всегда и для всех, — голос священника был глубоким и спокойным, как гул большого колокола.

Священник посмотрел на меня. Взгляд был прямой, оценивающий, словно он видел меня насквозь. Я не удержался и активировал «Следы истины».

Картинка перед глазами мигнула, накладываясь на реальность. Вокруг пастыря заструилось пламя — не лжи, а застарелой боли и… железа. Я увидел призрачные погоны генерала, услышал крики кавалерийской атаки и запах пороха. Увидел поле боя, залитое кровью, и фигуру этого человека, стоящего под пулями.

— Генерал-майор артиллерии? — непроизвольно вырвалось у меня, прежде чем я успел подумать.

Священник замер. Его рука на мгновение сжала подсвечник так, что металл жалобно скрипнул, оставляя на нем вмятины.

— У тебя острый глаз, юноша. И странный способ смотреть на людей. Ты видишь то, что скрыто. Меня зовут отец Александр.

— Профессиональное искажение. — Я постарался придать голосу максимум спокойствия, хотя сердце колотилось где-то в горле. — Как генерал оказался… в таком положении? Оракулы не прощают поражений?

Священник вздохнул и указал нам на скамью, сам сев напротив.

— Оракулы не прощают тех, кто ставит совесть выше приказа, сын мой. Я отказался расстреливать толпу мирных людей. Рабочих, которые требовали хлеба для своих детей. Оракул узрел в моих мыслях «преступный умысел против стабильности империи». Метка, суд, остров. Теперь я командую другим воинством. Паствой заблудших овец.

— И как вы к ним относитесь? — Я кивнул на его метку. — К тем, кто занял место правосудия? К Оракулам?

— Каждый дар — от Господа, — голос Александра звучал ровно, но в нем чувствовалась сталь. — Оракулы видят правду, это неоспоримо. Но правда — это не всегда истина. Они видят то, что есть в сердце сейчас, но не видят того, что человек может сделать по своей воле. Они превратили правосудие в математику, забыв о милосердии. И они люди, а люди ошибаются, а иногда и действуют по своим причинам… Все не без греха.

Он подошел ближе и заглянул мне в глаза, его взгляд был тяжелым, как прицел орудия.

— Ты не похож на простого заключенного, я таких повидал немало. Ты, другой, словно не от мира сего… Такой взгляд бывает у сумасшедших… или гениев.

— Это две крайности одной и той же сущности, — непроизвольно вырвалось у меня: очень уж хорошо фраза ложилась в диалог, не устоял я перед искушением блеснуть эрудицией.

— И обе эти крайности очень опасны… — священник не отводил от меня взгляда, словно пытаясь проникнуть в самую душу.

Я почувствовал, как по спине бегут мурашки, холодные и неприятные.

— Для кого опасны? — Я нервно дернул подбородком, чувствуя, как напряжение сковывает челюсть.

— Это уже тебе решать… — Отец Александр отвернулся, давая понять, что беседа окончена. Он взял тряпку и продолжил натирать подсвечник, словно нас с Феофаном уже не существовало.

Мы ушли, оставив священника в тишине церкви. Я чувствовал, что этот генерал в рясе еще сыграет свою роль в этой истории. Такие люди не исчезают просто так.

Комендатура квартала располагалась в приземистом деревянном здании таможни, массивном сером строении с колоннами. Перед входом собралась внушительная толпа Меченых. Они что-то кричали, размахивали пустыми мисками и требовали увеличения пайка. В центре площади стоял старый паровой грузовик, на крыше которого возвышался человек.

Он был невысокого роста, рыжеватый, в изрядно потертом коричневом сюртуке с заплатанными локтями. Его руки в карманах брюк нервно подрагивали, но голос, когда он заговорил, перекрыл шум толпы, словно удар гонга.

— Товарищи! Позвольте, ну что же мы, право, как на базаре!

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Этот характерный прищур, эта энергичная жестикуляция, этот картавый выговор…

— Батенька, ваши требования по поводу рациона — это, несомненно, вопрос архиважный! Но поймите же, административный ресурс ограничен! Я передам ваши петиции начальству в Петербург, клянусь своими ботинками! А теперь — за работу, за работу, голубчики! Труд облагораживает и освобождает!

Толпа, поворчав, начала расходиться. Магия его голоса действовала на этих отщепенцев необъяснимым образом. Они ворчали, но слушались.

Человек спрыгнул с крыши автомобиля, вытирая пот со лба клетчатым платком. Увидев нас, он быстро направился навстречу, его шаги были энергичными и деловитыми.

— Новоприбывшие? Так-так, посмотрим.

Он достал из кармана список и сверился с ним, чуть щуря правый глаз. Его взгляд был острым, цепким, как у бухгалтера, проверяющего баланс.

— Лозовой и Малой? Прекрасно, прекрасно. Я — Владимир Ильич Ульянов, комендант этого… э-э… сомнительного заведения. Назначен Оракулами для обеспечения порядка и трудовой дисциплины.

Я смотрел на него, не в силах вымолвить ни слова. В моем мире этот человек перевернул историю, возглавил революцию и изменил судьбу миллионов. Здесь он был… завхозом на каторге? Смотрителем тюрьмы?

— Что вы так смотрите, голубчик? — Ульянов чуть картавил, в точности как в исторических хрониках. — У меня на лице что-то написано? Ах, ну да, Метка. Мы тут все одной крови. Все под Богом ходим.

Он быстро зашагал к дверям комендатуры, жестом приглашая нас следовать за ним. В кабинете царил хаос из бумаг, чернильниц и каких-то схем, разложенных на столе в идеальном, с точки зрения Ульянова, порядке.

— Значит так, батенька Лозовой, — Ульянов уселся в кресло и начал лихорадочно писать на листке, его перо скрипело по бумаге. — Знаю вашу историю. Душегубство, насилие… Впрочем, здесь каждый второй — «жертва обстоятельств». Оракулы не ошибаются, так ведь?

Он поднял на меня взгляд, и в его глазах промелькнула искра — острая, умная, безжалостная. Это был взгляд человека, который видит дальше других, который просчитывает ходы на десять шагов вперед.

— Мы тут решили, что ваше инженерное образование не должно пропадать зря. Поселим вас в четвертом секторе, дом шесть. У западной стены. Завтра придете за распределением на объект. Нам как раз нужен специалист по котлам высокого давления на опреснителе. Товарищ ваш будет у вас в помощниках, чего внимание распылять?

Феофан меланхолично рассматривал ворох бумаг на столе. Ему-то было хорошо. Он выбрался из тесного каземата и теперь мог свободно ходить по улицам, пусть и за стеной, пусть и под прицелом пулеметов паровых охранников…

Владимир Ильич то и дело макал перо в огромную чернильницу из темного стекла. Я поймал себя на том, что жду, когда он откусит от чернильницы кусок, как на известной карикатуре, но нет, он просто возился с бумагами. А чернильница была вовсе не из хлеба, а из самого настоящего стекла.

— Свободны, товарищи. И помните — порядок на острове держится на моем терпении и на пулеметах стражей. Советую не испытывать ни то, ни другое. Дверь за собой прикройте.

Дом в четвертом секторе оказался покосившимся двухэтажным строением, которое пахло сыростью и старой побелкой. Нам выделили комнату на втором этаже, окна которой выходили на западную стену.

На первом этаже, судя по разобранным кроватям и застарелому запаху пота и сажи тоже жили заключенные, но сейчас, видимо, они все были заняты на работах в дневную смену.

— Ну, вот и дома, — Феофан бросил свой тощий узел на кровать, подняв облако пыли. — Живые, и то хлеб. Спасибо, что не убили по дороге.

Я подошел к окну. С моста донеслось тяжелое «ух-ух» — прибывал очередной состав с новыми заключенными. В сумерках квартал казался особенно зловещим. Огни редких фонарей выхватывали силуэты людей, бредущих по щиколотку в грязи, и длинные тени паровых стражей, патрулирующих улицы.

Мир пара и магии. Империя, которая заковала правду в цепи и поставила на службу государству. И я, бывший мент, оказался в самом сердце этой тьмы.

— Ты зря так на Ульянова смотрел, — подал голос старик, развязывая свой узел. — Он парень непростой. Говорят, в Петербурге он какую-то подпольную газету издавал, пока Оракулы его прямо у печатного станка не взяли. Он на острове — как громоотвод. Жандармы его боятся, зэки уважают.

— Я знаю, кто он такой, Феофан, — тихо ответил я, глядя в окно. — По крайней мере, кем он мог бы быть.

Я собирался прилечь, когда почувствовал странное покалывание в затылке. Способность «Следы истины» дернулась, выдавая сигнал тревоги.

Дверей в комнате не было — как, собственно, и в других помещениях. Только пустые проемы.

Я резко обернулся, одновременно нащупывая на столе тяжелую чернильницу — единственное доступное оружие. Мои пальцы сомкнулись на холодном стекле.

В дверях показался человек. В сумерках я не сразу разглядел его лицо, но фигура показалась знакомой.

— Кирилл? Это вы? — Я разжал пальцы, опуская чернильницу на стол. — Вы чего это удумали? — Илья Кобылов протер круглые очки, запотевшие от сырости. — Вас ж только перевели сюда. За нападение на следователя сразу бы в расход пустили. Не успели оглянуться, а уже за чернильницу хватаетесь.

— Чего вам? — Я устало опустился на скрипучую кровать, пружины которой жалобно застонали под моим весом. — Нам завтра на смену, надо выспаться…

— Тут такое дело, — следователь замялся, в нерешительности поглядывая на колченогий стул — присесть я ему не предлагал. Он переминался с ноги на ногу, словно не зная, с чего начать.

— Чего тянешь-то, мил человек? — Феофан уже преспокойно растянулся на койке, заложив руки за голову. — Говори раз пришел. Не проведать же ты нас сюда явился. Небось, дело какое?

— Верно. — Илья все-таки решился и присел на стул, который жалобно скрипнул под его весом. — Нам помощь нужна ваша, Кирилл.

— Кому это вам? — Я пристально посмотрел на следователя, чувствуя, как внутри закипает раздражение.

— Сыскному управлению, — быстро ответил парень. — Убийство произошло.

— Мне-то что? — Я лег и уставился в грязный потолок комнаты, на котором виднелись пятна плесени. — Я здесь сижу за убийство. Какое мне дело до ваших проблем?

— Погиб Тимофей Оплеткин. — Илья сделал паузу, явно рассчитывая, что я отреагирую на это имя.

Я, однако, лишь пожал плечами: мне это имя ни о чем не говорило. В голове царила пустота.

— Он работал с вами в одном депо, — продолжил Илья, а я чувствовал, как его взгляд сверлит меня, прожигает дыру в затылке. — Погиб при взрыве котла.

— Бывает, — протянул я, зевая. — Аварии случаются… Пар — дело опасное.

— Вот и Оракулы так же сказали — несчастный случай… Заключение уже подписано.

Я резко сел и со злостью посмотрел на Кобылова. Мои пальцы сжимались, словно я хотел схватить парня за горло.

— От меня чего хотите?

Кобылов продолжил с холодным профессиональным интересом смотреть на меня. Он был готов к такой реакции.

— Не верю я в такие совпадения, — голос Ильи был тверд, как сталь — сначала вы попадаете сюда, потом Оплеткин погибает, да еще так нелепо… Котел, который обслуживали по всем правилам… Мне никто не поверит, если я скажу, что это не несчастный случай.

— Ага, а если ваши слова подтвердит Меченый, то конечно же все сразу все поймут и осознают? — Я чуть ли не в голос рассмеялся.

— Нет, — спокойно ответил Илья, — но я докопаюсь до истины. Правда так или иначе выйдет наружу…

Я молчал примерно с минуту.

— Черт с вами. — Я лег обратно на кровать. — Помогу. Только вот есть одна сложность. Я Меченый и заперт на этом острове…

— Вот бумаги с приказом принудить вас к содействию следствию, как специалиста. — Илья достал из-за пазухи сверток.

— И Феофана возьмем? Прямо в город? — Я кивнул на старика.

— Ладно, возьмем, — после секундного раздумья кивнул Кобылов. — Завтра на рассвете у комендатуры.

— Хорошо. — Я отвернулся к стене.

— А зачем ты меня-то с собой берешь? — Феофан поднялся на локте и посмотрел на меня, когда шаги следователя затихли в коридоре.

— Каждому Холмсу нужен Ватсон, — ответил я.

— Чего? Кого? — Феофан вытаращил глаза, но я уже спал.