Шелест оберега

Глава 1

Осень в этот день заявляла о своих намерениях решительно и без лишних слов — пробирающим до костей ветром и нудной изморосью. Ветер не просто дул, он ощупывал прохожих холодными пальцами, норовя забраться за воротник и прошить насквозь ознобом. А дождь — противный, косой и мелкий, как пыль, — не столько мочил, сколько создавал вокруг атмосферу сырости и безнадёги. Он мерно барабанил по карнизам, стекал холодными струйками за шиворот и заставлял невольно вжимать голову в плечи. Лужи расставили на тротуаре и дорогах настоящие ловушки. Они караулили за каждым углом, притворяясь безобидными зеркалами, маскировались под мелкие лужицы, чтобы в следующий миг жадно хлюпнуть, обжигая холодом сквозь промокшие ботинки. Напитанная водой обувь тут же тяжелела, а брызги от проезжающей машины могли настигнуть врасплох, добавив мокрых пятен на и без того сырую одежду. В такое промозглое утро выйти из дома мог только отъявленный оптимист или тот, кого гнала в путь жёсткая необходимость, не терпящая возражений.

Среди таких угроз люди не толпились на улицах. Они не гуляли и не фланировали — они перебегали, быстрыми, нервными рывками, от здания к зданию: пять метров бегом под козырёк остановки, потом перебежка до арки, потом, переведя дух, — до следующего подъезда. Спины сгорблены, руки судорожно сжимают намокшие ручки зонтов. Люди, похожие на грибы-переростки под своими чёрными куполами, хаотично сновали по тротуарам, решая свои неотложные дела. Зонты сталкивались краями, их владельцы даже не извинялись — всем было не до того. Ветер и слякоть, каждый сам за себя с выраженным желанием поскорее нырнуть обратно в укрытие. Человечки хаотично, по одному, выныривали из ниоткуда и так же внезапно исчезали в дверях, оставляя после себя только мокрые следы на полу.

Антураж мельтешения мокрых зонтов, нервных перебежек и всеобщего стремления поскорее укрыться без компромиссов разбивала фигура мужчины, который никуда не спешил. Он сидел неподвижно, словно каменное изваяние, которое ветер и дождь обтекали, но не могли сдвинуть с места.

Лет сорок с небольшим, русые волосы выбивались из-под глубоко надвинутого капюшона потёртой толстовки. Аккуратная борода — в ней, если приглядеться, уже поблёскивали первые серебряные нити, выдавая не столько возраст, сколько усталость, осевшую в складках у глаз. Мужчина не прятал лицо от дождя — капли стекали по щекам, терялись в бороде, но он словно не замечал их. Пальцы левой руки машинально сжимали свёрнутый зонт, носимый лишь для порядка, будто защита была не нужна. Правая рука, поднесённая к лицу, держала сигарету; дым не успевал подняться, как ветер хватал его, трепал, и серая пелена смешивалась с мелкой моросью.

Весь вид путника говорил: он не был ни оптимистом, не замечающим непогоды, ни жертвой обстоятельств, которую вытолкнула на улицу жестокая необходимость. Нет – мужчина просто устал. Так сильно, что холод и сырость перестали быть врагами. За спиной угадывался такой груз и тяжесть, перед которой даже решительно наступающая осень со всеми её ловушками казалась пустой суетой. Он слушал тишину. Наслаждался. Рассуждал сам с собой.

Погода злилась, бросала в лицо пригоршни дождя, но не могла заставить его подняться и пойти туда, где его ждали. Где горел свет и было сухо. Где его присутствия, наверное, ждали сильнее всего.

Домой. Где жена и четверо детей. Шум, гам, вечные вопросы, бесконечные заботы. Именно такой груз – любовь, ответственность, усталость от вечного бега по кругу – и держал угрюмца на промозглой лавочке. Мужчина знал: стоит переступить порог – и снова начнётся. А здесь, под дождём, можно было хотя бы докурить сигарету в тишине, глядя, как торопятся жить другие, и никуда не спешить самому. Не осень гнала его под крышу. Домой незнакомца толкало другое — долг, вросший в самую плоть, и мокрая непогода была ему не ровня. И именно от этого чувства он, обессиленный, прятался сейчас под серым небом, делая последнюю затяжку.

Сигарета догорела, обжигая пальцы. Одиночка поморщился, затоптал окурок в мокрый песок и медленно, с явной неохотой, поднялся. Лавочка опустела, но в воздухе ещё висел запах табачного дыма и той особой, горьковатой усталости, которую не смыть никаким дождём.

Шаг был нетороплив, но покоя в нём не было — только глухая усталость, которая тащила тело вперёд по инерции. Поясница ныла с каждым движением, напоминая о двенадцати часах, прожитых стоя и в дороге. Он поймал себя на мысли, что счастье — дом, дети, покой — собирается сложнее, чем космический двигатель из подручных деталей. Впрочем, жизнь вся была такой — сложнее любого механизма.

Подумать только: ведь они с женой действительно любили. Так, что им хватало тесной конуры на окраине, где зимой сквозняк гулял по щелям, а летом воздух застывал плотной стеной. Им было довольно макарон на ужин и одного выходного в месяц — лишь бы быть рядом. Тогда слово «ипотека» звучало почти как обещание: вот она, цель, вот он, горизонт. Теперь оно вызывает лишь горькую усмешку.

Работа пришла стабильная, пополнение — тоже, а ипотека — нет. Потому что для молодых без капитала собственное жильё — всего лишь миф. Банки, заслышав о двух декретах подряд, вежливо, но твёрдо отправляют восвояси. И ты оказываешься в ловушке: чтобы платить за съём, нужно работать без продыху; чтобы работать без продыху, нужно жить ближе к работе; чтобы жить ближе, нужно платить за съём больше. И круг, увы, замкнулся.

Теперь у них съёмная двушка — чтобы четверым как-то разместиться. Плата за неё как за квартиру в центре, только это окраина. Окраина, откуда до работы теперь полтора часа в одну сторону. И это, должно быть, такой изощрённый замысел вселенной: мало тебе двух работ и вечной усталости, так получи ещё и дорожное истощение. Со всеми полагающимися прелестями: давка в общественном транспорте, вечные опоздания, пробки, где единственным пейзажем служат задние фары впереди идущей машины. А вечером — скандалы. Потому что жена вымоталась с детьми; потому что старший принёс двойку; потому что младший не спал всю ночь, а денег хватило лишь на самое необходимое — если честно, их не хватило вовсе. И ты сидишь, слушаешь этот бесконечный поток, и в голове одна мысль, острая и беспомощная: «Где взять?».

В здравом уме на третьего не решаются — это же очевидно. Ещё один рот, ещё одна проблема, ещё одна бессонная ночь в череде уже бесконечных. Но когда ты работаешь на двух работах; когда каждый месяц — это калькуляция «хватит — не хватит, дотянем — недотянем»; когда концы едва сходятся с концами, и вдруг с ужасающей ясностью понимаешь, что это навсегда — эта мышиная возня, эта беличья беготня по кругу, — тогда начинаешь думать о том, как вырваться. Любой ценой. Любым способом.

Своё бы жильё. Хоть на краю земли, хоть в чистом поле, хоть в дыре, откуда до работы три часа добираться. Лишь бы не платить эту бесконечную дань за чужую конуру. Лишь бы не вздрагивать при каждом скрипе двери: вдруг хозяйка пожаловала — проверить, как мы здесь «сохраняем её имущество»? Лишь бы не жить с вечным страхом, что в любой момент тебя с твоей оравой выставят на улицу. Потому что найдутся другие — опрятнее, тише, без детей. Вот она, мечта о стабильности. Смешная. Жалкая. Приземлённая до скрежета. Пусть ипотека — кабала на двадцать лет, удавка на шее, — но своё бы жильё. Гвоздь вбить без спроса. Стену просверлить не оглядываясь. И не отчитываться ни об оплатах, ни о состоянии ремонта.

В этой бедности всё вязко. Как будто бредёшь по колено в холодной грязи — каждый шаг даётся с усилием, движения замедленные, тягучие. И страшно. До дрожи страшно свернуть в сторону, потому что под ногами — трясина. Ты прокручиваешь варианты, сотни раз взвешиваешь за и против, сидишь ночами с калькулятором, пока в соседней комнате кашляет старший, а младший всхлипывает во сне. Если честно, все эти варианты далеки от слова «свобода». Свобода — вообще из другого мира, из глянцевых журналов, которые жена иногда листает в телефоне, улучив минуту, когда дети засыпают.

Стабильная работа. Пусть за небольшие деньги, пусть выматывающая до ломоты в костях, но стабильная. А что сулят перемены? Из их привычной двушки выселят в один миг. Хозяйка уже намекала: «Рынок растёт, цены подниму». И поднимет. Им ведь некуда деваться. Четверо — включая их с женой. Рынок знает своё дело. А мужчина знает своё: терпеть, платить, молчать, работать. Терять, кажется, нечего. Кроме друг друга. Кроме этой усталости, которая стала уже общим одеялом — рваным, но тёплым.

В памяти всплыла та бесконечная, выматывающая полоса: старший метался в жару, зелёнка размазана по коже, крики, температура под сорок, а младший орал сутками от прорезывающихся зубов — ни сна, ни покоя, ни просвета. Тогда в одной из таких ночей, кухня стала их убежищем. Голова упала на руки, придавленная тяжестью; у холодильника, в тусклом свете ночника, застыла жена с телефоном в ладони.

— Смотри, — голос прозвучал тихо, почти шёпотом, чтобы не разбудить детей. — Меры поддержки. Молодым семьям. Если третьего…

Взгляд с трудом поднялся на жену. Перед ним стояла совсем другая женщина: осунувшаяся, с тёмными провалами под глазами, в старом халате, который уже не сходился на животе. Но в этих выцветших от недосыпа глазах горел лихорадочный огонь — надежда? отчаяние? — тогда ответа не нашлось.

Снова и снова пересчитывали вдвоём: социальные выплаты, капитал на каждого. Складывали, умножали, прикидывали на будущее. И в том бреду бедности, в той бездонной усталости, когда рассудок уже не цеплялся за логику, а сердце ныло глухо и ровно, — решение созрело. Ради клочка земли. Пусть вдали от города, от работы, от всего привычного. Пусть хоть в чистом поле. Третий ребёнок станет их билетом. Тогда государство заметит, дадут землю, тогда получится встать на ноги.

После того разговора кухня снова погрузилась в молчание. Из-за стены доносился надрывный плач младшего — тонкий, захлёбывающийся, с теми противными всхлипами, от которых сводит зубы. Старший бормотал во сне, ворочался, сбрасывал одеяло — вечно холодные ноги, надо бы проверить, да сил уже нет. С крана на кухне капала вода — монотонно, бесконечно, будто время отсчитывало последние секунды: кап, кап, кап. Починить — всё руки не доходят. Да и какие там руки? Вечно заняты: одни держат ребёнка, другие зарабатывают, либо, при первой возможности, просто висят плетьми, пока тело пытается украсть хоть минуту сна.

Слова кончились ещё тогда, в роддоме, когда сказали: «Первый — мальчик». Чувства притупились, когда второй не давал спать по ночам. А в тот вечер остались только цифры на экране телефона — сошлись в понимании двух до смерти уставших людей. Тиски сжались ещё сильнее. Оставалось дышать — мелко, поверхностно, чтобы не разбудить детей. И двигаться вперёд, потому что назад дороги нет: её отрезало пелёнками, распашонками и кредитами.

Девять месяцев подбадривали друг друга. Шутили, что третий — как пятый угол: места не прибавит, но и не убавит, в их ненавистной двушке всё равно яблоку негде упасть. Где один — там и второй, третий и вовсе затеряется между кроваткой и стеной. Тишину уже не ждали и не надеялись.

Оставалось одно — убеждать себя. Другого выхода не существовало: если не найти в этом всём смысла, кроме тупого выживания, можно было просто лечь и не встать. А вставать надо. Каждое утро. По будильнику, который ненавидишь.

Мысль прокручивалась снова и снова, как заезженная пластинка. Да, сейчас — ад. Да, сейчас — съёмная двушка, чужая, которая в любой момент может уплыть из-под ног, стоит хозяйке решить продать или поднять цену. Да, сейчас они ютятся, как сельди в бочке, и тишина остаётся несбыточной мечтой.

Но свой дом… Свой дом — это совсем другое.

Без иллюзий: ипотека — та же кабала, только длиною в жизнь. Но кабала, работающая на тебя. Каждый платёж — кирпич. Каждый год — уже стена. И когда-нибудь, пусть через двадцать лет, за этими стенами будет то, что принадлежит только им. По-настоящему.

И вот, казалось, ко всему уже готовы. Ко всем бессонным ночам, ко всем болезням, ко всем очередям в поликлинику. Хуже уже не будет, дна не пробить, оттолкнуться можно только вверх. Но судьба, видимо, решила иначе: дно — не предел. Есть ещё люк, ведущий ниже.

Их третий раз оказался двойней.

Тот день запомнился звонком с УЗИ. Тишина в трубке затянулась так надолго, что в голове успели прокрутиться все варианты — от выкидыша до онкологии. А потом голос жены, тихий, будто сама не верила:

— Там двое.

В этом «там» уместилось всё: растерянность, ужас и — где-то глубоко — едва слышный смешок. Не смех уже, а ирония судьбы в чистом виде. Планировали одного — ради жилья. Получили двух. И теперь жильё нужно не просто своё, а большое. Или очень далёкое. Или очень дешёвое. Или ничего.

Та двушка, что была, для усталого человека перестала быть даже кошмаром. Кошмар заканчивается пробуждением. Здесь же пробуждения не было — только бесконечный, липкий ад.

Утро встречало пронзительным детским криком. Не плачем, не зовом — именно криком, требовательным, на одной высокой ноте, будто парень тренировал связки к оперной карьере. Звук врезался в висок раньше, чем сознание успевало включиться. Второй подхватывал — ниже, надрывнее, со всхлипами. Близнецы-девчонки вторили дуэтом — тонко, противно, перебивая друг друга, будто соревновались, кто дольше продержится без передышки.

Жена носилась между кроватками, кухней и ванной — вечные маршруты, где на полу лужицы воды. Не ходьба — перелёт от крика к крику, от проблемы к проблеме, и всё сыпалось из рук. Ложка падала на пол, пустышка терялась под кроватью, бутылочка опрокидывалась, заливая стол молоком. Пространство квартиры сжималось, давило на глаза, виски, грудную клетку — стены будто двигались внутрь, ещё немного — и раздавят совсем.

Улыбка женщины исчезла. Память лихорадочно перебирала дни, пытаясь поймать последний раз, когда её видели, — и находила пустоту. Губы теперь всегда плотно сжаты, в уголках залегли складки, не разглаживающиеся даже во сне. От прежней мягкости не осталось следа — одни острые углы: ключицы, локти, колени. Воздуха, времени, сна ей катастрофически не хватало. Болезненная худоба, измождённость, и в глазах всё чаще появлялось то выражение, от которого внутри всё обрывалось. Надежда ускользала. И всё чаще, глядя в одну точку, она повторяла: «Это не жизнь».

Прогулка с таким выводком — за гранью возможного. Коляска для двойни не лезет в лифт никак: ни боком, ни сложенной. Тащить на себе. Четвёртый этаж, два пролёта — коляску вверх, близнецы орут от тряски. Старшие уже бегают, но ещё не понимают опасности: на улице — в разные стороны, один в лужу, другой под колёса. Одно представление — и липкий пот уже на спине. Двушка — тюрьма. Для всех. Четыре стены, игрушки на полу, телевизор фоном, заглушающий тишину, которой никогда не было.

И здесь глава семьи ловил себя на страшной мысли. Настолько страшной, что он гнал её прочь, но она возвращалась снова и снова. Он думал, что ему повезло. Ему, а не ей.

Две работы, иногда три — с утра до вечера беготня, люди, дела. И там, среди этой суеты, мужчина, откровенно говоря, отдыхал. Потому что на работе был порядок, понятные задачи, отсутствие детского ора, запаха подгузников, необходимости одновременно варить суп, вытирать руки одному и попу второму, искать пропавший носок. А дорога домой — полтора часа в транспорте, в пробках, в духоте — стала для него самой спокойной прогулкой. Он смотрел в окно на мелькающие дома и просто молчал. Ничего не делал. И это было похоже на счастье. Больное, извращённое — но счастье.

Вечернее возвращение всегда было одинаковым: дверь, порог, и нога уже наступала на погремушку, машинку, подгузник. Везде что-то валялось. Везде пахло — едой, пелёнками, усталостью. Этот запах уже въелся в обои, шторы, одежду. Можно было открыть все окна нараспашку, можно было проветривать сутками — ничего не помогало. Запах сидел в каждой щели, напоминая: ты дома. Ты в аду.

Жена встречала его взглядом. Один взгляд — и он читал в нём всё. Там было написано крупными буквами: «Спаси».

Он пытался. Изо всех сил. Бросал сумку, скидывал куртку, нырял в гущу событий. Двое на руках, третья на коленях, четвёртая впивалась в ногу и орала — ей тоже требовались руки. Дети были как клещи: не просили внимания, а впивались, требуя всего без остатка — рук, глаз, голоса, терпения, нервов. Они проникали в голову, в уши, в каждую клетку, высасывая последнее.

И тогда, посреди этого хаоса, настигала вторая страшная мысль. Стыдная, глубоко запрятанная, но живая — она копошилась там, дышала, ждала.

Будь он на месте жены — сбежал бы. Просто исчез, растворился, уехал в другой город, лёг под поезд, утонул в той самой луже, у которой только что сидел с сигаретой. Не выдержал бы и дня в этом аду, в этой тюрьме, в бесконечной череде криков, каши, горшков и бессонных ночей. Жена держалась. Уже месяцы. Уже годы.

Взгляд скользил по спящим детям — вповалку, в тесноте, старший пинается во сне, младшие сопят в две дырочки. Всем тесно, не развернуться. Но это сейчас. А потом они вырастут. И перед ними встанет тот же вопрос, что когда-то встал перед ним: где жить?

И вот, в будущем доме — пусть крошечном, пусть в ипотечной кабале — будет опора. Для детей. Когда захотят разъехаться — появится родительский тыл. Место, куда можно приехать, оставить внуков, где всегда накормят. Если разъехаться не получится — если денег не будет хватать и им, — над ними останется крыша. Не съёмная, не чужая, а своя. Общая.

Логика была проста: сейчас закладывается фундамент — не для себя, для всех. Да, тяжело. Да, выматывает. Но если не сделать этого сейчас, дети начнут с того же нуля, с той же съёмной конуры, с тех же вечных переездов, с того же страха: завтра придёт хозяйка и скажет искать новую дыру.

А так — угол будет. Пусть маленький, пусть на краю света, но — свой. Угол, от которого можно оттолкнуться. Дом всегда пристроить можно: мансарду, веранду, ещё комнатушку — когда-нибудь, если будут деньги. Главное — чтобы была эта точка опоры.

Мужчина понимал, как всё зыбко. Ипотека может убить раньше, чем выплатится. Двадцать лет — огромный срок, за который может случиться всё: болезнь, увольнение, кризис, сметающий сбережения, как пылесос. Но за эту мысль цеплялся — как утопающий за соломинку.

Потому что, если не верить, что всё это — для них, для детей, а не просто выживание, — тогда зачем? Зачем две работы, недосып, вечный гул в голове от детского плача и капающего крана?

Была бы семья — были бы силы. Семья есть. Значит, силы должны взяться. Он повторял это как мантру, как заклинание от безысходности. И силы брались — откуда-то из нутра, где ещё теплилось живое. Из самообмана, который они с женой решительно назвали «стратегией». Звучало солидно. Почти убедительно.

Рано или поздно — въедут в своё жильё. Обязательно. Не может не въехать тот, кто каждый день встаёт затемно и ложится затемно, кто считает копейки и не помнит, когда в последний раз просто сидел и смотрел в одну точку без мыслей о деньгах. И тогда этот день — сегодняшний, промозглый, бесконечный, с его дождём, лужами-ловушками и тоской плотнее сырости — станет просто воспоминанием. Чёрно-белой фотографией в альбоме, на которую будут смотреть, может быть, даже улыбаться и удивляться: «И как мы это выдержали?».

Угол нужен всем. Ему — чтобы после двух смен было куда вернуться. Жене — чтобы забыть, как вздрагивает сердце при слове «хозяйка». Детям — чтобы знать: есть место, где они не гости, где их никогда не попросят собрать вещи.

Он поднял воротник, поёжился и зашагал к подъезду — медленно, словно отсрочивая неизбежное.

«Сейчас начнётся» — мысль, всегда жившая на задворках. В ушах уже звучали отголоски плача, поверх них — запах быта: еда, полотенца, присыпка. Мужчина знал: стоит открыть дверь, и этот коктейль, замешанный на духоте и гуле голосов, ударит в лицо.

Вздохнул.

А ведь сегодня их стратегия окрепла. Слово показалось чужим, взятым напрокат из чужой, более благополучной жизни. Дорога вела через социальную опеку, банк, риелторскую контору — и в кармане лежали новости. Хорошие. По крайней мере, именно так было решено их называть. Потому что плохие — это когда отказывают, когда не дают справку, когда банк разводит руками и говорит: «извините, не проходите».

Сегодня всё прошло. Документы, справки, вся эта бесконечная волокита, из-за которой он брал дни за свой счёт и терял в доходе, — дала результат.

Бумаги в кармане куртки ощущались физически. Тяжёлые. Важные. Решающие.

Он шёл домой с вариантами.

Внутренний карман, застёгнутый на молнию, чтобы не промокло, хранил распечатки, выписки, предварительные договорённости. Два варианта. Если это вообще можно было назвать вариантами.

Первый — чуть ближе к городу: час электрички, потом автобус, потом пешком. Голый кусок земли, шесть соток пустоты, где нет ничего: ни столба, ни сарая, ни забора. Ровное поле, по которому ветер гуляет так же вольно, как по степи. «Перспективный район», — говорил риелтор, разворачивая карту и тыча пальцем в зелёное пятно. «Здесь через пять лет будет всё: магазин, школа, детская площадка, газ. Вложения, понимаете, вложения». Через пять — семь лет. А пока — копай землянку или ставь палатку. С четырьмя детьми. Картинка не сложилась — распалась на куски, как плохая фотография.

Второй — на краю света, почти за горизонтом, куда даже маршрутки не ходят, только электричка раз в день, да и та утром. Двадцать соток со старым аварийным домом. Дом — громко сказано: развалюха, в которой, судя по фотографиям, не жили лет пятьдесят. Крыша просела посередине, окна забиты фанерой, крыльцо сгнило и провалилось. Внутри, наверное, мыши, сырость и запах смерти. Но это дом. У него есть стены, печка — пусть разбитая, — и крыша, пусть дырявая. Это можно восстановить. Вложить руки, время, деньги. Убить ещё несколько лет, чтобы привести в порядок. Въехать не через пять лет, а уже сейчас — капитал на каждого малыша покроет восстановительный ремонт.

По сути, он шёл с одним вариантом.

Потому что голый кусок земли — это даже не угол. Это просто обещание угла, надежда, которая может не сбыться. Через пять лет у них просто не останется сил его строить. Адрес не согреет детей зимой, не даст крыши, когда пойдут дожди.

Вариант с развалюхой был единственным реальным шансом, единственной зацепкой, единственным «своим» — пусть даже выглядело оно так, что нормальные люди побрезговали бы подойти ближе, чем на сто метров.

Вернее было сказать: он шёл с решением.

Конечно, они «посоветуются». Так правильно, так положено, так делают нормальные семьи. Жена скажет: «Давай взвесим все за и против». Он ответит ей: «Давай». И вечером, после того как дети будут уложены, они сядут на кухне, уставшие до пустоты, и станут перебирать одно и то же по десятому кругу.

Но ответ уже был известен.

Потому что выбирать не из чего. Выбор — это когда есть альтернативы, когда можно отказаться от одного без потерь. У них же — только иллюзия выбора: два пути, один из которых ведёт в пропасть сразу, другой — с разбегу. Второй — это развалюха. Второй — это ещё больше работы, ещё меньше сна. Но зато — свой угол. Пусть кривой, пусть гнилой, пусть на краю света, но свой.

Перед дверью подъезда мужские шаги замедлились. Секунда — и надо толкнуть тяжёлую металлическую створку, подняться на четвёртый этаж, вдохнуть тот самый запах и начать новый вечер, новый круг обязанностей.

Но сегодня — с новостью, с решением, с надеждой, которая пряталась между строк: в мелком шрифте договора, в цифрах ежемесячных платежей, в прикидках, сколько леса уйдёт на новую крышу.

Рука скользнула в карман — бумаги на месте. Глубокий вдох, набирая сил перед тем, что ждёт за дверью, — и шаг внутрь.

Там ждала жизнь. Та самая, из которой мужчина выпал на несколько минут, сидя на лавочке под дождём. И теперь в ней появлялся новый волнительный пункт: «переезд». Ещё одна гора забот, готовая накрыть с головой.

Но за этой горой — где-то далеко, в тумане — маячило тёплое: своё. Угол. Дом.

Глава 2

Поднимаясь по лестнице в подъезде, мужчина вспомнил, что утром, когда он собирался в эту бесконечную волокиту по инстанциям, щёлкнул выключателем, а лампочка в прихожей просто не зажглась. Перегорела. Заменить нечем. И не на что. Цена новой лампочки — копейки, но и этих копеек в бюджете этого месяца просто не существовало. Они растворились где-то между пачкой подгузников и детским пюре.