Легендарный Корнилов. «Не человек, а стихия»

Корни

Лавр Георгиевич Корнилов, родился 18 (30) августа 1870 года в Усть-Каменогорске Семипалатинской губернии, но детство провел в станице Каркалинской. По сведениям краеведа Юрия Попова, эта станица, расположенная на расстоянии 330 верст от Павлодара, 720 верст до Омска, была основана небольшой группой сибирских казаков в 1827 году. Среди ее первых жителей был и Николай Герасимович Корнилов, который из-за знаний казахского языка выступал в качестве переводчика. В Каркалинскую он пришел с молодой женой, они построили дом, родили десять детей. Известно, что с 1849 по 1853 год Николай Корнилов состоял толмачом при султане Каркалинского округа Кунабае Ускенбаеве, за что был пожалован несколькими скаковыми лошадьми и стадом баранов.

Четыре сына Николая Герасимовича пошли по стопам отца. Но больше других преуспел старший – Егор (Григорий, Георгий). Начав свою карьеру писарем и переводчиком с казахского языка, он затем прошел обучение в классе восточных языков при Омском батальоне и был направлен волостным писарем в родную станицу. Вскоре после этого он женился на Прасковье Ильинишне Хлыковской – казачке Кокпектинской станицы, в венах которой текла не только калмыцкая, но и польская кровь. Ее предки были высланы в Сибирь после польского восстания 1831 года и, обжившись здесь, со временем превратились в казаков.

Вскоре Егор Николаевич получил чин коллежского регистратора. Произошло это не без влияния идей ученого-этнографа Г. Н. Потанина, убежденного сторонника сибирского «областничества», противника самодержавия. В 1869 году он получил должность письмоводителя при городской полиции в Усть-Каменогорске и купил небольшой домик на берегу Иртыша, где и родился Лавр.

По другой версии Лари (первоначальное имя) родился в станице Семикаракорской (по-калмыцки Семинкеерк) Всевеликого войска Донского. При этом якобы его настоящим отцом был крещеный калмык, погонщик Гильджир Дельдинов, который то ли умер, то ли был убит казаками в молодые годы. После этого мать Лари уехала на жительство к своему брату Георгию Корнилову в город Верный Семипалатинской губернии. Здесь оформили новые документы, и ребенок стал Лавром. Но у данной версии слишком много неясностей, поэтому остановимся на первой, которая была признана официальной.

В 1872 году Егор Корнилов с семьей вернулся в Каркалинскую станицу, а их дом в Усть-Каменогорске был передан женской гимназии. К то время Каркалинская станица была уже достаточно крупным административным центром. В ней имелись церковь, двухклассное городское приходское училище, почтовая станция, три кузницы, кожевенный завод, водяная мукомольная мельница. Численность населения достигала 860 человек.

Кроме пяти братьев, у Лавра было две сестры, Вера и Анна. Лавр нежно любил сестру Веру; «он был на последнем курсе в училище, когда эта труженица умерла, – вспоминала Анна. – Смерть ее тяжело отозвалась на Лавре. Сестра служила в нашей семье связующим звеном нового поколения со старым».

Лавр Корнилов – кадет Сибирского кадетского корпуса (1888 г.).

Первоначальное образование Лавр получил в местной приходской школе. Семья была большая, и ему приходилось помогать много и дома, и в поле.

Он находил время однако и учиться. По словам сестры, на Лавра «с детства смотрели как на особенного ребенка, возлагали на него большие надежды».

В 1882 году, когда Лавр окончил начальное училище, семья перебралась в пограничный город Зайсан, где отец определился на службу переводчиком. По воспоминаниям сестры, в Зайсане «детские игры были окончательно заброшены, и все интересы сосредоточились около военных. Эта обстановка усилила у брата любовь к военной службе, походам и маневрам».

Лавр начал готовиться к поступлению в Сибирский кадетский корпус, причем сразу во 2-й класс. Учителей не было, лишь один молодой поручик провел с ним несколько уроков по математике, в основном же пришлось готовиться самостоятельно. Он много читал, приставал к различным людям с вопросами и вскоре в округе начал слыть «грамотеем».

Выбор профессии

Летом 1883 года Лавр сдал экзамены в кадетский корпус по всем предметам успешно, кроме французского языка (в киргизской степи негде было взять хороших репетиторов). Но, уже оказавшись в корпусе, Лавр и в этом деле проявил завидную настойчивость и через год добился того, что и по французскому ему была поставлена отличная оценка.

Однако за поведение Лавр Георгиевич получал сравнительно низкие баллы, вследствие неприятной истории, произошедшей между ним и одним из офицеров училища, который позволил себе обидную бестактность в адрес Корнилова и неожиданно получил от гордого юнкера отпор. «Офицер был взбешен и уже сделал резкое движение, но невозмутимый юноша, сохраняя внешне ледяное спокойствие, опустил руку на эфес шпаги, давая понять, что за свою честь намерен стоять до конца. Увидевший это начальник училища генерал Чернявский немедленно отозвал офицера». Учитывая таланты и всеобщее уважение, которым пользовался Корнилов, этот проступок был ему прощен.

Кадетские годы Лавру запомнились редкими поездками домой, ограниченностью в средствах. Сестра отмечала, что «подростком он был очень застенчив, туго сходился с людьми и выглядел даже угрюмым. Уйдут его товарищи и братишка на детский вечер, а Лавр усаживается за задачи или читает про какое-нибудь путешествие и получает не меньшее удовольствие». Перелом наступил только в старшем классе, когда вокруг Лавра и Анны сложился небольшой кружок ровесников, гимназисток и кадет. «Брат перестал дичиться, полюбил общество, танцы, стал таким веселым, остроумным собеседником».

Помня свои неудачи с иностранным языком, он усиленно занимался и в 7-м классе сделал полный перевод французского романа «Поль и Виргиния». Одновременно начал изучать восточные языки, быстро в этом деле раскрыв свои способности. К киргизскому, с детства знакомому, добавился монгольский, на который для практики Лавр перевел учебник по физике. Корнилов продолжал изучать языки и в последующем. К тридцати годам он овладел английским, французским, немецким, татарским и персидским языками.

Чтение литературы раскрывало юноше разные стороны реальной жизни. Роман «Что делать?» Чернышевского к Лавру Корнилову не попал, но зато он «глубоко перепахал» малоизвестный роман А. А. Потехина «Крушинский». По сюжету, мещанин Крушинский получил высшее медицинское образование, полюбил девушку из дворянской семьи, однако ему отказали из-за «низшего происхождения». «Судьба Крушинского подсказывала Лавру, что и ему со временем придется много бороться с сильными мира сего, чтобы добиться положения без связей, без протекции, только своим умом и энергией», – вспоминала сестра.

Лавр рано понял: если хочешь чего-то добиться в жизни, то надо быть лучшим. В 1889 году кадетский корпус был окончен с отличными аттестациями, следовало думать о продолжении учебы. Он хотел поступать в Михайловское артиллерийское училище, но отец не одобрял его намерение, и настаивал на Николаевском инженерном.

К этому времени доходы отца сократились, он не мог оплачивать Анне выпускной класс гимназии и помогать Лавру. В последний год пребывания в кадетском корпусе Лавр, чтобы продолжить обучение и помочь сестре, даже давал уроки математики отстающим товарищам. Это было его первым заработком. Небольшой доход приносили и гонорары за статьи в журнале «Природа и охота», которые он писал под вымышленным именем.

В августе 1889 года Корнилов стал юнкером Михайловского артиллерийского училища. С поступлением в училище для Корнилова началась самостоятельная жизнь. Нужно было не только зарабатывать на существование, но и помогать родителям. Интерес к военной науке и твердое сознание того, что только собственными усилиями можно добиться успехов, формировали характер юнкера; он отлично учился и в марте 1890 года стал унтер-офицером, а на последнем курсе, в ноябре 1891 года, получил звание портупей-юнкера.

Е. Семенова в своей работе «Фаталист» об этом периоде жизни Е. Г. Корнилова пишет: «…В тринадцать лет Корнилов отправляется в Омск и поступает в Сибирский кадетский корпус, являвшийся шестым из 30 существовавших в то время и первым провинциальным. По итогам первого года обучения Корнилов выходит в число лучших учеников. Его оценки по всем предметам колеблются от 10 до 12 баллов из 12 максимально возможных. Директор корпуса генерал Пороховщиков указывал в аттестации на юного кадета: «Развит, способности хорошие, в классе внимателен и заботлив, очень прилежен… Скромен, правдив, послушен, очень бережлив, в манерах угловат. К старшим почтителен, товарищами очень любим, с прислугою обходителен». В заключительной аттестации по прошествии пяти лет можно будет прочесть также: «Скромен, откровенен, правдив. Трудолюбив и постоянно с охотою помогает товарищам в занятиях. Серьёзен. Послушен и строго исполнителен. (…) К родным относится с любовью и часто пишет им письма. Со старшими почтителен и приветлив. Товарищами очень любим и оказывает на них доброе влияние…»

Выпускная аттестация гласила: «Тих, скромен, добр, трудолюбив, послушен, исполнителен, приветлив, но вследствие недостаточной воспитанности кажется грубоватым… Будучи очень самолюбивым, любознательным, серьезно относится к наукам и военному делу, он обещает быть хорошим офицером. Дисциплинарных взысканий не было».

4 августа 1892 года Лавр Корнилов надел офицерские погоны. Несмотря на открывавшуюся перед ним перспективную, но и весьма дорогую, службу в гвардии, молодой подпоручик отправился в Туркестанский военный округ. В сентябре того же года началась его служба в Ташкенте, в 5-й батарее Туркестанской артиллерийской бригады. Как и для всех молодых офицеров, проходила она с обычными строевыми занятиями, дежурствами и смотрами. В свободное время Лавр практиковал «пробу пера» – сочинял эпическую поэму о предводителе киргизского восстания Кенисаре-батыре, которая так и осталась незавершенной.

Он выдержал все тяготы службы, получил чин поручика и через два года подал документы для поступления в Николаевскую академию Генерального штаба.

Академия Генерального штаба

Николаевская академия Генерального штаба в то время была основным высшим военно-учебным заведением. Она была создана по личному указу императора Николая I в 1832 году для подготовки штабных работников высшего тактического звена управления (дивизия, корпус). В числе ее преподавателей были такие известные военные специалисты, как А. И. Макшеев, Н. Н. Обручев, Н. П. Глиноецкий, В. М. Аничков, Г. А. Леер, Д. Ф. Масловский.

В академию принимали офицеров, окончивших военные училища, получивших определенный опыт строевой службы и успешно сдавших вступительные экзамены. После двух лет учебы основная часть слушателей, показавших только хорошие знания по основным предметам обучения, направлялась в войска. И лишь немногим, получившим отличные оценки, было предоставлено право обучаться еще год, получая специальные знания и навыки, в том числе и в области организации и ведения агентурной разведки.

Поступить в эту академию в то время было очень не просто. При поступлении офицеры должны были сдавать воинские уставы.

Знак выпускника Николаевской академии Генерального штаба.

В основе сдачи воинских уставов лежали уставы как Строевые, так и общие. Строевой устав пехотной и кавалерийской службы рассматривал подготовку одиночного солдата, взвода, роты (эскадрона), батальона. В Уставе артиллерийской службы были изложены основы подготовки орудийных расчетов, артиллерийских батарей и дивизионов. При сдаче общих уставов нужно было показать глубокие знания о порядке внутренней, гарнизонной служб. Для определения уровня тактической подготовки абитуриенты проверялись по знаниям тактики и наставления для действий войск в бою из всех видов оружия. Также сдавались экзамены по материальной части артиллерии, фортификации, математике, военной администрации, политической истории (всеобщей и российской), географии, русскому, немецкому и французскому языкам. В качестве дополнительных зачетов проверялись навыки по топографическому черчению и верховой езде. Безусловно, сдать все эти экзамены было очень не просто.

Лавр Корнилов для поступления в академию готовился основательно, не только уделяя этому делу личное время, но и приспосабливая служебное время для закрепления теоретических знаний. Он обратился к командиру полка за разрешением присутствовать на занятиях в подразделениях кавалерии, артиллерии и саперов. Затем, по согласованию с начальником штаба полка, Лавр Георгиевич помогал офицерам штаба готовить графические документы для проведения полковых маневров. Для закрепления теоретических знаний Корнилов объединился с другим офицером, также готовившимся для поступления в академию. Вечерами они, предварительно изучив определенный раздел того или другого предмета, докладывали друг другу, проверяя таким образом полученные знания.

Мытарства поступающих в академию штаба начинались с проверочных экзаменов при окружных штабах. Просеивание этих контингентов выражалось такими приблизительно цифрами: держало экзамен при округах 1500 офицеров, к экзаменам в академию допускалось 400–500, а поступало 140–150 человек.

Тем не менее вступительные экзамены в академию Л. Г. Корнилов сдал успешно. Правда, поступление в академию еще вовсе не означало ее успешного окончания. В процессе учебы из-за неуспеваемости и по другим причинам примерно каждый десятый офицер покидал это учебное заведение. Трудности в учебе создавались и по другим причинам.

Военная политика, проводимая при Александре III, отличалась своей косностью. Она сделала невозможной дальнейшую плодотворную деятельность военного министра Д. А. Милютина, который в знак протеста против реакционного курса правительства подал в отставку. На его место был назначен генерал П. С. Ванновский, человек ординарного ума и скромного образования (кадетский корпус), да к тому же весьма грубый, который возглавлял военное ведомство 17 лет.

Об этом времени профессор Николаевской академии Генерального штаба А. Ф. Редигер писал: «…все это время в военном ведомстве царил страшный застой… последствия этого застоя были ужасны. Людей, неспособных и дряхлых, не увольняли, назначения шли по старшинству, способные люди не выдвигались, а когда добирались до высших должностей, они уже мало отличались от окружающей массы посредственностей. Этой ужасной системой объясняется и ужасный состав начальствующих лиц как к концу царствования Александра III, так и впоследствии…».

Вполне понятно, что при таком высшем руководстве Академия нормально развиваться не могла. Правда, немалые усилия для спасения ее научных и учебных традиций предпринимал начальник Генерального штаба генерал Н. Н. Обручев, который по мере возможности стремился продолжить реформы, начатые Д. А. Милютиным и М. И. Драгомировым. Но ему это не всегда удавалось, так как со второй половины 80-х годов все преобразовательные идеи М. И. Драгомирова воспринимались в верхах с большим недоверием и, как правило, блокировались.

Начальник академии генерал-лейтенант Г. А. Леер, несмотря на то что долгое время трудился в этом военно-учебном заведении на преподавательских должностях, не имел практического командного или штабного опыта в войсках. Зато он исключительно хорошо ориентировался в настроениях императорского двора и официально поддерживаемых военно-научных кругов, имел обширные знакомства среди столичного генералитета. Это позволяло ему вести в академии внутреннюю политику, угодную правительству. Он пересмотрел свое отношение к обучению слушателей в угоду академизму. Больше внимания стали уделять математике и астрономии в ущерб стратегии и тактике. Бытовали протекционизм и интриганство.

О данном периоде жизни Николаевской академии Генерального штаба ее воспитанник (в последующем генерал-майор) А. А. Самойло, который учился в этом военно-учебном заведении в период с 1895 по 1898 год, в своих воспоминаниях писал: «Академия находилась как бы под боком у гвардии, великих князей, военной и всякой иной аристократии. Обширная сеть из протекций, родственных связей, дружеских отношений, знакомств, интриг и прямой подлости была связана с поступлением в академию и обучением в ней. Здесь расцветали и разносились по всей армии чувства, не имевшие ничего общего с крепкой товарищеской спайкой, доверием и уважением к Генеральному штабу как «мозгу» армии».

Другой слушатель академии того периода, А. И. Деникин, в своей книге «Путь русского офицера» писал: «Академия в мое время, то есть в конце девяностых годов, переживала кризис… Мы изучали военную историю с древнейших времен, но у нас не было курса по последней русско-турецкой войне 1877–1878 годов… Трижды менялись взгляды на Академию – то как на специальную школу комплектования Генерального штаба, то, одновременно, и как на военный университет… Из «военного университета», однако, ничего не вышло».

Командование академии грубо вмешивалось в личную жизнь слушателей. Так, например, разрешение на вступление в брак слушателю давал начальник Академии под тем предлогом, что он несет личную ответственность за то, чтобы невеста была «пристойной». Это нередко приводило к душевным драмам, под влиянием которых даже происходили самоубийства офицеров.

В целом же период командования академией Г. А. Леером оценивается современниками, как время застоя. Высшие военачальники – в основном участники русско-турецкой войны, пропагандировали только ее парадные стороны, умалчивая о недостатках, избегая анализа неудачных боев.

Приход к власти в 1894 году Николая II мало изменил обстановку. Новый император чтил своего покойного отца и его соратников. Высший генералитет служил пожизненно, всячески препятствуя продвижению всего нового. Академия должна была подстраиваться под эти условия.

Жизнь слушателей академии была сложной также и по причине безденежья (81 рубль в месяц), которое они постоянно ощущали, живя в Петербурге.

Слушатели академии считались кандидатами в представители высшей военной элиты Российской империи. На этом основании они имели возможность неоднократно видеть императора Николая II и его семью в самой различной обстановке.