Книга об изобретательности и искусстве игры в шахматы

Предисловие к русскому изданию

Дорогой читатель!

Перед вами третий том серии «Шахматные памятники» — русское издание книги Руя Лопеса де Сегуры, напечатанной в Алькала-де-Энарес в 1561 году. Вслед за трудами Лусены и Дамиано мы обращаемся к сочинению, в котором шахматная мысль XVI столетия обретает особую обстоятельность и полемическую остроту. Лопес объясняет, сравнивает, спорит с предшественниками и ищет основания для каждого суждения.

Для него шахматная доска — ещё и образ устроенного общества. Короли и королевы, судьи и рыцари, ремесленники, земледельцы и городская стража занимают на ней свои места. Рассуждения о фигурах соседствуют с преданиями о происхождении игры, нравственными наставлениями и подробными разборами ходов. Эти страницы позволяют увидеть, как тесно шахматы были связаны с представлениями своего времени о долге, власти, труде и человеческом характере.

Сегодня некоторые объяснения Лопеса могут показаться наивными, а варианты — несовершенными. Но тем интереснее следить за его мыслью: замечать точные наблюдения, встречать смелые догадки и видеть, как автор приходит к выводам, которые позднейшие поколения будут уточнять и пересматривать. Мы предлагаем читать эту книгу с вниманием к её эпохе и с удовольствием от встречи с живым, увлечённым собеседником.

В русском издании мы стремились сохранить содержание, последовательность изложения и наставительный голос автора. Современная шахматная нотация и диаграммы помогают следить за старинными описаниями ходов. Особые правила XVI века и неоднозначные места объясняются отдельно; редакционные замечания отделены от текста Лопеса. Гравюры воссоздают образы, о которых он рассказывает, а портреты представляют собой художественные реконструкции.

Автор идеи русского издания, составитель и редактор — Александр Сергеевич Власов. Издание подготовлено с использованием инструментов искусственного интеллекта; при подготовке перевода проводилась сверка с изображениями страниц испанского оригинала 1561 года.

Желаем вам вдумчивого чтения и радости открытий — за доской и за страницами этой книги.

Титульный лист издания 1561 года

Книга об изобретательности и искусстве игры в шахматы, весьма полезная и благотворная как для желающих впервые научиться этой игре, так и для тех, кто уже умеет играть.

Вновь составлена Руем Лопесом де Сегура, священнослужителем и жителем города Сафры. Посвящена достославному сеньору дону Гарсии де Толедо, воспитателю и главному распорядителю двора светлейшего принца дона Карлоса, нашего господина.

В Алькала, в типографии Андреса де Ангуло. 1561. С привилегией.

Цена установлена в пять бланок за печатный лист.

Королевская привилегия

Поскольку от вас, Руй Лопес, священник, житель города Сафры, нам было представлено, что вы составили книгу под названием «Свободное изобретение шахматной игры», приложив к ней много искусства и труда, и ввиду этого просили нас дать вам дозволение и право, чтобы в течение срока, который будет угоден нашей милости и воле, никто другой, под страхом строгих наказаний, не мог ни печатать, ни продавать её, ни привозить отпечатанной из чужих краёв, кроме вас, названного Руя Лопеса, или лица, которому вы на то дадите полномочие, либо чтобы мы распорядились об этом, как будет угодно нашей милости; и поскольку всё это было рассмотрено членами нашего Совета, а в отношении названной книги исполнена проверка, предписанная недавно изданной нами прагматикой, — было постановлено выдать настоящую нашу грамоту по указанному делу, что мы признали за благо.

Настоящей грамотой даю вам дозволение и право, чтобы вы и лицо, имеющее от вас полномочие, могли печатать названную выше книгу, а также в течение ближайших десяти лет, считая со дня выдачи этой нашей грамоты, печатать и продавать её. Повелеваю и запрещаю всякому лицу в течение указанных десяти лет без вашего дозволения печатать или продавать её под страхом утраты всех отпечатанных им экземпляров и, сверх того, штрафа в десять тысяч мараведи в пользу нашей казны; с тем условием, чтобы вы продавали каждый печатный лист названного издания по пять бланок и не дороже.

И повелеваю членам моего Совета, председателям и судьям моих аудиенсий, алькальдам и альгвасилам моего дома и двора и канцелярий, а также всем коррехидорам, ассистентам, губернаторам, алькальдам, прочим судьям и должностным лицам всех городов, местечек и селений наших королевств и владений, каждому из них — как занимающим должности ныне, так и тем, кто будет занимать их впредь, — соблюдать и исполнять в отношении вас эту мою грамоту и милость, которую мы вам оказываем, и следить за её соблюдением и исполнением; не поступать и не дозволять поступать каким-либо образом против её содержания и формы, под страхом нашей немилости и штрафа в двадцать тысяч мараведи в пользу моей казны.

Дано в Аранхуэсе в последний день месяца февраля тысяча пятьсот шестьдесят первого года.

Я, Король. По повелению Его Величества — Хуан Васкес.

Привилегия воспроизведена как исторический документ издания 1561 года. Бланка и мараведи — денежные единицы, названные в оригинале; установленная цена относится к печатному листу. Сокращённое название книги в привилегии отличается от заглавия на титульном листе.

Посвятительное послание

Уже давно, сиятельный сеньор, некоторые настойчиво просили меня написать что-нибудь о шахматной игре, чем они могли бы воспользоваться, чтобы хоть в некоторой мере научиться этой столь тонкой игре. Я, однако, не делал этого, да и душа моя не склонялась к такому труду до нынешнего времени, когда многое побудило меня взяться за него. Во-первых, упорные просьбы друзей, которым следует отказывать лишь в немногом, особенно когда они просят справедливого и добродетельного. Во-вторых, нынешнее время показалось мне более подходящим, нежели прежнее: я видел, что весьма многие знатные сеньоры и люди высокого положения предавались этому превосходному роду удовольствия. Третьей же и главной причиной было то, что светлейший принц дон Карлос, чью жизнь да благоволит Господь Бог наш счастливо продлить на многие годы, находил, по-видимому, удовольствие в знакомстве с этой игрой и в наблюдении за нею.

И потому к тому, чего прежде я не хотел делать, хотя меня о том весьма просили, теперь легко побудили названные причины. Я постарался составить эту небольшую книгу, посредством которой ничего не знающие могли бы научиться, если пожелают посвятить себя игре, а уже кое-что знающие — извлечь пользу и стать в ней более сведущими.

Ибо, как говорит Туллий во второй книге «Тускуланских бесед»: «Ut ager quamvis fertilis sine cultura fructuosus esse non potest, sic sine doctrina animus». То есть как поле, хотя бы и плодородное, без возделывания не может приносить плодов, так и душа — без учения. И он же в первой книге «Об ораторе»: «Non ignoro et quae bona sunt, fieri meliora posse doctrina». «Мне не безызвестно, — говорит он, — что хорошее может стать ещё лучше благодаря учению». Поэтому и Исидор во второй книге «Солилоквиев», в главе 41, говорит: «Excellentior fit natura doctrina». Природа человека, говорит он, становится лучше и совершеннее благодаря учению.

Если же кто скажет, что этой игре нельзя научить из-за разнообразия её ходов и что нет пользы показывать одни ходы, когда другой игрок делает иные, то отвечаю: после того как желающий изучить это искусство поупражняется в способах игры, описанных и преподанных здесь, его противник тем скорее будет разбит, если не прибегнет к указанным здесь защитам или к лучшим, если сумеет их найти.

Кроме того, если кому-нибудь покажется, что в этой книге я сказал не всё, что можно было сказать, он не должен ни удивляться тому, ни винить меня, если только не найдёт какой-либо явной ошибки. Да и в таком случае следует отнестись ко мне снисходительно: в пространных трудах люди не могут быть столь же осмотрительны, как в кратких.

Как говорит закон Кодекса в разделе «De veteri iure enucleando», закон первый, параграф «Omnibus auctoribus»: «Potest unius forsitan et deterioris sententia et multos et maiores in aliqua parte superare». То есть суждение одного, хотя бы и менее значительного человека, может в чём-нибудь превзойти суждения многих и более великих. Но за это его не следует считать мудрецом, а других — порицать за то, что в их трудах обнаружился какой-нибудь недостаток.

Ибо, как говорит Гораций в «Поэтическом искусстве»: «Quandoque bonus dormitat Homerus. Verum operi longo fas est obrepere somnum». И добрый Гомер, говорит он, порою дремлет; и в долгом труде, поистине, позволительно порой задремать. Ведь Туллий в первой книге «Об ораторе» говорит: «Non est omnino ars ulla, in qua omnia, quae illa arte effici possunt, a doctore tradantur». Нет такого искусства, в котором учитель мог бы показать всё, что можно сделать посредством этого искусства.

И как говорит Присциан в предисловии: «Nihil ex omni parte perfectum in humanis inventionibus esse posse credo». «Не думаю, — говорит он, — чтобы среди человеческих изобретений могло быть что-нибудь совершенное во всех отношениях». Кассиодор в одиннадцатой книге своих посланий, в главе 2: «Unus satiare non valet omnium vota». Один человек, говорит он, не может удовлетворить всех. Потому и закон Кодекса в разделе «De veteri iure enucleando», закон второй, параграф «Si quid autem», говорит: «Omnium habere memoriam, et penitus in nullo peccare, divinitatis potius quam humanitatis est». Помнить всё и ни в чём не ошибаться — свойство скорее божественное, нежели человеческое.

Но при всём этом никто не может укрыться от завистников. Как говорит Валерий Максим в четвёртой книге, в разделе «De amore et dilectione»: «Nulla tam modesta felicitas est, quae malignantis dentes vitare possit». Нет, говорит он, столь скромного счастья, которое могло бы избежать зубов злобы. И Квинтилиан в двенадцатой из «Декламаций»: «Quo non penetras, improbe livor? Quidve scabrae malignitati clausum est?» Куда не проникаешь ты, бесчестная зависть? Что закрыто от этой грубой злобы? Ибо, как говорит Матвей Вандомский в «Поэтике», во второй и последней части, в главе 4: «Fascinat invidiae spiritus omne bonum». То есть дух зависти сглазом поражает всякое благо.

Поэтому сочиняющие какие-либо труды обыкновенно посвящают их мужам, чья власть может защитить их от завистливых хулителей. Если другие по этой и по иным причинам имеют такой обычай, то я, сиятельный сеньор, с ещё большим основанием должен следовать ему по многим причинам. Одна — моя обязанность за милости, полученные от Вашего Сиятельства; другая — давняя связь воспитания и службы; третья же и главная — то, что Ваше Сиятельство не только одарены столь высоким происхождением и столь благородной натурой, соединённой со многими исключительными добродетелями, как всем известно, но к тому же столь мудры.

Поэтому под Вашим покровительством я уверен, что более других буду защищён от злобных и завистливых зубов. Ибо тень Вашего Сиятельства будет для этих ядовитых змей тенью тиса, а для меня — баккаром. Потому прошу Ваше Сиятельство принять от меня, давнего слуги и домочадца, этот малый дар, помня, что великим и превосходным душам свойственно, как говаривал Ксеркс Долгорукий, смотреть не на то, велики или малы подносимые вещи, но на душу того, кто их подносит.

Туллием автор называет Марка Туллия Цицерона. В заключении сохранено авторское имя «Ксеркс Долгорукий» (Xerxes Longimano); прозвище Долгорукий относится к Артаксерксу I, сыну Ксеркса (Плутарх, «Артаксеркс», 1.1), поэтому имя и прозвище у Лопеса не совпадают с этой античной атрибуцией. Сходная мысль о ценности расположения дарителя, а не величины дара, приведена Плутархом во вступлении к «Изречениям царей и полководцев» под именем Артаксеркса. Это параллель, а не доказательство непосредственного источника Лопеса. Слова о тисе и баккаре передают растительный образ оригинала: покровительство губительно для хулителей и благотворно для автора. Баккар (bacar) сохранён как историческое название растения. Литературная параллель — Вергилий, «Буколики», VII, 27–28: венок из баккара должен защитить поэта от злого языка. Она поясняет образ защиты от хулителей, но не доказывает прямого заимствования у Вергилия и не даёт основания заменять старинное название современным ботаническим видом.

Ссылки на книги и главы сохранены в форме, приведённой Руем Лопесом. Они отражают использованную им традицию цитирования, а не унифицированные ссылки на современные издания. Латинские цитаты оставлены рядом с переводом авторского испанского объяснения. В написании развёрнуты типографские сокращения и упорядочены u/v.

Книга первая

Глава I. О том, что шахматы — игра, основанная на знании, и математическое изобретение

То, что шахматы — игра, основанная на знании, и математическое изобретение, явствует из многого. Во-первых, они основаны на двух свободных искусствах, а именно на геометрии и арифметике. Ведь очевидно, что игра устроена на плоской квадратной поверхности и доведена до полноты числом восемь, которое есть число полное, как известно всякому сколько-нибудь сведущему. Умноженное само на себя, оно даёт произведение и число шестьдесят четыре. Итак, если вообразить плоскую квадратную поверхность, наметить на ней восемь равных рядов по длине и ширине и в каждом из этих рядов поместить восемь мест, или полей, во всём равных друг другу, получится плоская квадратная фигура с шестьюдесятью четырьмя полями. Таким образом, ясно, что её основание составляют два числа — четыре и восемь, о значении которых многое говорит Макробий в первой книге «О сне Сципиона».

Диаграмма 1. Восемь рядов по восемь полей: 64 поля. Пояснение редакции к описанию доски; координаты добавлены для удобства читателя.

Во-вторых, будучи математическим изобретением, это всецело игра знания, в которой нет ничего от случая: всё в ней основано на доказательстве. Ибо, согласно Аристотелю в первой книге «Большой этики», в главе 27: «Scientia est eorum, quae sunt cum demonstratione». То есть знание относится к тому, что допускает доказательство. Вся игра основана на наглядном доказательстве, ибо, как говорит Макробий в первой книге «О сне Сципиона»: «Facilior ad intelligendum per oculos via est, quam per sermonem». Это значит, что путь наглядного показа легче для понимания, чем объяснение словами.

В-третьих, чтобы хорошо и в совершенстве овладеть этим искусством, требуется всё то же, что и для других свободных искусств, и даже в более тесном соединении: дарование, память, сила воображения, упражнение и любовь к делу. Хотя многие играют, не соединяя в себе всех этих качеств или не обладая ими хотя бы во время учения, таких людей нельзя по праву назвать искусными в этой игре. Здесь будет то же, что и в прочих искусствах: учёных по имени гораздо больше, чем учёных на деле. Без дарования, как и без памяти, трудно стать сведущим; а кто не видит, что сила воображения необходима, чтобы представлять себе многие замыслы и с помощью ума доводить их до достоверности и совершенства? Чем больше или меньше человек обладает этими качествами, тем более или менее сведущим он сможет стать.

Ибо, как говорит Гуго Сен-Викторский в третьей книге, в главе 4: «Principium a magistro, sed perfectio ab ingenio et exercitatione esse debet». Начало, говорит он, даёт учитель, но совершенство достигается дарованием и упражнением. Потому и Саллюстий говорит: «Ubi intenderis ingenium, valet». То есть ум многое может в том, к чему мы его направляем и к чему питаем склонность.

Память необходима в этой игре, чтобы, как я сказал, удерживать всё, во что мы проникнем силой воображения, и представлять это уму для отделки и совершенствования. Кроме того, в эту игру играют, не глядя на доску, и тут память совершенно необходима. Ибо, как говорит Туллий во второй книге «О природе богов»: «Nihil est difficilius, quam a consuetudine oculorum aciem mentis abducere». То есть нет ничего труднее, чем отвлечь остроту ума от привычки видеть глазами. И он же в третьей книге, в главе 4 «Новой риторики»: «Memoria est firma animi rerum et verborum dispositionis perceptio». То есть память — твёрдое восприятие душой расположения вещей и слов.

Насколько упражнение необходимо во всех искусствах, думаю, мало кому неизвестно. Ибо, как говорит Вегеций во второй книге «О военном деле», в разделе 24: «Praesertim cum sit antiqua prudensque sententia, omnes artes in meditatione consistere». То есть в особенности потому, что древнее и мудрое изречение гласит: все искусства держатся на упражнении. Туллий в третьей книге «Новой риторики», в главе 12: «Exercitiis disciplina comparatur». Знание приобретается упражнениями. Он же в главе 13: «In omni disciplina infirma est artis perceptio sine assiduitate exercitationis». То есть в любом учении знание искусства мало помогает без постоянного упражнения.

Поэтому Квинтилиан в первой книге «Наставлений» говорит: «Plus confert exercitatio citra artem, quam ars citra exercitationem». Упражнение без знания искусства полезнее, чем знание искусства без упражнения. Боэций в первой книге «О школьном учении»: «Sine usu scientia parum proderit: usus autem sine scientia multum». Без практики знание мало может, а практика и без знания может многое. Но для большего совершенства следует соединять её с подражанием сведущим людям, то есть упражняться как можно больше с теми, кто искусен в этом деле.

Ибо, как говорит Гальфрид в «Поэтике», в главе 98: «Rem tria perficiunt: ars, cuius lege regaris; usus, quem serves; meliores, quos imiteris. Ars certos, usus promptos, imitatio reddit artifices aptos: tria concurrentia summos». То есть три вещи совершенствуют всякое дело: искусство, правилами которого ты руководствуешься; практика, которой придерживаешься; сведущие люди, которым подражаешь. Искусство даёт уверенность, практика — проворство, подражание делает мастеров умелыми, а все три вместе — превосходными. Многое ещё мог бы я привести, но оставлю это, чтобы не быть излишне пространным там, где того можно избежать.

Любовь к делу весьма необходима для достижения чего бы то ни было, особенно трудного. Благодаря ей человек прилагает заботу, и забота становится лёгкой, а прилежная забота всё доводит до конца. Ибо, как говорит Сенека в седьмой книге посланий, в главе 1: «Nihil est, quod non expugnet pertinax opera, et intenta ac diligens cura». Нет ничего, говорит он, чего не добились бы упорный труд и сосредоточенная, прилежная забота.

Теренций в «Самоистязателе», в главе 17: «Nulla est tam facilis res, quin difficilis fiet, quam invitus facias». Нет столь лёгкого дела, которое не стало бы трудным, если делать его против воли. Поэтому Сенека в «Посланиях к Луцилию», в седьмой книге, в главе 8, говорит: «Da operam, ne quid unquam invitus facias». Старайся, говорит он, никогда ничего не делать против воли. Ибо он же в сочинении «О спокойствии души» говорит: «Male respondent coacta ingenia». То есть умы, принуждённые делать то, что им не по душе, плохо справляются с делом.

Потому и Боэций в четвёртой книге «Утешения», в главе 3, говорит: «Duo sunt, quibus humanorum actuum constat effectus. Voluntas scilicet et potestas. Quorum si alterum desit, nihil est, quod explicari queat». То есть успех человеческих действий определяется двумя вещами: желанием и возможностью; если недостаёт одной из них, ничего нельзя осуществить. Из сказанного ясно, что все названные качества необходимы для овладения этим искусством. Тем самым доказано, что эта игра есть знание и свободное изобретение. Я мог бы привести ещё многое в подтверждение, но ради краткости оставлю это.

Отмечу лишь ещё одно: латинское calculare означает вести или производить счёт, а calculus — камешек, которым счётчики пользовались для этой цели. Отсюда латиняне, желая посредством переноса показать, что шахматы — игра расчёта, называли фигуры calculi, как явствует из слов Овидия: «Sive latrocinii sub imagine calculus ibit, fac pereat vitreo miles ab hoste tuus». И Марциал во второй книге своих двустиший: «Calculus hic gemino discolor hoste perit». Есть и многие другие свидетельства, которые ради краткости я опускаю.

──────── Примечания редакции

Авторское «число полное» (numero pleno) передано без подмены современным термином «совершенное число». Рассуждение о числах четыре и восемь принадлежит самому Лопесу.

В конце главы Лопес относит латинские слова о настольных играх к шахматам. Это его толкование, сохранённое в переводе. Для двух последних цитат, не снабжённых авторским испанским пояснением, редакция даёт буквальный смысл: Овидий — «Если камешек движется под видом разбойничьей игры, пусть твой воин погибнет от стеклянного врага»; Марциал — «Здесь камешек другого цвета гибнет от двух врагов». Отождествление античных игр с шахматами не следует принимать за установленный этим переводом факт.

Применены два исправления из авторского списка опечаток: «сила воображения» на обороте первого листа и ссылка на Вегеция на обороте второго листа. В последнем месте раздел 23 исправлен на 24, а начало цитаты и её испанского объяснения дополнены словами «в особенности потому, что…», как требует Лопес. Латинский порядок слов в исправленном начале сохранён по его указанию. Названия, атрибуции и нумерация остальных ссылок переданы по изданию 1561 года. Они отражают историческую традицию цитирования; их нельзя безоговорочно переносить в современные издания. Установленные соответствия и существенные различия указаны в следующих примечаниях.

«Новая риторика», цитируемая под именем Туллия, — «Риторика к Гереннию», традиционно приписывавшаяся Цицерону (Псевдо-Цицерон). Определение памяти находится в I, 2, 3; два высказывания об упражнении соответствуют III, 22, 36 и III, 24, 40. Формулировка exercitiis disciplina comparatur отличается от exitus disciplina conparantur в сопоставленном тексте; вариант Лопеса засвидетельствован также в «Compendium moralium notabilium», III, 4, рубрика 6. Цитата об отвлечении ума от привычного зрительного опыта находится у Цицерона в «О природе богов», II, 45. Высказывание Макробия о наглядности соответствует «Комментарию на Сон Сципиона», I, 21, 3, однако у Лопеса оно дано в переработанной форме, также известной указанному сборнику. Авторские формулировки и исторические ссылки в переводе сохранены.

Изречение о начале учения и достижении совершенства приведено под именем Гуго Сен-Викторского и в «Compendium moralium notabilium», III, 3, рубрика 7. Редакторы цифрового сборника сопоставляют его с «Началами философии» Псевдо-Беды, книга I (Patrologia Latina, т. 90, стб. 1134A); в этом тексте окончание говорит о даровании и занятиях. Это параллель, а не доказательство непосредственного источника Лопеса. Гауфрид — Гальфрид Винсальвский (Geoffrey of Vinsauf); стихи об искусстве, практике и подражании находятся в его «Новой поэтике», строки 1709–1712.

────────