Я, моё тело и они

Семья

Я родилась в 90-ые годы в самой обычной семье. Папа – начальник смены на заводе, мама – бухгалтер в той же организации, старший брат – который уже отличается умом и сообразительностью в школе и не только. Повторюсь, ничего необычного. Мама скоро уволится с работы, т. к. всё чаще берет больничный из-за регулярных простуд моего брата. Кажется, всей нашей семье это идет только на пользу. Квартира сверкает чистотой, как только что купленный глянцевый ёлочный шар, мама не упускает возможности позаниматься с нами рисованием/чтением/прописью/домашними заданиями/«или чем-то полезным», как выражается она, а ещё теперь у нас всегда в доме изобилие еды. Напомню, это были 90-ые и всей стране было непросто, в том числе и нам. Жить вчетвером на одну зарплату, которую регулярно задерживали или компенсировали талонами на еду – жестокая проверка на изобретательность и смекалку.

Тогда было нормально, что после школы с подругой мы собирали стеклянные бутылки и приносили их домой, чтобы замочить в ванной и затем сдирать этикетки. Было нормально с полученных денег покупать себе мороженое, потому что родители не могли этого позволить. Считалось нормальным на переменах жевать втроем одну жвачку по очереди – настолько это было дефицитно. Нормально, что нас, детей, в качестве «вкусненького» к чаю вполне устраивал кусок отрезанного батона со сливочным маслом, посыпанным сахаром. Жили мы тогда бедно. Но в этом не было особой драмы, потому что большинство жили так же.

Единственное, что нас отличало от других семей – моя мама. Тогда она была воплощением Юлии Высоцкой и Джейми Оливера. Только себестоимость её приготовленных блюд не превышала ста рублей. И это, правда, было вкусно! Кружевные блинчики на кефире, мясные котлеты, состоящие больше из геркулеса, чем из мяса, макароны с корочкой из сыра и сахара, и бесчисленные вариации пирогов и пышек со всевозможными начинками. Каждый день наш дом был наполнен ароматами свежей выпечки. Именно с этим запахом у меня ассоциируется детство.

Представьте, вы последние два часа катались с горки. Морозный воздух, который то и дело покусывает вас за нос и щёки. Одежда настолько промокла, что в сырых варежках руки замерзают быстрее, чем без них. Руки покрыты красным цветом и легким онемением – и только потом связанными мамой шерстяными колючими рукавицами. Вы спешите домой, чтобы побыстрей согреться. Несколько минут возитесь в тамбуре с ключами – напомню, настолько замерзли руки. И уже различаете запах дома, пробивающийся через две двери. Запах корицы, запах сдобы, запах дома и уюта. Наконец, пальцы одерживают победу и раскрывают настежь дверь. Голос мамы из кухни и этот одурманивающий запах поторапливают вас быстрее стянуть с себя промокшие вещи и оказаться на кухне. Горячий чай, ещё не остывший пирог в металлической форме, прикрытый полотенцем, многообещающе предвкушают, что пора забыть о холоде, промокшей одежде и замёрзших руках. Какое же это приятное чувство: тепло снаружи и тепло внутри! Заполненная жаром духовки наша кухня, две теплые и сухие кофты, одетые друг на друга и махровые носки. Исходящая струйка пара от горячего чая с долькой лимона и огромный отрезанный маминой рукой кусок пирога. Я здесь. Я дома. Я в безопасности.

Так в нашей семье незаметно появился культ. Культ еды. Мама постоянно готовит – мы постоянно едим. Первое, что я делала после того, как просыпалась – ела. Первое, что делала, когда приходила после школы – ела. Первое, что делала после возвращения с прогулки или из дома подруг – ела. Первое, что делала, после тренировок, … думаю, вы поняли. Иногда я сопротивлялась и пыталась объяснить маме, что не хочу есть.

– Ну как ты не хочешь есть? – искренне изумлялась мама, – ты же сегодня только завтракала, а потом полдня гуляла. Конечно, ты проголодалась. Не придумывай. Садись за стол.

Что я могла сказать? Это моя мама – человек, который знает гораздо больше меня. Даже когда мне пора есть. Поэтому я ела. Сейчас мне кажется, я редко чувствовала себя по-настоящему голодной в детстве. Мама поощряла мой аппетит. А ела я столько же, сколько и мой старший брат. Если брата хвалили за помощь по дому, огороду, в подготовке моих домашних заданий, меня – за мой аппетит. Очень быстро я тоже стала гордиться, что могу съесть три половника борща, тарелку жаренной картошки с котлетой и выпить большую кружку сладкого чая с куском пирога. И это только обед. Каждый раз оставляя тарелки пустыми, мама говорила, что я молодец. А так обычно говорят, когда ты делаешь что-то правильное. Поэтому споров про «не хочу есть» становилось всё меньше, в отличие от приёмов еды и размеров порций.

С ума сойти, оказывается … я толстая

Никогда не чувствовала себя толстой. Да и как можно? Ты просто живешь в этом огромном мире и ищешь, чем себя занять. У тебя есть подружки, книги, телевизор и школа, чтобы скоротать время. Есть мама и старший брат, которые говорят, как правильно жить. Мир кажется дружелюбным и подает надежды, что готов найти тебе достойное место – осталось только подрасти. И всё, что представляет опасность, это потерять сдачу с тысячи рублей по дороге из магазина. И тот паук, что живет за шкафом твоей комнаты, изредка сердито выползающий на свет – и то, вы оба справляетесь, делая вид, что друг друга не замечаете.

Изменил этот мир тот разговор. Как странно: я запомнила его фразы почти дословно, а с кем он был – уже о нем и не вспомнят. Или удивятся, что для меня он так отпечатался. Я сидела на полу в нашей гостиной, увлеченной чтением книги. На мне были ярко-кобальтовые спортивные штаны, что получила в посылке от старшей двоюродной сестры. Не знаю, почему, но я их обожала. Возможно, из-за привлекательного цвета – в джинсах такого же оттенка танцевала Beyonce в только что вышедшем клипе «Crazy in love». Или тот факт, что это вещи моей старшей сестры, пусть и поношенные, но зато отжившую свою жизнь на Дальнем Востоке. Донашивать вещи, собранные специально для тебя, даёт надежду, что твоя жизнь станет чуточку интереснее, хотя бы по тому, что эти штаны проделали месячный путь по маршруту Находка-Липецк.

Каждый раз получая посылку и доставая из фанерного ящика свёрток одежды, мама любила повторять:

– Может быть, эта одежда из Японии, – как мне казалось, разворачивая одежду с гордостью, – Находка находится рядом с её островами, – уже обращаясь ко мне, поясняла мама.

Япония… Страна далекая для меня, как и смысл песен Beyonce. Не хотелось размышлять, как дядю Витю могло занести в Японию и был ли он там хотя бы раз. Главное, теперь я имела отношение к целой восточной стране и западной RB-культуре, а между ними – я в спортивных поношенных штанах кобальтового цвета. Поэтому они быстро износились, а мама, как могла, перекрыла появившуюся дырку на коленке ярко-розовыми нитками. «Потому что розовый отлично сочетается с синим» – безапелляционно заявила мама, отдавая мне починенный костюм, который должен починить меня. Мне нечем было возразить. Как и на ту фразу, которую я помню до сих пор:

– Тань, мне кажется, тебе надо взяться за себя и начать худеть.

Не успев вынырнуть из сюжета детского детектива, я не нашлась, что ответить. Не успела растеряться, обидеться, расплакаться, оспорить, спросить, удивиться или что-то ещё. Как тут же подхватил соло мамы мой старший брат:

– Да, правда, соглашусь. Тебе надо бы начать следить за собой., – тоже вынырнув из книги, продолжал он, – Хочешь, ходи со мной в тренажерный зал? Я тебе всё покажу, а дальше сама будешь заниматься.

Были ещё какие-то слова, но я их уже не слышала. Я так и продолжала сидеть на полу, мама – на диване, брат – на кресле. Они возвышались надо мной, словно Будды на пьедестале. Мои два Иисуса, только что указавшие мне на грех, и тут же протягивающие руки помощи. Как я могла не обратиться в их веру? В веру, что я толстая?

Не помню, что чувствовала в тот день. Но сейчас точно знаю, этот разговор стал началом моего конца с телом. Нет, не подумайте, я ни в коем случае не обвиняю маму или брата за случившийся разговор. Тогда и сейчас знаю, что они это сказали из лучших побуждений: чтобы я хорошо выглядела, чувствовала себя лучше, приучалась к заботе о теле и так далее. Рано или поздно я бы всё равно догадалась… что я толстая. Поэтому лучше такие «новости» узнавать от близких людей.

Хотя как понять, что ты толстый? До этого разговора я никак не оценивала свое тело. Смотрелась в зеркало, чтобы любоваться собой или посмотреть, стало ли больше сходств в этих спортивных штанах с теми певицами из клипов. Моя лучшая школьная подруга с миниатюрной фигурой – как мне могло бы прийти в голову сравнивать наши тела и считать, что кто-то из нас лучше? Это как решить, какое из наших имен складнее: Таня или Ирина?

Но потом, после разговора с мамой, это всё же случилось. Как всегда после уроков в школе я сидела на кухне в гостях у Иринки. Она ушла переодеваться из тёмно-синей школьной формы в домашнюю одежду. Появилась в дверях кухни она в коротких шортах и топике, оголявшем её живот. Мы дружили уже лет пять и я сделала это впервые. Даже не знаю, как это вышло. Что-то похожее я испытываю сейчас, в 30-летнем возрасте, когда вижу на улице женскую грудь без белья. Я понимаю, что не должна на неё смотреть, но всё равно незаметно кошу взгляд и рассматриваю её. Также и в прошлый раз: мой новый инстинкт пробудился – теперь я рассматриваю чужие тела и сравниваю со своим. Ты понимаешь, что не должен этого делать, но и ты и не можешь этого НЕ сделать.

И вот она передо мной. Её гладкий живот с аккуратным пупком. Бледные и тонкие руки, что повернувшись в профиль, составляют тонкую прямую линию. И ничем примечательные детские две ноги, вместе сложив которые, получится одна моя… Я ничего ей не сказала. Например, о моих новых появившихся чувствах к ней: зависти, восхищения, смущения. Как и том, что вернувшись домой, я стала рассматривать в зеркале себя. Отражение обрывалось чуть ниже бедер. И может, это и хорошо. Потому что всё, что расположено выше – вызывало у меня отвращение. Этот надутый, как шар, живот, разнеженный и напоминавший ходивший ходуном холодец, который мама готовила в Новый год. Бесформенные бедра, занимавшие всё пространство спортивных брюк. Распухшие ноги, между которыми не оставалось пространства. Если бы я была русалкой, то этот хвост из жирных ляшек, тут же отправил меня на дно. И, наконец, руки. У мня оставалась надежда на них. Может, хотя бы с руками всё в порядке? Пожалуйста, Господи, пусть хотя бы что-то одно в теле будет нормальным. Прошу тебя, Господи. Я подняла взгляд на руки. В зеркале я увидела два лениво распластавшихся куска жира, обтянутой кожей. Даже руки казались мне безобразными. МНЕ НИЧЕГО В СЕБЕ НЕ НРАВИЛОСЬ! Всё было уродливым. От любой своей части тела хотелось стыдливо отвести взгляд.

Это было ужасное чувство. Теперь я понимала, что со мной не так. Я толстая. Хотя у меня было не так много лишнего веса. Но я была больше, чем половина девочек в классе. Я возненавидела свое тело. Мне казалось, что это оно – мой талисман неудач. Поэтому у меня так мало друзей. Поэтому не нравлюсь мальчикам. Однажды незнакомые мальчишки, младше меня года на 2, бросали в меня и подругу камни со словами «толстые», пока мы с ней разговаривали. Мы были ошарашены и не знали, что делать, поэтому продолжали стоять и разговаривать, делая вид, что мы не замечаем их криков и летящих в нас камни.

Моё отношение к телу и себе бесповоротно изменилось. Сотни раз я засыпала со слезами и в ненависти к своему телу. Я молила Бога, чтобы он дал мне новое тело. Как у моей подруги. Как у остальных худых девчонок в классе. Как у девчонок в музыкальных клипах. Как у девчонок с обложек глянцевых обложек. Не было ни дня, чтобы я не стыдилась своего тела. Но было каждое утро, когда с распухшими от слёз глазами, я откидывала одеяло и снова видело его. Моё бледное уродливое жирное тело.

Дальше с каждым школьным годом становится только хуже: мало кто тебе лично скажет, что с твоим весом что-то не так, потому что ты и так прекрасно об этом знаешь. Из-за этого чувствуешь себя везде лишней. Ты не можешь поднимать руку на уроке, когда знаешь ответ. Пойти с друзьями погулять после уроков, потому что там будет много красивых и худых девчонок, на фоне которых ты будешь чувствовать себя несчастной. Ты ненавидишь физру и пытаешься убедить учителя физкультуры, отдавая написанное освобождение от мамы, что критические дни два или три раза в месяц – это нормально.

Конечно, тот разговор не только изменил моё восприятие себя (со мной что-то не так), но и изменил моё поведение. В следующий раз, когда брат собирался в тренажерный зал, сумку с вещами собирала и я. Не знаю, какой у вас был первый тренажерный зал, но у меня был такой, какой и должен быть: маленькое и душное помещение с развешенными и затёртыми плакатами железного Арни, где все посетители знают, что им делать. Мой брат, конечно, тоже знал, что делать. Он показал мне пару тренажеров, махнул рукой в другой конец зала, показав, где стоят велосипеды и беговые дорожки. И ушел тренироваться, оставив меня одну. Хитрый прищур Арни смотрел на меня, словно спрашивая: