Маг красного знамени 5. Последняя битва

Глава 9. Голос из тьмы

Хриплый, прерывистый кашель оборвал рассказ Карцева. Его глаза, до этого горевшие лихорадочным, безумным огнем, вдруг остекленели и закатились. Тело обмякло, и если бы не поддерживающие его Иван и Степан, он бы рухнул на холодный пол Цитадели. Пульс на его шее стал нитевидным, едва различимым.

— Назад в капсулу! Быстро! — скомандовал Степан, его голос был напряженным и резким.

Они осторожно, боясь навредить еще больше, уложили изможденное тело полковника обратно в стазис-капсулу. Прозрачная крышка с тихим шипением закрылась, и на панели управления снова замигали индикаторы, показывающие жизненные функции. Они были критически низкими.

Иван смотрел на человека за стеклом, и его сердце сжималось от боли и ярости. Это был не тот полковник Карцев, которого он знал — жесткий, уверенный в себе военный, скала, о которую разбивались любые проблемы. Перед ним лежал иссохший, сломленный старик. Его лицо было пергаментно-желтым, покрытым сетью морщин, которых не было раньше. Одна рука, от плеча, была заменена грубым, явно самодельным кибернетическим протезом, собранным из частей защитного автоматона и каких-то неизвестных приборов. Но страшнее всего были не физические увечья, а та печать абсолютного, вселенского ужаса, что застыла на его лице даже во сне.

Степан тем временем лихорадочно работал с терминалом, подключенным к капсуле, и изучал разбросанные рядом с ней кристаллы данных и самодельные приборы.

— Плохо, — пробормотал он, не отрываясь от экрана. — Очень плохо. Его нейронная активность на грани коллапса. Тело истощено до предела. Эта капсула не лечит, она просто поддерживает в нем жизнь, как аппарат искусственного дыхания. Судя по записям, он провел здесь… бог мой, по его субъективному времени, почти десять лет. Прятался, выходил на короткие вылазки за данными, снова ложился в стазис. Каждый выход отнимал у него годы жизни.

— Мы можем ему помочь? — спросил Лука, его голос был тихим и полным сочувствия.

Степан покачал головой.

— Не здесь. В Академии, возможно. Мне нужны мои лаборатории, биопринтеры, нейростимуляторы. Но чтобы перевезти его, нужно стабилизировать его состояние. А для этого… для этого нужно понять, что именно его убивает. Это не просто истощение. Это какой-то ментальный вирус, нейротоксин… что-то, с чем я никогда не сталкивался. Информация заперта в его разуме.

Он откинулся на спинку кресла, потирая виски.

— Есть один вариант. Рискованный. Мы можем использовать интерфейс капсулы, чтобы провести принудительное пробуждение и глубокое сканирование его памяти. Мы получим все данные. Но… это может стать последней каплей. Его мозг может не выдержать такого вторжения. Это может его убить.

В зале повисла тяжелая тишина.

— Нет, — твердо сказал Иван. — Категорически нет. Он и так настрадался. Мы не будем рисковать его жизнью ради информации. Мы найдем другой способ. Заберем его в Академию как есть.

— И сколько он проживет в таком состоянии? Неделю? Две? — раздался холодный, режущий голос Майи. Она стояла чуть в стороне, прислонившись к стене, ее рука лежала на рукояти Обсидианового меча. — Иван, отбрось ты эти сантименты. В его голове могут быть сведения, которые спасут не одну жизнь, а миллиарды. Тактика Предтеч, их уязвимости, координаты их миров. Одна жизнь против миллиардов. Выбор очевиден.

Иван резко обернулся к ней. Его лицо исказила смесь боли и гнева.

— Для тебя, может, и очевиден! Для меня — нет! Мы не они, Майя! Мы не бросаем своих в топку ради «высшей цели»! Мы пришли сюда, чтобы спасти его, а не чтобы выпотрошить его разум и выбросить тело!

— Нет, Иван, не всегда! — Она сделала шаг вперед, и ее глаза сверкнули сталью. — Это война! Настоящая война, а не твои игры в спасителя! В войне приходится жертвовать пешками, чтобы спасти короля. А сейчас на кону не король, а вся доска! Твои эмоции, твоя привязанность — это слабость! Та самая, по которой они и бьют! Ты готов пожертвовать будущим ради прошлого? Готов смотреть, как гибнут наши дети в Академии, потому что побоялся принять тяжелое решение?

Их голоса эхом разносились по гулким залам Цитадели. Степан и Лука молчали, не смея вмешиваться. Столкнулись две философии, две правды, рожденные в огне одной битвы.

— Это не слабость! Это то, что делает нас людьми! — закричал Иван. — Если мы начнем жертвовать друзьями, если переступим эту черту, чем мы будем лучше них? Мы превратимся в таких же бездушных «архитекторов», для которых все — лишь цифры и ресурсы! Я не буду убивать Бориса Петровича. Точка.

— Ты не будешь его убивать. Ты дашь ему шанс умереть как солдат, а не как овощ в банке, — парировала Майя. — Ты дашь его страданиям смысл. А если ты не можешь принять это решение, тогда я приму его за тебя.

Она шагнула к панели управления. Иван преградил ей путь. Они стояли в нескольких сантиметрах друг от друга, и воздух между ними, казалось, трещал от напряжения. Он видел в ее глазах не злобу, а холодную, безжалостную правоту, и это было страшнее всего. Он понимал ее логику. Но принять ее не мог.

— Пожалуйста… — прошептал он, и в его голосе прозвучала мольба. — Не заставляй меня…

Иван медленно отступил. Побежденный. Он уступил не ее аргументам, а той ледяной пропасти, что разверзлась между ними.

Майя молча кивнула Степану. Тот, с тяжелым вздохом, начал вводить команды на терминале.

— Прости, полковник, — пробормотал он.

Индикаторы на капсуле замигали красным. Раздался пронзительный гул. Тело Бориса Карцева в капсуле выгнулось дугой, его лицо исказила немая гримаса боли.

Крышка капсулы откинулась.

Полковник резко сел. Его глаза были широко открыты, но не видели их. Он смотрел сквозь них, в свои собственные кошмары.

— Они идут… — прохрипел он. — Жнецы… Жнецы звезд…

— Полковник! Это я, Иван! — Иван опустился перед ним на колени, осторожно взял его за здоровую руку. — Вы в безопасности. Мы нашли вас.

Борис Петрович медленно перевел на него взгляд. В его глазах плескался ужас.

— Иван?.. Нет… ты иллюзия. Они посылают иллюзии… чтобы сломить…

— Это не иллюзия, друг мой. Посмотрите, вот Степан. А это Лука. Вы не знакомы, но все-таки. Вот Майя. Мы настоящие. Мы пришли за вами.

Он говорил долго, мягко, настойчиво, как говорят с напуганным ребенком. И постепенно, очень медленно, безумие в глазах полковника Карцева начало отступать, сменяясь узнаванием.

— Иван… — прошептал он, и по его щеке скатилась слеза. — Значит… я не сошел с ума…

— Не сошли с ума. Вы выжили. Расскажите нам, что случилось. Что они сделали?

Карцев закрыл глаза, и его тело затрясло.

— Я видел… я видел, как умирает мир.

Его рассказ был рваным, прерывистым, но от этого еще более ужасным. После того, как его затянуло в портал, он оказался в мире под названием Ксилос. Это была процветающая цивилизация, раса мудрых, похожих на деревья существ, чьи города были выращены, а не построены, и чья магия была вплетена в саму жизнь планеты.

— И потом они пришли, — шептал Борис Петрович. — Не было ни объявления войны, ни ультиматума. Просто небо… почернело.

Он описал флот Предтеч. Это были не корабли в привычном понимании, а гигантские, геометрически идеальные конструкции — сферы, кубы, пирамиды, — двигающиеся в абсолютной тишине. Они развернули по всей планете «жнецов» — исполинские машины, похожие на треножники, которые вонзали свои буры в кору планеты.

— Они не уничтожали. Они… высасывали. — Карцев задыхался. — Они забирали все. Магию из воздуха, тепло из ядра планеты, саму жизнь из почвы. Города-деревья высыхали и превращались в труху за считанные часы. Жители Ксилоса пытались сопротивляться. Их магия была сильна, но против «жнецов» она была бессильна. Любое заклинание просто поглощалось ими. Я видел, как их старейшины, мудрецы, которым были тысячи лет, превращались в пыль, пытаясь защитить свои рощи.

Он описывал, как океаны превращались в соляные пустыни, как атмосфера истончалась и улетучивалась в космос. Вся планета за несколько дней превратилась из цветущего сада в серый, безжизненный шар. А корабли Предтеч на орбите просто висели, впитывая собранную энергию, как гигантские пиявки.

— Мне удалось бежать на небольшом истребителе ксилосиан. Я прорвался сквозь их флот и прыгнул вслепую в междумирье. Я летел, пока не кончилось топливо, и уже готовился умереть, когда наткнулся на эту Цитадель. Здесь я спрятался. Изучал их… Эта раса способна собирать «урожай» и без применения флота и машин, но не всегда. В редких случаях им необходима физическая форма, материальное воплощение собственной мощи. От гордыни это или по какой-то другой причине — не знаю, не нашел сведений, но факт остается фактом: когда они воплощены, материальны — есть шанс их уничтожить.

Он с трудом поднял протез и указал на кристалл данных, лежавший рядом.

— Оля… жива. Они забрали ее. Ее разум… он уникален. Она может видеть и запоминать «Эфирные пути» — стабильные маршруты между мирами, которые не видят даже их приборы. Они держат ее в мире-тюрьме. Хотят использовать как живой навигатор для своего флота. Для тотального вторжения.

Его дыхание стало прерывистым.

— И самое страшное… Багрин… он был никем. Санитар. Уборщик. За нами охотится Архитектор. Один из их высших. Для него мы не просто сбой. Мы — ересь. Он фанатик, который считает уничтожение «несовершенных» миров, таких, как наш, своим священным долгом. Он не остановится, пока не сотрет нас…

Полковник Карцев закашлялся, изо рта пошла пена. Он протянул Ивану кристалл.

— Здесь… все, что я узнал… их структура… частоты… возьми…

Иван взял холодный кристалл. В тот же миг глаза Бориса Петровича снова закатились. Его тело обмякло. Степан бросился к мониторам.

— Пульса нет! Мозговая активность угасает!

— Нет! — крикнул Иван, но было поздно.

Разум полковника, сделав последнее, титаническое усилие, окончательно сдался. Он впал в кому, из которой, возможно, уже никогда не выйдет.

Иван стоял на коленях, сжимая в руке кристалл. Он получил то, чего хотела Майя. Информацию. Ценой жизни друга. Он посмотрел на нее. На ее лице не было ни триумфа, ни сожаления. Только холодная, мрачная решимость.

Степан тут же подключил к стазис-капсуле свои приборы, бормоча что-то о каскадном отказе нейронных связей и необходимости стабилизации. Майя молча стояла рядом, ее лицо было непроницаемо, но в том, как она сжимала рукоять меча, читалась холодная, сдерживаемая ярость.

Иван чувствовал себя оглушенным. Информация, выплеснутая на них Карцевым, была подобна ледяному душу. Ольга Андреевна жива, но в плену. Багрин — лишь пешка. Новый враг, Архитектор, был не просто хищником, а фанатиком, идеологом вселенской чистки. Надежда и отчаяние сплелись в такой тугой узел, что было трудно дышать. Он обвел взглядом друзей, ища в их лицах поддержки, точку опоры в этом вихре ужаса. Степан был полностью поглощен своими приборами. Майя была в своей ледяной броне. И только сейчас, в оглушающей тишине медицинского отсека, Иван заметил, что кого-то не хватает.

Луки не было.

Он исчез так же тихо, как и всегда появлялся, но сейчас его отсутствие ощущалось как тревожный вакуум.

— Следите за ним, — коротко бросил Иван Степану, кивнув на Карцева. — Я найду Луку.

Майя подняла на него вопросительный взгляд, но ничего не сказала. Она понимала. Сейчас им нужно было держаться вместе.

Иван бросился на поиски, его шаги гулко отдавались в бесконечных коридорах Цитадели. Он миновал зал с голографическими картами галактик, похожими на призрачные россыпи бриллиантов. Пробежал через библиотеку, где кристаллы знаний тихо гудели, храня мудрость миллиардов лет. Тревога нарастала. Он звал его по имени, но ответом было лишь эхо.

Он нашел его в одном из залов.

Это было огромное, круглое помещение, стены которого были покрыты не письменами, а барельефами, вырезанными из живого, переливающегося камня. Каждая секция изображала сцену из жизни какого-то мира. Вот рогатые воины сходились в яростной битве под сенью двух солнц. Вот крылатые существа праздновали свадьбу, обмениваясь светящимися сферами. Вот подводный город погружался в скорбь, провожая в последний путь своего правителя. Войны и мир, любовь и ненависть, рождение и смерть — вся палитра бытия была запечатлена здесь с бесстрастной, почти божественной детализацией.

А в центре зала, на постаменте из черного обсидиана, возвышалась исполинская статуя Наблюдателя. Существо, высеченное из серого камня, было лишено индивидуальных черт. Гладкое лицо, длинные, сложенные на коленях руки, спокойная поза. Оно было воплощением отстраненности и беспристрастности.

Лука стоял у подножия статуи, задрав голову, и смотрел на ее каменное, безразличное лицо.

— Лука, — позвал Иван, подходя ближе. — Мы должны возвращаться. Борису Петровичу нужна помощь.

Лука не обернулся. Его голос был тихим, наполненным странной, незнакомой Ивану горечью.

— Ты видишь их? — Он указал на стены. — Я помню почти все эти истории. Я наблюдал за ними. Тысячи лет. Мои наставники учили нас, что мы лишь глаза вселенной. Мы не должны вмешиваться. Не должны чувствовать. Просто смотреть. Фиксировать. Сохранять знание для вечности. Но это было так… тяжело, Иван.

Он медленно повернулся, и в его изумрудных глазах плескалась боль тысячелетий.

— Быть бесстрастным. Видеть, как ребенок падает в пропасть, и не протянуть руку. Видеть, как тиран сжигает город, и не остановить его. Видеть, как целая цивилизация гибнет от эпидемии, имея в руках лекарство. Все ради высшего принципа невмешательства. Ради чистоты исторического процесса. Это было пыткой.

Иван молча слушал, понимая, что сейчас происходит нечто важное. Лука сбрасывал с себя оковы, которые носил целую вечность.

— Однажды я не выдержал, — продолжал Лука, его взгляд снова устремился на барельефы. Он указал на одну из сцен. Она была до боли знакома Ивану. Обычный земной город. Обычный молодой человек. — Я наблюдал за одним миром. За одним мужчиной. Он потерял единственного близкого человека — своего деда. Он был разбит, одинок и полон боли. И по законам вероятности, по нитям судьбы, он должен был в тот же день нелепо погибнуть. Максимально нелепо. Бессмысленная, случайная смерть. Конец одной из миллиардов историй.

Лука замолчал, его кулаки сжались.

— Я смотрел на него. И я видел не просто статистическую единицу. Я видел… потенциал. Ярость. Жажду справедливости. Искру, которая могла разжечь пожар. И я сделал то, чего не должен был. Я вмешался. На одно мгновение я коснулся ткани реальности, сместил вероятность, подтолкнул его… в другой мир. В мир, где его ждала магия. В мир, где он мог стать не жертвой, а героем. Спасителем.

Иван замер. Холод пробежал по его спине. Он смотрел на барельеф, на фигуру, и видел себя. Тот самый день. Дождь будто снова лил на него, не жалея воды.

— Лука… — прошептал он, его голос дрогнул. — Ты… ты говоришь… обо мне?

Лука медленно кивнул, и на его лице впервые за долгое время появилась слабая, печальная улыбка.

— Я спас тебя, Иван Кузнецов. И за это меня изгнали. Стерли мою память и выбросили, как сломанный инструмент. Мои братья сочли это преступлением. Актом эгоизма. Они не понимали.