Маг красного знамени 5. Последняя битва

— Тогда полетели, — скомандовал Иван, занимая место второго пилота рядом со Степаном. Он бросил взгляд на Майю. Она стояла в центре грузового отсека, ее рука лежала на рукояти Обсидианового меча. Лицо оставалось непроницаемо, но Иван заметил, как напряглись мышцы на ее шее. Она тоже чувствовала это. Чувствовала неправильность этого места.

«Странник» — гибрид магии и технологий, защищенный многослойными щитами, разработанными Степаном и усиленными рунами Луки, — медленно вплыл в разрыв. Мир за иллюминаторами исчез. Их окутал туман, состоящий не из влаги, а из света и теней, из обрывков образов и звуков. Корабль содрогнулся, когда портал за ними схлопнулся. Они были одни.

Путешествие по «глубокому междумирью» было похоже на плавание по дну океана после апокалипсиса. Вокруг них проплывали гигантские, призрачные силуэты — останки миров, «переваренных» Предтечами. Вот промелькнул остов города, чьи башни изгибались под невозможными углами, застыв в последней агонии. Вот они пролетели сквозь поле кристаллизованного времени, где в янтаре застыли мгновения чужой истории: смеющийся ребенок, взрыв звезды, первый поцелуй. Степан пытался анализировать окружающее пространство, но его научный разум пасовал перед этим вселенским кладбищем.

— Энергетические сигнатуры нестабильны, — докладывал он, его голос был напряжен. — Пространство здесь… живое. Оно помнит. Каждая частица несет в себе отпечаток того, что было уничтожено.

— Это Океан Скорби, — тихо произнес Лука, кивая. — Предтечи не просто уничтожают миры. Они выпивают их суть, а пустую оболочку выбрасывают сюда. Эта пустота со временем наполняется болью и сожалением. Мы плывем сквозь чужую агонию.

От его слов по спине Ивана пробежал холодок. Он посмотрел на Майю. Она все так же стояла на своем посту, неподвижная, как статуя. Но он видел, как подрагивают ее пальцы на рукояти меча. Этот артефакт, рожденный из разрушения, чувствовал себя здесь как дома. И это было опасно.

Через несколько часов навигационные приборы взвыли пронзительной сиреной.

— Что это? — резко спросил Иван.

— Не знаю! — Степан лихорадочно стучал по клавишам. — Приближается какой-то… фронт. Массивная энергетическая аномалия. Но это не энергия. Это… пси-поле. Невероятной мощности!

— Ментальный шторм, — тихо произнес Лука, открывая глаза. В них плескалась тревога. — Сконцентрированная боль миллионов погибших душ. Она ищет разум, чтобы излить себя. Поднять щиты на максимум! И главное — держитесь. Не верьте тому, что увидите. Это не реально.

Но было уже поздно. Шторм накрыл их.

Это было похоже на медленное погружение в ледяную воду. Сначала исчезли звуки. Затем свет за иллюминаторами сменился клубящейся, багровой мглой. А потом начался ад. Личный ад для каждого.

Иван снова оказался в клинике Багрина. Белые стены, стерильный запах, тихий гул вентиляции. Но теперь он был прикован к креслу, а перед ним стояли его друзья — Майя, Степа, Лука, Маша. И на их лицах было холодное, безразличное презрение.

— Ты слаб, Иван, — сказала Майя ядовито. — Ты не смог нас защитить. Из-за тебя мы все умрем.

— Твои решения привели нас сюда, — добавил Степан, указывая на графики на планшете. — Ошибка за ошибкой. Ты — главная переменная, ведущая к провалу.

— Ты не лидер. Ты просто сломленный человек, играющий в героя, — закончил Лука.

Они снова и снова били по всем его самым потаенным страхам. Он закричал, пытаясь вырваться, но невидимые путы держали его.

Степан оказался в своей лаборатории, но все его приборы показывали одну и ту же фразу: «РАСЧЕТ НЕВЕРЕН. СИСТЕМНАЯ ОШИБКА». Он лихорадочно пытался найти ошибку, но формулы расплывались, цифры менялись местами. Он понимал, что от его расчетов зависят жизни всех, но он не мог ничего сделать. Его главный инструмент — разум — предал его. Вокруг него рушились стены Академии, он слышал крики учеников, но мог лишь беспомощно смотреть на экран с фатальной ошибкой. Это был его худший кошмар — бессилие перед лицом хаоса, который он не смог просчитать.

Лука снова стоял на вершине кристаллической башни своего мира. Но теперь он видел не его расцвет, а гибель. Он видел, как его сородичи, Наблюдатели, один за другим превращаются в пыль под натиском Предтеч. И они смотрели на него. Не с ненавистью, а с молчаливым, всепрощающим укором.

— Ты знал. Ты мог нас предупредить раньше. Ты бросил нас, — шептали их голоса в его голове. Он упал на колени, закрыв уши, но голоса звучали изнутри, разрывая его древнюю душу на части.

Но хуже всего пришлось Майе.

Ее не мучили воспоминания. Ее реальность просто… изменилась. Она стояла в том же отсеке «Странника», но корабль был другим. Стены были покрыты пульсирующей органической плотью, а вместо ее друзей на нее смотрели чудовища. Иван был высоким, безликим существом с горящими глазами, как у Багрина. Степан превратился в паукообразный механизм, щелкающий металлическими жвалами. Лука стал бесформенной тенью, от которой веяло могильным холодом. Ее разум, искаженный штормом и усиленный темной природой меча, показал ей то, чего она боялась больше всего: что ее друзья — лишь маски, скрывающие врагов. Что она снова одна против всего мира.

— Предатели! — ее крик был полон нечеловеческой ярости.

Обсидиановый меч вылетел из ножен со свистом.

Иван, с трудом вырвавшийся из своего кошмара, увидел, как Майя бросилась на Степана. Он едва успел оттолкнуть его в сторону. Клинок, от которого веяло смертью, прошел в сантиметре от лица техномага, оставив на стене глубокую, дымящуюся царапину.

— Майя, это мы! Очнись! — крикнул Иван, пытаясь достучаться до нее.

Но она не слышала. Ее глаза были пустыми, сфокусированными на чем-то, что видела только она. Она развернулась и атаковала Луку. Тот, не выходя из транса, инстинктивно выставил перед собой щит из изумрудной энергии. Меч ударил в щит, и по кораблю прошла ударная волна. Щит треснул, а Лука отлетел к стене, его губы были белыми от напряжения.

— Она под полным контролем шторма! Меч усиливает иллюзию! — крикнул Степан, прячась за пультом. — Нам нужно ее нейтрализовать!

— Нет! Мы не будем ее атаковать! — рявкнул Иван. Он один знал, что может случиться, если они попытаются применить силу против Майи, вооруженной этим проклятым клинком.

Он шагнул ей навстречу, выставив руки.

— Майя, послушай мой голос. Это я, Иван. Вспомни. Вспомни Академию. Вспомни Машу.

В ответ она издала яростный рык и бросилась на него. Ее движения были быстрыми, смертоносными, лишенными всяких колебаний. Иван уворачивался, отступал, пытался найти брешь в ее атаке, но не для того, чтобы ударить, а чтобы дотянуться до нее, коснуться. Но мощь Обсидианового меча была слишком велика. Каждый взмах клинка искажал пространство вокруг, и Ивану приходилось уклоняться не только от лезвия, но и от разрывов в реальности, которые оно оставляло.

В один момент он оступился. Его нога попала в одну из таких пространственных аномалий, и он рухнул на спину. Он успел лишь увидеть, как над ним взметнулась тень Майи, как ее лицо, искаженное ненавистью, приблизилось, и как Обсидиановый меч, занесенный для последнего, смертельного удара, устремился вниз.

— Майя, нет! — Отчаянный крик Степана потонул в вое корабельной сирены.

Лука, оправившись, метнул в нее связывающее заклинание, но оно рассыпалось, не долетев до цели, поглощенное аурой меча.

Время для Ивана замедлилось. Он смотрел в пустые глаза Майи и на острие клинка, летящее ему прямо в горло. Он был готов. Он не мог сражаться с ней.

Клинок остановился.

Черное, поглощающее свет острие замерло в волоске от его кожи. Он чувствовал исходящий от него холод небытия. Майя тяжело дышала, ее грудь вздымалась. Она смотрела не на него, а сквозь него, ее взгляд был по-прежнему пуст. Но что-то — последнее, крошечное зернышко ее собственной воли, не сломленное ни штормом, ни мечом, — остановило ее руку.

Она смотрела так несколько долгих, бесконечных секунд. Затем ее лицо дрогнуло, на нем промелькнула тень невыразимой муки. Она медленно опустила меч. Не говоря ни слова, она развернулась и, шатаясь, как пьяная, ушла в свою каюту. Дверь за ней закрылась с тихим щелчком, который прозвучал в оглушительной тишине, как выстрел.

Шторм снаружи начал стихать. Багровое марево за иллюминаторами сменилось привычным туманом междумирья.

Иван лежал на полу, тяжело дыша, его сердце колотилось где-то в горле. Степан и Лука подбежали к нему.

— Ты в порядке? — спросил Степан, его голос дрожал.

Иван кивнул, поднимаясь. Он посмотрел на закрытую дверь каюты Майи. Он не чувствовал страха. Только бездонную, ледяную печаль. Битва со штормом была окончена.

Иван нашел Майю в каюте. Она стояла в центре комнаты, с закрытыми глазами, держа Обсидиановый меч обеими руками перед собой, острием вниз. Она не двигалась, но воздух вокруг нее вибрировал от едва сдерживаемой силы. Она медитировала. Или сливалась со своим оружием. Все предметы в каюте, из тех, что не были закреплены, кружили вокруг нее.

Иван молча наблюдал за ней несколько минут. Ее фигура, выхваченная из полумрака полосой лунного света из высокого окна, была прекрасна, но при этом не на шутку пугала. Она походила на статую древней богини войны, высеченную из мрамора и скорби.

Он сделал шаг вперед. Скрип его ботинка по каменному полу прозвучал как выстрел.

Майя не вздрогнула, но ее глаза открылись. В них не было удивления, только усталость.

— Что тебе нужно, Иван? — ее голос был ровным, лишенным тепла.

— Поговорить, — сказал он, подходя ближе. Он остановился в нескольких шагах от нее, чувствуя холод, исходящий от меча. — Нам нужно поговорить, Майя. По-настоящему.

— Мы говорим каждый день. О защитных полях. О расписании патрулей. О тактике ведения боя.

— Я не об этом. — Он с усилием подавил раздражение. — Я о нас. О том, что с нами происходит. С тобой.

Он кивнул на меч.

— Эта вещь… она меняет тебя. Я вижу это. Все видят. Ты становишься… холодной. Далекой.

Майя усмехнулась. Это был сухой, безрадостный звук.

— Война делает людей холодными, Иван. Ты должен это знать лучше других. Я просто адаптируюсь. Становлюсь эффективнее.

— Это не эффективность! Это саморазрушение! — его голос сорвался. — Ты почти не спишь. Ты почти не ешь. Ты все время с ним. Он отравляет тебя, Майя! Я боюсь, что однажды я посмотрю на тебя и не узнаю.

Он сделал еще один шаг, протягивая к ней руку.

— Пожалуйста. Избавься от него. Мы найдем другой способ. Мы всегда находили.

Она отшатнулась, как от удара, прижимая меч к себе.

— Избавиться? Ты не понимаешь. Он — часть меня. Без него я… буду слабой. А мы не можем позволить себе быть слабыми.

— Сила не в этом проклятом куске обсидиана! — закричал он, его отчаяние прорывалось наружу. — Сила в нас! В том, что мы вместе! В том, что мы можем… можем жить дальше! Не просто выживать, а жить!

Он замолчал, переводя дыхание, пытаясь найти правильные слова.

— Майя… Посмотри вокруг. Война, Предтечи, постоянный страх… Это может никогда не закончиться. Но если мы позволим этому уничтожить все человеческое в нас, значит, они уже победили. Нам нужно что-то… что-то светлое. Что-то, ради чего стоит сражаться. Якорь.

Он посмотрел ей в глаза, его взгляд был полон отчаянной мольбы.

— Я думал… может быть, нам… может быть, нам нужен ребенок.

Слова повисли в гулкой тишине зала. Иван произнес их и сам испугался их смелости, их неуместности в этом мире, полном теней и страха. Но он верил в них. Верил, что новая жизнь сможет растопить лед в ее сердце.

Лицо Майи изменилось. Маска безразличия треснула, и на мгновение он увидел под ней невыразимую, вселенскую боль. Ее губы задрожали. А потом она рассмеялась.

Это был ужасный смех. Истеричный, срывающийся на рыдания, полный такой горечи, что у Ивана застыла кровь в жилах. Она смеялась, запрокинув голову, и слезы текли по ее щекам.

— Ребенок? — выдохнула она сквозь смех и слезы. — Ты хочешь… ребенка?

Она вдруг замолчала, и ее взгляд, устремленный на него, стал острым, как осколок стекла.

— Ты хочешь знать, почему я не расстаюсь с этим мечом, Иван? Хочешь знать, что он у меня забрал?

Она сделала шаг к нему, и теперь уже он инстинктивно отступил. Ее лицо было искажено гримасой боли.

— Он дал мне силу. Силу, чтобы разорвать реальность. Силу, чтобы найти тебя в том аду, куда тебя утащил Багрин. Силу, чтобы вытащить тебя оттуда, когда ты уже превращался в ничто!

Ее голос звенел от сдерживаемых рыданий.

— Но у всякой силы есть цена. Этот меч… он не берет кровь. Он не берет душу. Он забрал будущее. Такова была моя жертва.

Она ткнула себя в живот свободной рукой.

— Он потребовал их, Иван! Всех! Всех наших детей, которые могли бы родиться! Нашу дочь с твоими глазами! Нашего сына с моей улыбкой! Всех! Он забрал их у меня! Навсегда!

Она кричала ему это в лицо, и каждое слово резало его без наркоза. Иван стоял, парализованный, не в силах вымолвить ни слова, не в силах дышать. Мир сузился до ее искаженного болью лица и страшных, невыносимых слов.

— Я отдала их! — ее голос сорвался на шепот. — Я отдала их жизни, чтобы спасти твою! Я обменяла наше будущее на твое настоящее! И теперь ты стоишь здесь и говоришь мне избавиться от этого меча? От этого надгробия на могиле нашей семьи?!

Она замолчала, тяжело дыша, ее грудь вздымалась. Слезы текли по ее лицу, но взгляд был сухим и полным пустоты. Она посмотрела на меч в своих руках, и теперь Иван видел его по-другому. Это был не просто артефакт. Это был символ ее жертвы. Ее вечная боль, выкованная в черном стекле.

— Я не могу иметь детей, Иван, — сказала она тихо, и в ее голосе была окончательность приговора. — Никогда. И каждый раз, когда я беру в руки этот меч, я вспоминаю, чем заплатила за него. Так что не смей. Никогда не смей больше говорить со мной о будущем. У меня его нет. У нас его нет. Есть только война. И есть он.

Она крепче сжала рукоять.

Иван медленно опустился на колени. Не из-за слабости. А под тяжестью ее слов, под тяжестью ее жертвы, которую он не видел, не понимал, не ценил. Он хотел что-то сказать, извиниться, утешить, но все слова казались мелкими, пошлыми, бессмысленными перед лицом ее горя.

Он просто смотрел на нее, на женщину, которую любил, и понимал, что между ними теперь не просто стена. Между ними — пропасть, заполненная призраками еще не рожденных детей. И он не знал, сможет ли когда-нибудь построить мост через эту пропасть.