Нерассказанные мифы

Тот, кто видел богиню

Рок слеп, но не случаен

Я слышала много версий истории о том, как охотник Актеон, якобы случайно забредший в цветущую долину Гаргафию, встретил у священного источника лучезарную богиню Артемиду. Старики шепчутся о трагедии прекрасного юноши, оказавшегося в неположенном месте в неподходящий час, поэты слагают оды о божественном гневе Артемиды-охотницы.

Почти во всех этих историях Актеон представлен жертвой собственной неосторожности и заложником жестокого рока. Иногда, очень редко, его называют глупцом.

И я ни разу не слышала, чтобы о нем говорили, как о злодее.

Сидя у вечернего огня или коротая время в долгой дороге, люди рассказывают друг другу истории о беспощадных богах. О том, что они (люди) – лишь жалкие игрушки в руках бессмертных обитателей Олимпа. Историям этим несть числа, и самые увлекательные из них (признаю, встречаются и такие) живут уже не одно поколение, обрастая все новыми и новыми подробностями. Люди рассказывают о коварстве всемогущего Зевса, о жестоких проделках козлоного Пана, о вспыльчивом характере могучего Посейдона.

О чем люди предпочитают молчать…

О собственном мелком тщеславии, заставляющем их забыть предопределенное им место. О гордыне, что лишает их разума и не дает предвидеть последствия совершаемых поступков. О беспочвенной, ничем не подкрепленной самонадеянности, толкающей на безрассудства.

Рассказать об этом – значит, принять на себя ответственность. Какое страшное для людей слово! Какой неподъемный груз! Переложить его на чужие плечи – разве не замечательная идея?..

Ни одного из многочисленных рассказчиков истории о встрече Артемиды и Актеона в тот день в Гаргафии не было, так что их досужие россказни – не более чем пустые фантазии.

Я – нимфа Ахейя, одна из спутниц богини Артемиды – была там в тот день. Я видела. И знаю, что правда куда сложнее и удивительнее, чем любая из позднее сложенных людьми сказок.

В священной роще Великой Охотницы мне знакома каждая тропа, каждое дерево. Солнечный свет здесь лишь изредка проникает сквозь густую листву, а воздух наполнен запахом влажного мха и древних тайн, Моя госпожа когда-то любила этот лес, однако больше она сюда не приходит. Но я… я, втайне от всех, иногда прихожу. Для меня это таинственное место по-прежнему обладает мистической красотой и притягательностью, оно живое, оно «дышит», у него есть собственные голос и воля, которые влекут меня, и я не могу противиться этому зову.

Все мы – бывшие здесь в тот день – незримо присутствуем у зачарованного ручья и сейчас, спустя столько времени – словно оно навсегда остановилось здесь в тот день.

Опускаясь на прохладные камни, я смотрю вокруг себя и вижу свою прекрасную госпожу, лучезарную дочь Зевса, которой поклонялись по всей Элладе: на острове Делос, где она родилась; в землях Аркадии, где находились любимые места ее охоты; в Афинах и Брауроне, где в ее честь были построены величественные храмы.

Я вижу себя и своих любимых подруг – беззаботных нимф и прелестных наяд – верных спутниц богини-охотницы, наслаждающихся прохладой лесного источника после утомительного дня.

И чаще всего (хотя и менее отчетливо) я вижу его.

Актеона-охотника.

Человека, зашедшего туда, где простирались владения богини, в которые смертным лучше было не ступать…

Людям в эти места, принадлежащие богине, входить было запрещено. Я знал это. Конечно, знал. И все же я был здесь. Я, Актеон, сын Арестея, внук Кадма, воспитанник Хирона, не считал себя простым смертным, ведь по линии матери приходился внуком основателю стовратных Фив, а по отцовской линии вел род от самого Аполлона. Я полагал, что мне позволено больше, потому что в моих жилах текла кровь царей и богов.

Кто-то говорит, что меня влекло безрассудное, но вполне понятное любопытство. Иные считают, что я находился во власти обыкновенной низменной похоти. Самые недалекие заявляют, будто я заблудился. Ошибаются и те, и другие, и третьи.

На самом деле горячая кровь бога Солнца и первого царя Фив… вот что привело меня в рощу Артемиды.

Подобно героям древности, Прометею или Гераклу, я должен был рано или поздно бросить вызов судьбе. У меня не было выбора – Мойры предопределили все еще до моего рождения.

Я знал об этом с той самой минуты, когда впервые поднял тяжелый охотничий лук и, натянув слабой детской рукой тугую тетиву, отправил дрожащую стрелу в цель. Именно тогда я услышал в своей голове зов рока. Разумеется, будучи мальчишкой, я понятия не имел, куда и зачем влечет меня этот незримый и неуловимый зов. Но в том, что однажды он приведет меня к чему-то великому, сомнений не было. Так что… был ли я действительно виновен… это спорный вопрос. Виновны ли волны, что бьются о берег по воле прилива? Виновно ли дерево, склоняющееся под порывами ветра? Виновен ли в своей самонадеянности человек, в чьих венах течет кровь бога? И стоит ли хоть медной лепты жизнь, если ты не идешь туда, где ждет тебя встреча с чудом?

Испытывал ли я страх? Конечно. Не просто страх, но ужас сидел во мне, словно притаившийся к прыжку зверь – сидел прямо под ребрами. И рядом с ним притаилась сладость. Предвкушение. Я должен был взглянуть на то, что нельзя видеть. Я должен был услышать то, что не должно быть услышано.

Будто сам лес шептал мне: «Иди, Актеон. Иди навстречу своей судьбе, иди прямо в сердце тьмы и света…».

Я снова и снова возвращаюсь в тот день, слышу мелодичный смех резвящихся нимф, приглушенный плеск воды. Вижу блеск солнца и влаги на коже богини. Ноздри мне щекочет кисловатый запах охотничьих псов.

Я подхожу все ближе и ближе. Еще шаг. Еще один. И еще… Если молния Зевса не сожжет меня на месте… Если золотая стрела Аполлона не поразит меня прямо в сердце… тогда, может быть… я узнаю.

Узнаю, кто я есть. И кем стану. Или – кем мне не суждено стать.

Еще немного – и я либо взойду на Олимп, подобно героям древних мифов, либо буду навеки проклят.

Это прóклятое имя, когда я слышу его, отзывается во мне странным эхом. Он, разумеется, был не первым и далеко не единственным смертным, который посмел бросить мне вызов, но все другие постепенно стерлись из памяти. От них ничего (или почти ничего) не осталось. Такова безрадостная и жалкая участь людей – они приходят из вечной тьмы и в нее же уходят. Канут в безжалостную Лету, исчезая бесследно. Возможно, этим и объясняется их отчаянное желание оставить по себе хоть какой-нибудь след, закрепиться в памяти мира хотя бы слабым отзвуком собственных деяний, хотя бы бесплотной тенью.

Некоторым это удается. Правда, цена, как правило, оказывается слишком высокой…

После гибели Актеона во мне поселилось особое, тонкое беспокойство, от которого никак невозможно было избавиться. Больше всего оно было похоже на чувство вины, и я ощущала его настолько остро, что после того дня уже никогда не бывала в Гаргафии. А ведь когда-то я с удовольствием охотилась и отдыхала в этих благословенных местах. Но удовольствие оказалось навсегда отравленным.

Скажу вам больше: с тех пор, когда я слышу лай собак в лесу, или вижу оленя, испуганно смотрящего на меня, я всякий раз невольно вспоминаю его глаза. Глаза, в первое мгновение полные неподдельного восхищения, а после – такого же неподдельного ужаса.

Шелест листвы в лесу, едва слышный шорох осторожных оленьих копыт, резкий свист спущенной тетивы – эти звуки всегда, с самого детства, отзывались во мне ликующей музыкой, но теперь в эту мелодию оказался вплетен трагический мотив… так что у моей божественной неприкосновенности тоже есть цена…

Говорят, Актеон застал меня врасплох. Это не совсем правда. Мои чувства, так же, как чувства любого олимпийца, простираются далеко за пределы того, что смертные называют зрением или слухом. Я знала о приближении Актеона задолго до того, как его сапоги коснулись мокрой земли у ручья.

Должна сказать еще кое-что…

По-своему он был даже красив. Не так красив, как мой брат Аполлон, с его золотыми кудрями и сияющей улыбкой – с ним никто не может сравниться. И все же… его грубое загорелое лицо, обрамленное черными локонами, его сверкающие глаза, сильное молодое тело, будто созданное для трудного дела лесной охоты – все это, признаю, пусть на краткое мгновение, но произвело на меня впечатление.

Он чем-то напомнил мне Ориона – мою давнюю любовь. Мою неизбывную боль.

Возможно, поэтому я пыталась его предостеречь. Я посылала ему знаки, которые он мог (должен был!) при желании распознать: уводила с его пути дичь, путала тропы, оставляла повсюду изображение лука и стрел, полумесяца… Но все было тщетно. Актеон неотвратимо шел навстречу своей гибели, не оставив выбора ни себе, ни мне.

Невдомек ему было, что моя чистота, моя девственность – это не просто обет, данный Зевсу. Это моя сущность. Моя предопределенная мною самой судьба. Никто (ни среди богов, ни уж тем более среди смертных) не смеет посягать на нее даже взглядом. Я так решила. И горе тому, кто осмелится.

Актеон, безусловно, знал это, как знают все в Элладе. Но это знание его не смутило и не остановило.

Если бы он, увидев меня у источника, ужаснулся собственной дерзости и зажмурил глаза. Если бы он побежал, охваченный паническим страхом. Если бы он осознал, какое невообразимое святотатство совершает. Если бы на лице его мелькнула хоть тень раскаяния, пусть и запоздалого… Я бы, возможно, простила его.

Но он замер. Словно окаменел. И только глаза его оставались живыми – они все смотрели на меня, смотрели жадно и неотрывно, словно пытаясь запомнить.

И это мгновение, растянувшееся в вечность, решило его судьбу.

Не моя жестокая воля разрушила судьбу Актеона.

Он сам так решил.

Правда о той встрече скрывается в укромном святилище на склоне горы Киферон, в дремучем лесу, который с незапамятных времен служил моей госпоже не только домом, но и храмом. А иногда – еще и крепостью, в которой она могла укрыться от всех. Хотя прятаться от кого бы то ни было – не в ее привычках.

В самом сердце этого леса, где вековые дубы и платаны шепчут древние тайны, находится грот, в котором берет начало родник, питающий всю долину Гаргафию. Не всякий сможет найти этот грот, и уж тем более не всякий может ступить в него без приглашения.

Солнечный свет проникает сюда лишь золотыми искрами, словно боясь нарушить покой отдыхающей Артемиды, а чистый и первозданный воздух напоен ароматом диких цветов. Здесь, в неглубоком естественном бассейне, наполненном кристально чистой водой, моя владычица, Артемида, любила после утомительной охоты предаваться омовению и играм с подругами-нимфами.

В тот день лес был полон необыкновенного света, предвещавшего, однако, не красоту летнего вечера, а нечто иное, что заставляло дрожать листья вековых деревьев. Мы – нимфы, хоть и не обладаем способностями богов, все же чутко чувствуем состояние природы, и тоже испытывали какое-то необъяснимое беспокойство в тот роковой день.

Против обыкновения, госпожа наша была раздражительна и во время охоты даже несколько раз сердито прикрикнула на своих охотничьих псов – что случалось с ней крайне редко. Этих псов (лучших гончих псов на земле!) она получила в подарок от безобразного, но веселого бога Пана, который, бывало, составлял нам компанию, и любила их просто без памяти. Должно быть, они были для нее зримым свидетельством ее таланта следопыта, который капризный и своенравный Пан нехотя признал, будучи и сам более чем искусным охотником. Талант следопыта! Тоже мне достижение, когда тебе подвластно божественное предвидение!

Несмотря на удачную охоту, к вечеру того дня все мы выбились из сил и чувствовали себя измотанными. По большей части – из-за дурного настроения Артемиды, которое ей никак не удавалось скрыть. Что-то тревожило ее, не давало покоя. Нервическое состояние госпожи передалось и нам, ее спутницам. Но мы, разумеется, и представить не могли, каким кошмаром закончится этот день.

Оставив у подножия горы свою великолепную колесницу, запряженную четырьмя оленями с золотыми рогами, Артемида в сопровождении нимф пешком отправилась к гроту, где ее уже ждали наяды, набравшие прохладной воды в бронзовые кувшины и приготовившие душистые масла.

Я шла следом за своей госпожой, и, когда мы вошли в грот, у меня неожиданно потемнело в глазах. Мне вдруг показалось, что божественное сияние Артемиды на мгновение померкло. Оно будто растворилось в тени неизбежности, которая уже поджидала нас.

Искусству охоты меня обучал Хирон. Тот самый Хирон, что был наставником Ахилла, Ясона и Геракла. Долгие месяцы, проведенные в обучении на горе Пелион и в ее живописных окрестностях, стали для меня отличной школой.

Хирон мог часами рассказывать о привычках диких зверей, учил понимать и даже предвидеть их поведение. О повадках любой живой твари, будь то медведь, косуля или куропатка, мудрый кентавр знал все. Он научил меня читать следы, оставленные животными в лесной чаще и определять, кто именно их оставил. Показал, как охотиться в одиночку и в составе группы, с собаками и без них. Объяснил, как ставить ловушки, как преследовать зверя и отыскивать его берлогу. Как охотиться в дождь, в жару, при свете солнца и в полной темноте. Мы провели много времени, выслеживая добычу, доводя охотничье мастерство почти до совершенства.

Горькая ирония ситуации мне видится в том, что свои знания Хирон получил когда-то от непревзойденных охотников – самих Аполлона и Артемиды. Так что можно сказать, это она сама – дочь громовержца Зевса и титаниды Лето – привела меня в Гаргафий…

Охота никогда не была для меня лишь пустой забавой или приятным времяпрепровождением, скорее, она была страстью, которой я отдавался всем сердцем. Это был способ погрузиться в природный мир, познать его законы и циклы, стать частью дикой природы, а не ее сторонним наблюдателем. Но в тот жаркий летний день перекинутый через левое плечо колчан и пучок тростниковых стрел служили мне только прикрытием. Я не собирался охотиться. Во всяком случае, в прямом смысле этого слова. Моя настоящая цель, в которой я даже себе самому страшился признаться, была куда заманчивее, чем привычная погоня за оленем. Какая-то невидимая сила направляла меня в тот день. И на склоне горы Киферон я оказался не случайно, но и не по собственной воле – меня привела туда моя судьба.

Утомленные долгими, но бесплодными скитаниями по лесистым склонам гор – удача в тот день по какой-то причине бежала от нас, товарищи мои расположились на отдых у ручья в тени раскидистых пихт. Достав из походных сумок красное вино, ячменный хлеб и затвердевший, но вполне съедобный сыр, они приступили к трапезе. Я же, отделившись от них, свистнул своих собак и пошел вдоль ручья вверх по склону горы. Чувство, которому нет названия, толкало меня вперед, одновременно маня и предостерегая… Я никогда раньше на этой горе не бывал, но откуда-то знал, куда этот ручей меня приведет. Знал еще до того, как увидел на одной из полян охотничью колесницу, запряженную золоторогими оленями.

Едва взглянув на нее, я снова почувствовал зов, неосязаемый, но настойчивый, влекущий меня в самую глубь леса. Зов этот в одно мгновение сделался таким сильным, что сопротивляться ему не было никакой возможности. Сердце мое забилось тревожно, загудело в груди, будто охотничий рог в предгорьях.

Не было сомнений в том, кому принадлежит увиденная мной колесница – только глупец не догадался бы: вся эта долина была посвящена Артемиде, это были ее охотничьи угодья. И хотя людям дозволялось сюда приходить, они все же не должны были забывать о том, что здесь они только гости.

Мне бы в тот момент повернуть назад, возвратиться к товарищам, отведать с ними крепкого сладкого вина и забавляться до утра волнующими историями о богах и героях, хвастать собственными любовными похождениями и охотничьими подвигами… но зов судьбы оказался сильнее. Он не позволил мне остановиться, не дал забыть, что я могу увидеть, если осмелюсь пройти дальше.

«Вперед, Актеон! – пел мне ручей. – Вперед, навстречу судьбе!»

И я пошел дальше.

Осторожно, по широкой дуге, обошел поляну и нимф, стерегущих колесницу богини. Разомлевшие от жары и усталости, нимфы меня не услышали и не увидели.

Вернувшись к тропе, вьющейся вдоль ручья, я двинулся к своей цели, ступая по мху и корням бесшумно, как бесплотная тень и, как тень, не оставляя следов.

Отблески вечернего света, проникающие сквозь кроны деревьев, казались неестественными. Воздух был густым и пряным, словно напитанным присутствием богини. Остро пахло сухой полынью и горечью папоротников.

Здесь все было ее – каждая капля росы, каждый луч света, каждый камень, покрытый мхом. Все в этом затаившем дыхание лесу – ни шороха, ни взмаха крыла – принадлежало ей. А я… я был здесь чужим. Я был ошибкой. Стрелой, попавшей не туда, куда метил стрелок.

И все же я был здесь.

Боясь дышать, я шел, я крался – тень среди теней – уже не как охотник. Как вор. Инстинкты кричали об опасности, напряженные мышцы ныли, будто от боли. Я чувствовал легкое головокружение и знал, что подошел уже слишком близко…

Тишина вокруг не была похожа на обычную лесную тишину. Она была пустой и давящей, какой бывает в воде. Временами мне казалось, что я оглох.

Но потом я услышал неземное пение нимф, их беззаботный мелодичный смех, плеск льющейся воды. Увидел блики на поверхности воды – как серебряные чешуйки, утекающие в вечность.

И отведя рукой ветви, закрывающие вход в святыню, в самом центре грота, в кругу божественного сияния я увидел ее.

Мои любимые наяды, используя, несомненно, свои божественные чары, умели превратить процесс обыкновенного купания в праздничный и даже мистический ритуал восстановления. Каждая минута, проведенная в объятиях вечно свежего источника, не только дарила мне радость, но и возрождала к жизни.

Гаргафий был не просто бьющим из земли ключом – он был живительным источником. Идеально круглый, как отражение полной луны, он прятался в тени обвитых плющом и диким виноградом дубов и платанов и пульсировал, словно в нем билось само сердце мира. Обточенные веками скалы, что обрамляли его, были гладкими, как ладони не ведающих труда богов. Воздух здесь был напоен миртом и шалфеем, в нем дрожали ароматы мускуса и ветра. Гаргафий пел – но пел не звуком, а едва ощутимой вибрацией, которая легко улавливалась не слухом, но всей кожей. Подобным образом звенела чарующая лира моего брата Аполлона, когда он играл на ней для богов.

Это было место, где даже неумолимое время замедлялось, склоняя голову и прислушиваясь к неумолчной песне вечно живой и животворящей воды.

Выходя из грота после омовения, я всякий раз чувствовала себя обновленной, полной энергии, готовой к следующему дню. Поэтому предвкушение купания становилось отдельным удовольствием.

В тот день, однако, это удовольствие было омрачено непонятливостью Актеона. Он не внял ни одному из оставленных мною предупреждений. Несчастный упрямец делал вид, что не понимает, на что хочет покуситься. Его настойчивость, граничащая с дерзостью, злила меня. Чем ближе он подходил, тем сильнее росло мое раздражение.

Страха я не испытывала, так как была абсолютно уверена в собственной неприкосновенности. Любому, кто знал мое имя, было известно, что произойдет, если он посмеет обидеть дочь Зевса и сестру Аполлона. Отец и брат всегда готовы были меня защитить. Да и без их вмешательства я могла за себя постоять. Кроме того, я не была одна – со мной были мои нимфы – послушное эхо моей воли, готовые выполнить любой приказ. Эти изящные зеленоглазые создания только кажутся хрупкими и изнеженными. На самом деле их силе и ловкости могли бы позавидовать даже некоторые из героев.

Итак, бояться мне было нечего.

Однако сама мысль о том, что Актеон, презренный смертный, позволит себе нарушить священные границы, приводила меня, как и любого олимпийца, в ярость. Я надеялась, что ради своего же блага этот безумец в последний момент смалодушничает и отступит. Одним своим намерением он умудрился испортить мне весь день. И я не желала, чтобы он испортил еще и вечер. Так что заставив себя выбросить Актеона из головы, я постаралась сосредоточиться на предстоящем мне блаженстве.

Наяды и дриады, одетые в хитоны из тончайшего льна и хлопка, которые, намокнув, облепили их стройные тела, ждали меня у купели. В тусклом свете умирающего дня их бледные лица и неясные силуэты казались сотканными из тумана. Едва я вошла в грот, они окружили меня. Их движения были бесшумны и грациозны, и каждая играла отведенную ей роль.

Я ценила заботу и умение нимф предугадывать мои желания, не задавая лишних вопросов. Их присутствие, их плавные движения и внимательность были не просто прислуживанием, а частью этого благословенного момента покоя.

Одна из нимф бережно приняла у меня лук и стрелы и положила их на прибрежный мох. Другая расстегнула пояс, бронзовую фибулу в виде охотничьего рога и помогла снять тунику. Третья расшнуровала ремешки сандалий и сняла их с моих ног.

Когда мои ступни коснулись гладких камней на дне купели, я с облегчением вздохнула. Наконец-то этот день подошел к концу. Наконец-то можно смыть с себя дорожную пыль, зной и усталость и расслабиться, побыть просто женщиной, которой приятно, когда о ней заботятся. Подруги-нимфы, должно быть, чувствовали мое настроение и словно читали мои мысли. Нежные и искусные руки моей любимицы Крокалы собирали мои распущенные волосы в тугой узел на затылке, скрепляя их для надежности шпильками. Нефела подавала ароматные эссенции с запахами ириса и майорана, чтобы растереть уставшие мышцы, Гиала осторожно массировала плечи и шею, снимая напряжение от походной сумки и лука, Ранида аккуратно поливала водой из кувшина, Псека и Фиала, сидя поодаль с опущенными в воду ногами, чуть слышно пели. Чарующие звуки их песни, вплетаясь в журчание воды, превращались в прекрасную мелодию.

Принимая помощь своих спутниц без слов, но с глубоким удовлетворением и благодарностью, я чувствовала, как усталость последних часов, накопившаяся в мышцах, медленно отступает, а раздражение улетучивается. Тело, напряженное от постоянной готовности к схватке во время дневной охоты, теперь обретало желанную невесомость. Прохлада источника обволакивала меня, даря благословенное ощущение чистоты и обновления.

Я закрыла глаза, позволяя звукам пения, журчащей воды и шелесту листвы уносить тревожные мысли. В этот момент я не была ни богиней, ни охотницей. Я была просто женщиной, измотанной долгим и трудным днем, и наслаждающейся отдыхом.

Постепенно усталость сменялась приятной расслабленностью. Я чувствовала, как возвращаются ко мне силы, как восстанавливается душевное равновесие.

И тут Ахейя, стоявшая на страже у входа в грот, предостерегающе вскрикнула.

Золотое яблоко Эриды с надписью «Прекраснейшей», которое она мстительно подбросила на пиршественный стол Пелея и Фетиды, должно было достаться вовсе не Афродите. Как всем известно, Парис отдал его богине любви, поскольку жаждал заполучить Елену Троянскую – жену спартанского царя Менелая, так что его решение нельзя считать объективным. Это был банальный и неприкрытый подкуп.

По справедливости же, самой красивой женщиной мира должна была быть названа моя госпожа. Артемида была (и остается) воплощением совершенства, так же, как ее брат-близнец – златокудрый Аполлон. Высокая, выше любой из нас на целую голову, стройная, с царственной осанкой, она была грациозна, как обожаемая ею лесная лань. Ее длинные, густые волосы цвета расплавленного золота, когда она отбрасывала их назад, каскадом спадали до самых бедер. Сияющая кожа, чувственный изгиб полных губ, небесно-голубые глаза… Артемиду недаром называли безупречной. Неудивительно, что в присутствии любимой дочери Зевса, мы, нимфы, чувствовали себя лишь бледными отражениями ее божественной красоты…

В тот вечер, добравшись, наконец, до грота, где обычно отдыхали после долгой охоты, мы занялись привычными делами: пока одна распускала шнурки сандалий Артемиды, другая собирала ей волосы, третья раскладывала ароматные травы для омовения. Меня же в тот вечер оставили на страже у входа в грот.

Несмотря на то, что я знала каждую родинку, каждый изгиб прекрасного тела Артемиды, я, как обычно, не могла отвести от нее глаз. Не могла налюбоваться ее возвышенной и незапятнанной красотой. Так что в случившемся есть и моя вина. Будь я чуточку внимательнее, я бы, возможно, смогла предупредить трагедию.

Но, заглядевшись на свою госпожу, я забыла об осторожности, перестала прислушиваться к звукам, доносящимся снаружи, и потому пропустила появление Актеона.

Артемида услышала его первой. Я поняла, что что-то случилось, по мгновенно изменившемуся выражению ее лица. За миг до его появления.