Четвертый коготь дракона

Пролог

Сначала была тьма, и ничего, кроме тьмы.

– Да будет свет! – произнес надтреснутый мужской голос, и сей же час вспыхнул огонь, озарив свод и стены герметичного подвального помещения без окон и с единственной дверью.

Через эту дверь только что вошли двое: старик с длинными серебристыми волосами, которые сплетались с такими же серебристыми усами и бородой, делавшей его похожим на джинна из восточных сказаний, и молодая девушка высокого роста, с белокурыми локонами. На старике были матерчатые нарукавники и кожаный фартук, на девушке – темное платье с белым передником и черная косынка – типичный наряд монастырских сестер милосердия. В руке старик держал прозрачную банку со встроенным в нее стеклянным сосудом без дна. Цинковая пластина внутри сосуда омывалась маслянистой жидкостью, а над банкой ровно горело яркое желтое пламя.

– Что это, отец? – спросила девушка с живым интересом. – Я никогда не видела таких приборов.

– Это водородное огниво, – ответил старик. – Германское изобретение… Цинк взаимодействует с серной кислотой и выделяет водород, который воспламеняется, если открыть вот этот клапан. Там, на полке, еще один такой же светильник. Отвинти крышку и заправь его кислотой. Видишь бутыль у стены? Только осторожно: если кислота попадет на кожу, она сожжет тебя…

Девушка огляделась и увидела стоявшие в ряд три вместительные бутыли. Поднатужившись, приподняла одну, налила немного содержимого в горелку. Старик завинтил крышку, открыл выпускной клапан. Лепесток пламени выпорхнул из горлышка банки.

– У меня есть восковые свечи, но они – скорее дань традиции, атрибут прошлого. Мне скоро семьдесят, однако я стараюсь поспевать за прогрессом…

Старик пристроил обе лампы на столе, и огонь осветил все углы таинственного закутка, напоминавшего алхимическую лабораторию. Повсюду расставлены были емкости из стекла, металла и других материалов: колбы, реторты, бутыли, алембики. Некоторые из них снабжались цедильными конусами, вставленными в воронки и удерживающими фильтровальное сукно. В кюленевом горшке – толстостенной посудине с короткой узкой шейкой – плескался фиолетовый раствор. Тут же притулилась бронзовая ступка с тончайшим порошком, а подле нее – волосяное сито. Мерная рюмка с делениями, термометр, гигрометр, пирометр, ареометр… Справа от двери – потемневшая от реактивов ванна, слева – металлический бак с краником. Удивительно было, как все это удалось поместить в такой тесноте.

– Ты похож на древнего мага, – промолвила девушка благоговейно, – а это – твоя колдовская пещера…

– Счастье, что мне удалось наткнуться на эту камеру. Здесь мне никто не мешает, я могу заниматься своим делом…

– Как ты ее нашел?

– Случайно. Когда-то в ней, по всей видимости, держали особо опасных узников. Полная звуконепроницаемость, изоляция от внешнего мира. Как попасть сюда, знали только избранные, которых уже не осталось в живых. И вот я открыл это подземелье для себя… Теперь и ты знаешь, где оно находится. Поклянись, что будешь держать язык за зубами!

– Клянусь, отец!

– Хорошо… Сейчас я покажу тебе результат моих трудов. Отойди подальше.

Девушка попятилась, вжалась в угол. Атмосфера лаборатории внушала невольный трепет. Старик натянул плотные нитяные рукавицы, надел на седую голову колпак в виде птичьей головы, наподобие тех, что носили средневековые доктора во время чумных эпидемий, приоткрыл «клюв», бросил туда несколько желтых гранул.

– Это вещество, способное нейтрализовать любой токсин, – прогудел он из-под маски.

Затем со всеми предосторожностями извлек из деревянного сундучка, стоявшего под столом и разделенного на квадратные ячейки, узкую пробирку, заполненную чем-то белесым. Полюбовался ею на свет.

– Это она? – с придыханием спросила девушка.

– Она самая, – кивнул старец. – Смерть. Беспощадная и мучительная. Не смотри, что объем этой пробирки ничтожно мал. В ней сидит демон, способный погубить целые народы…

В своем остроклювом шлеме он был похож на грозное древнеегипетское божество, и слова изрекал страшные, наполнявшие сердце ледяным холодом. Плечи девушки под темным платьем заметно подрагивали.

– И ты собираешься выпустить этого демона на волю? – вопросила она полушепотом, не спуская глаз с пробирки.

– Это будет крайнее средство. Я не прибегну к нему до тех пор, пока не иссякнет надежда решить вопрос малой кровью… Все зависит от тебя. Я верю в твои способности, в твою хитрость и ловкость…

– Я не подведу, – пообещала девушка неожиданно окрепшим голосом. – Особенно теперь, когда я узнала, какое чудовищное зло ты держишь в этом стеклянном сосуде…

Новые нотки в ее тоне заставили старика встрепенуться. Его рука с наполовину утонувшей в рукавице пробиркой застыла в воздухе. А девушка отделилась от стены, вынула из-под передника капсюльный бундельревольвер, в просторечии именуемый перечницей, и направила его дуло прямо в клювастую морду.

– Что за выходки, Марта? – спросил опешивший старец. – Спрячь оружие! Вокруг – емкости с химическими веществами. Если ты повредишь хоть одну из них…

– Не беспокойся, я стреляю метко. – Девушка нажала на спуск и сшибла пулей пустую колбу со стола. – Убедился?

– Что ты делаешь! – испугался старик. – Нас услышат…

– Ты говорил, что здесь идеальная звуконепроницаемость… А теперь подойди сюда и брось пробирку в ванну.

– Я не стану этого делать!

– Станешь. Иначе следующая пуля достанется тебе.

Старик на негнущихся ногах подошел к ванне. Девушка посторонилась. Она двигалась, как рысь на мягких лапах, и при этом держала старика цепким взглядом, а револьвер в полусогнутой руке сидел как влитой.

– Бросай!

Старик, помедлив, разжал пальцы, пробирка брякнулась о дно ванны. Стекло разбилось, мутная субстанция растеклась лужицей.

– Теперь бери бутыль, – скомандовала девушка. – Лей в ванну кислоту.

Старик повиновался. Кряхтя, приподнял тяжелую бутыль, положил боком на край ванны, опорожнил. Кислота покрыла осколки, смешалась с содержимым пробирки.

Поведение девушки сразу переменилось.

– Демона нет! – сказала она буднично, почти весело. – Он стерт с лица земли.

– Мне ничего не стоит создать нового. Процесс освоен, дело за малым…

– Ты больше ничего не создашь. Когда на одной чаше весов – жизнь отдельного человека, а на другой – тысячи… как ты думаешь, что я выберу?

– Кто ты? – просипел старик. – Кому ты служишь?

– Я служу закону и порядку. Мог бы и сам догадаться.

– Значит, тебя нарочно подослали ко мне? Я был слеп… Верил, что ты предана мне всей душой… ты была для меня как родная дочь!

– Я хотела, чтобы все было именно так. Иначе мне не удалось бы войти к тебе в доверие и попасть в твое святилище. Но комедия окончена, пора опускать занавес.

Старик отступил к двери, протянул руку к рычагу, которым отпирался замок.

– Отойди в сторону! – приказала амазонка и качнула револьвером.

На это он и рассчитывал. Сдвинулся влево, за спиной оказался бак. Рука, заведенная назад, нащупала сквозь рукавицу краник. Рукавица мешала, но снять ее означало привлечь лишнее внимание.

– Пирос найдет тебя! – заявил старый ученый. – Если ты меня застрелишь, он найдет тебя где угодно…

Девушка засмеялась, точно он сморозил несусветную глупость.

– Твоему выродку ни за что до меня не добраться! Моего настоящего имени он не знает. Послезавтра я буду уже в Вене, а потом… надо подумать, куда отправиться потом. Награда за выполнение миссии будет щедрой, я смогу ни в чем себе не отказывать…

Старику наконец-то удалось уцепить скользкий краник.

Плавный поворот муфты на сто восемьдесят градусов. Еле слышное шипение.

Старик заговорил громче:

– Думаешь, вы одни такие умные? В Вене у нас тоже есть свои люди. Они нанесут ответный удар, как только получат приказ…

Она подступила вплотную, уперла ствол револьвера ему в подклювье.

– Кто они? Ты знаешь их имена? Назови!

– А что мне за это будет? Ты все равно меня убьешь…

Поторговаться, потянуть время! Всего-то и надо – выгадать три-четыре минуты.

Амазонка насупилась, косынка съехала ей на брови.

– Я не уполномочена решать твою судьбу. Но сегодня я могу сохранить тебе жизнь. Передам в центр, что ты располагаешь важными сведениями. Остальное решат там.

Старик закапризничал:

– Они вытянут из меня все, что я знаю, а потом прикончат!

– У тебя есть шанс выкрутиться. Империя нуждается в талантливых ученых…

Голос девушки прервался, она закашлялась. Глаза у нее раскрывались все шире, дыхание учащалось.

– Что со мной? – пробормотала она, словно в бреду. – Почему все плывет?.. Мне не хватает воздуха!

Старик скользнул вбок, револьвер смотрел теперь в стену над баком. Лицо девушки исказилось.

– Это твои проделки? – Ее повело, она едва устояла. – Я тебя пристрелю…

Револьвер плясал в ее руке. Старик без труда выдернул его, толкнул девушку к ванне.

– Нет! – простонала она, задыхаясь. – Я не…

Она прижала обе руки к пышной груди и обмякла на полу возле ванны. Еще через минуту все было кончено.

Старик поскорее закрутил краник на баке, приподнял труп, перекинул его через край ванны. Вылил на тело погибшей амазонки кислоту из всех имевшихся в подземелье бутылей. В горле першило, замкнутое пространство было перенасыщено ядовитыми парами, не спасала даже защитная маска с сильнодействующим антитоксином. Надо было срочно уходить.

Старик погасил обе водородные горелки, бросил скорбный взгляд на труп, залитый кислотой и постепенно покрывающийся черными разводами, осенил себя крестным знамением, торопливо вышел из лаборатории и закрыл тяжелую дверь.

Глава первая

Тихий омут

Дым и копоть. – Шесть пассажиров. – Разговорчивый сосед. – Ода техническому прогрессу. – Островок спокойствия в мире хаоса. – Нахальный юнец. – Максимов ввязывается в международный конфликт. – Killwangen. – Воспитательная беседа. – Под прицелом. – По ком звонит колокольчик. – Гонка на шарабане. – Короткая дорога. – Вредное свойство буковых деревьев. – Как на Диком Западе! – «Смуглянка Бесс». – Первые и вторые. – Гремучая ртуть. – Двенадцать трупов в одном вагоне.

Маленький смешной паровозик, похожий на слегка скособоченный самовар, который зачем-то водрузили на подставку с четырьмя колесами, тащил за собой состав из пяти вагонов – четырех пассажирских и одного почтового. На вагонных крышах громоздились тюки и чемоданы с багажом. Косматый шлейф дыма, вырывавшийся из паровозной трубы, обволакивал их смрадным облаком. Из-за этой завесы живописные швейцарские пейзажи, расстилавшиеся вокруг, блекли и казались черно-серыми – как на фотопластинке скверного качества.

Вагон первого класса был разделен перегородками на несколько отделений – по шесть сидячих мест в каждом. В одном из таких отделений ехала семейная пара: российская подданная испанского происхождения Анита Моррьентес и ее супруг – военный инженер, майор в отставке Алексей Максимов. Они второй год путешествовали по Европе, побывали в Германии, Франции и недели три назад перебрались в Швейцарию. Пожили немного в Лозанне, в Берне, в Базеле, после чего Максимов уговорил Аниту съездить в Цюрих. Не то чтобы в этом городе находилось что-то неординарное, мимо чего нельзя было пройти, – просто Максимов, имевший в России непосредственное отношение к железнодорожному строительству, решил прокатиться по первой и пока единственной в Швейцарии чугунной магистрали, шедшей как раз из Базеля в Цюрих.

И вот они уже второй час катились по немилосердно жесткой колее. Анита, обычно со стойкостью переносившая качку и тряску, проклинала ту минуту, когда дала мужу согласие на поездку. Хотя он-то, следует отметить, сделал все, чтобы обеспечить им максимальный комфорт. Билеты взял в вагон первого класса – единственный, где окна были забраны стеклами. Вагоны второго и третьего классов продувались насквозь, пассажиры, сидевшие в них, глотали паровозный дым и коптились, как дичь на костре.

Анита была благодарна Алексу за заботу, но, посидев немного в своей комфортабельной клетушке, подумывала уже о том, не перебраться ли во второй класс. Стоял июнь, лето выдалось жаркое, и в закупоренном вагоне, набитом людьми, было совершенно нечем дышать. Анита пробовала обмахиваться веером из страусовых перьев, однако это не приносило ни малейшего облегчения.

Зато сосед четы Максимовых – молодой американец в простецком немарком парусиновом пиджаке и таких же парусиновых штанах по моде генуэзских моряков – от путешествия был в полном восторге. На языках континентальной Европы он изъяснялся с трудом и, когда узнал, что Анита худо-бедно знает английский, избрал ее мишенью для своих речей во славу технического прогресса.

– Девятнадцатый век – век великого прорыва! – тараторил он так бойко, что Анита едва поспевала за его скороговоркой. – Между Базелем и Цюрихом – полсотни миль, и мы преодолеем их со всеми остановками меньше, чем за три часа. Двадцать миль в час, представляете, миссис? Полвека назад никому и не снилась такая скорость…

– К этой бы скорости добавить немного удобства, – уныло заметила Анита, ерзая в тесном пространстве между Максимовым и еще одним соседом – молчаливым пожилым усачом в офицерском мундире.

– Удобства? – мгновенно отозвался американец. – Да, в этом отношении Европе есть чему поучиться… У нас в Пенсильвании десять лет назад появились спальные вагоны. Правда, перегородок там нет, – он постучал по дощатой стене у себя за спиной, – зато трехъярусные полки, соломенные матрасы… При желании можно захватить с собой в дорогу подушку и одеяло и чувствовать себя как дома!

Анита вообразила себя лежащей на соломенном тюфяке на третьей полке в помещении, больше похожем на передвижной загон для скота, и порадовалась тому, что она не в Пенсильвании и ей не предстоит удовольствие коротать в поезде ночь.

Максимов, по-английски понимавший слабо, нашел себе другого собеседника, с которым сидел vis-à-vis у затушеванного копотью окна. То был солидный тучный швейцарец, живший близ Женевы, на самой границе с Бургундией, и потому изъяснявшийся на вполне правильном французском.

– Понравилась ли вам наша страна? – как истинный патриот, вопрошал толстяк.

– Хорошая страна, – тактично отвечал Максимов. – Меня радует, что в том аду, который представляет собой нынешняя Европа, существует островок спокойствия.

– Это вы очень верно сказали. Посмотрите вокруг: в Германии – революция, во Франции – революция, в Испании – мятеж… в Италии, Австро-Венгрии, Польше – куда ни взгляни, везде творятся какие-то беспорядки. И только у нас, в самом сердце континента, все тихо и спокойно. Была полтора года назад Зондербундская война, но она, хвала всем святым, длилась меньше месяца…

– Разве это война? – разомкнул уста доселе молчавший седоусый офицер. – Восемь десятков погибших, ни одного мало-мальски серьезного сражения. Чепуха, а не война! – И, повернувшись к Максимову, доверительно прибавил: – Я тогда состоял при его превосходительстве генерале Дюфуре, лично наблюдал, как он железной рукой пресек смуту.

Американец (он назвался Джеймсом Грином) Аните надоел, его трескотня действовала на нервы. Он уже поведал ей всю свою биографию – от раннего детства и до настоящего момента. Грин оказался практичным не только в одежде, он был коммерческим агентом компании, занимавшейся производством нового технического чуда – машины для механического шитья.

– Триста стежков в минуту, миссис! – захлебывался он от восхищения. – Когда устроили соревнование между десятью профессиональными швеями и одним дилетантом, вооруженным машиной, запатентованной мистером Хоу, швеи проиграли вчистую!

Аните все это было неинтересно, и она, делая вид, будто продолжает слушать, стала потихоньку рассматривать шестого и последнего спутника – худого стройного юношу, по виду почти мальчика, с пухлыми чувственными губами, волнистыми волосами, зачесанными вправо, чуть вытянутым лицом и усиками щеточкой. Юноша выглядел натуральным щеголем: его черный сюртук, широкий в груди, изрядно суживался к талии, отчего верхняя часть туловища походила на фужер для шампанского. К сюртуку прилагались брюки в обтяжку, яркий шейный платок попугайской раскраски и пристроенный на коленях цилиндр, напоминавший Аните перевернутое ведро, к которому зачем-то приклепали неширокие поля.

Анита терпеть не могла таких франтов. По счастью, сюртуки, оканчивавшиеся чуть ниже пупа, и обтягивающие панталоны, из-под которых неприлично выпирало причинное место, с середины сороковых годов стали выходить из моды. Алекс, например, уже давно носил достаточно широкие штаны и светлый пиджак, длинный настолько, чтобы скрыть все интимности. Однако этот юнец, похоже, за ультрасовременными веяниями не следил.

За всю дорогу он не произнес ни единого слова. Сидел угрюмый, погруженный в себя, и вертел в руках то ли стек, то ли хлыстик – вещицу абсолютно бесполезную, предназначенную лишь для того, чтобы чем-то занять руки. Оглядев юнца как следует, Анита нахмурилась. Подросток еще, ему бы больше подошла гимназическая куртка, а он туда же – норовит выглядеть записным фатом. И куда только родители смотрят?

– По мне, лучшая в мире армия – австрийская, – разговорился меж тем усатый вояка, приглаживая ладонями свои обширные залысины. – Фельдмаршал Радецкий – настоящий гений, равных ему, пожалуй, и не сыщется…

– Так уж и не сыщется? – поморщился Максимов. – А по мне, австрияки – никудышные воины. Как славно поколотили их в прошлом году в Милане!

Безмолвный юноша внезапно вскочил с места, занес над головой свой хлыстик и прошипел сквозь зубы на ломаном французском:

– Вы забываетесь, сударь! Я этого так не оставлю!

В его голосе и во всей позе было столько патетики, что Анита улыбнулась. Цилиндр-ведро, свалившись с колен хозяина, покатился по полу. Максимов, не поднимаясь с места, хладнокровно перехватил тонкую руку, сжимавшую хлыстик, сдавил ее, словно тисками. Спросил не столько с недовольством, сколько с интересом:

– Что вам не понравилось в моих словах, молодой человек?

– Вы оскорбили австрийскую армию, и я требую, чтобы вы немедленно извинились!

– А вы австриец? – полюбопытствовала Анита.

– Да, – с достоинством ответил щеголь, хотел добавить еще что-то, но сдержался.

Максимов отпустил его руку, промолвил наставительно:

– Следовало бы задать вам взбучку за непочтительное отношение к старшим, но на первый раз воздержусь. Вагонные споры – последнее дело.

Тут бы конфликту и улечься, но австрийский отрок оказался настырным.

– Это уже второе оскорбление! – забушевал он с новой силой, убрав, однако, хлыстик за спину. – На сей раз личное!

– Надо же! – делано изумился Максимов. – Я и не заметил.

– Алекс, – сочла нужным вмешаться Анита, – оставь его в покое.

Остальные пассажиры, сидевшие рядом, молчали, прислушиваясь к перепалке соседей. Происшествие их забавляло.

– Чего вы хотите? – спросил Максимов уже без иронии.

– Сатисфакции! – торжественно провозгласил юнец. – Сейчас же!

– Прямо здесь, в поезде?

Борец за честь австрийского мундира секунду помешкал, но затем сказал, как отрезал:

– На ближайшей станции. Не думаю, что это займет много времени.

– Что ж, – проговорил Максимов медленно и как бы задумчиво. – На станции так на станции. Эта вам подойдет? – Он кивнул на окно.

Состав замедлял ход, мимо прополз аккуратный домишко с табличкой, на которой значилось: «Killwangen».

– Мне все равно, – ответствовал австриец. – Кто из господ согласится быть нашими секундантами?

– Я готов! – подскочил Джеймс Грин с такой поспешностью, точно боялся, что это почетное право украдет у него кто-то другой.

– Я тоже к вашим услугам, – степенно склонил голову седоусый и украдкой шепнул Максимову: – Вы же это не всерьез?

Швейцарец почел за благо не вмешиваться и сделал вид, будто увлечен разглядыванием дивных изумрудных лугов, простиравшихся за станционными сооружениями. Поезд остановился.

– Идемте! – нетерпеливо выкрикнул фат с хлыстиком, поднял с пола свой цилиндр и нахлобучил на голову. – Стоянка недолгая. Нам надо успеть.

Он первым направился по проходу к двери наружу. За ним поспешил американец. Пожилой офицер задержался, поджидая Максимова.

– Алекс, – сказала Анита, нервическим движением поправляя на шее жемчужное ожерелье, – ты же не собираешься убивать этого мальчика?

– Нет, конечно, – успокоил ее Максимов. – Проведу с ним воспитательную беседу, на том и кончим. Останься здесь, я скоро вернусь.

– Вот еще! – возмутилась Анита и схватила свой ридикюль, с которым предпочитала не расставаться. – Оставить тебя одного, чтобы ты наделал глупостей? Я иду с тобой!

По правде сказать, она не столько беспокоилась за супруга (была уверена, что ему удастся утихомирить заносчивого мальчонку), сколько хотела пусть на несколько минут выбраться из душегубки на свежий воздух.

Максимов не стал вдаваться в дискуссию.

– Пошли!

Сойдя с поезда, они завернули за угол вокзального домика. Там, на пустыре, топтался молодой австрияк. Джеймс Грин стоял подле него и в предвкушении увлекательного зрелища потирал руки.

– Здесь нас никто не увидит, – сказал он. – Джентльмены могут без помех выяснить отношения.

Максимов решил, что пора приступить к дипломатическим переговорам. Драться с сопляком было бы глупо, но и терять лицо ни в коем разе не хотелось. Он решил зайти с другого конца.

– Милостивый государь, – произнес Максимов подчеркнуто вежливым тоном, обращаясь к противнику. – Полагаю, вы не станете отрицать, что дуэль между благородными людьми должна проводиться строго по правилам. Ее участники обязаны соблюдать регламент. Начнем с того, что у нас нет оружия. Приобрести его до отхода поезда не представляется возможным. Посему нам волей-неволей придется отложить дело до Цюриха…

В багаже Максимова лежала парочка неплохих револьверов, но упоминать об этом он благоразумно не стал. Анита мысленно одобрила ход его суждений: до Цюриха ехать еще час с лишним, за это время австрияк остынет и можно будет без ущерба для репутации заключить мировую.

Но пылкий вьюнош без колебаний парировал:

– Оружие у меня есть. Вот оно, – и продемонстрировал увесистый пистолет системы Карла Ульриха (где он только прятал такую громоздкую штуковину в своем облегающем одеянии?).

– Стреляться из одного пистолета? – хмыкнул Максимов. – Как вы себе это представляете?

– Можно по очереди… – ответил австриец уже не так уверенно, как прежде.

И тут встрял дурак-американец. Он выволок из недр своего просторного парусинового костюма шестизарядный «Кольт Уолкер» сорок четвертого калибра и сунул в руку Максимову.

– Для бравого парня ничего не жалко! Эта игрушка вас не подведет.

«Идиот!» – едва не выкрикнула Анита. Приключение, которое поначалу выглядело забавным, принимало все более угрожающий оборот.

Где-то на перроне мелодично звякнул колокольчик.

– «Я един со всем человечеством, а потому не спрашивай, по ком звонит колокол…» – торжественно продекламировал австриец.

– Не думал, что вы такой знаток Джона Донна, – процедил Максимов, взвешивая в руке тяжелый «кольт».

– Между прочим, это сигнал к отправлению поезда, – заметил седоусый. – Вам надо поторопиться, господа.

– Стреляемся сейчас же! – заявил юнец. – На большое расстояние разойтись не получится, нас могут увидеть с платформы.

Соперники встали по углам здания. Австрияк отбросил в сторону свой хлыстик и взял пистолет на изготовку. Максимов озадаченно вертел «кольт» в руках – ситуация вышла из-под контроля, и он не знал, что предпринять.

Между ними шагов восемь, прикинула Анита. С такой дистанции даже слепой не промахнется! Безотчетный ужас заполз в ее сердце. Сразу перестала ощущаться жара, сделалось знобко, по спине побежали мурашки. Анита увидела, с каким хладнокровием и, что важнее, с каким умением целит в Максимова расфранченный молокосос. Он убьет Алекса! – екнуло в груди. Убьет и глазом не моргнет. В сей миг явилось в облике юнца нечто величественное, почти монументальное. Так держат себя люди, обладающие огромной властью и привыкшие распоряжаться чужими судьбами.

– Алекс! – рванулась Анита вперед. – Прекратите… не смейте!

Усатый офицер крепко взял ее за руку.

– Madame, – молвил он сурово, – это мужское дело, они сами разберутся.

Максимов, приняв трудное решение, вскинул револьвер на уровень глаз, навел мушку австрияку в лоб, прямиком под прилизанную челку.

– Стреляйте по команде, на счет «три», – предупредил Грин, не желавший оставаться сторонним наблюдателем. И принялся громогласно отсчитывать: – Один, два…

– Ну и шут с тобой! – сердито воскликнул Максимов по-русски. – Хочешь околеть – околевай!