На чужих нитях
- -
- 100%
- +
Пиаже задавал детям и истории-загадки. Мальчик по имени Жан идёт на зов к обеду, открывает дверь и нечаянно разбивает пятнадцать чашек, стоявших за ней на подносе. Другой мальчик, Анри, пока мамы нет дома, лезет в шкаф за вареньем и разбивает одну чашку. Кто виноват больше? Маленькие дети чаще отвечали: тот, кто разбил пятнадцать. Намерение значило для них меньше, чем ущерб и сам факт нарушенного правила. Свою книгу об этих наблюдениях Пиаже выпустил в 1932 году и назвал раннюю стадию гетерономной моралью: правило хорошо не потому, что понятны его причины, а потому, что так сказал тот, кому нельзя не подчиниться.
Пиаже работал с небольшим числом детей, в основном из Женевы и Невшателя, и позже психологи показали, что дети умеют учитывать намерения раньше, чем он думал, если задать вопрос проще. Точные возрасты его стадий сегодня считаются условными. И всё же любой, кто хоть раз объяснял пятилетнему ребёнку, почему правило можно поменять, узнает то, что видел Пиаже: для маленького человека правило — это не договор, а закон природы.
Именно на этот возрастной фундамент ложится любая система взглядов, в которую ребёнок рождается. Не как выбранная философия, а как данность, которая просто есть — как цвет неба.
Что передаётся на самом деле
Крещение, первое причастие, обрезание, первый намаз, первый поход в храм — или, в другой семье, насмешка над «бабушкиными сказками» за праздничным столом. Всё это происходит с ребёнком, который физически не способен на осознанное согласие или несогласие.
Сразу оговорюсь: наука не подтверждает и не опровергает, что сам по себе какой-либо обряд оставляет в психике след — это вопрос веры, а не лабораторных данных. Речь здесь не об обряде, а о том, что приходит вместе с ним.
И впитывает он не столько содержание, сколько форму. Существует высшая правота. Существуют те, кто её знает и передаёт. Существует правильное поведение внутри этой структуры и неправильное — вне её. Ровно та же форма работает и в семье, где ребёнку с раннего возраста внушают строго материалистическую картину мира как единственно разумную: есть одна верная точка зрения, и её передали родители. Содержание меняется, форма остаётся.
Три с половиной тысячи человек и четыре поколения
Насколько прочно это держится, хорошо видно по одному из самых долгих исследований семей в мире. В 1970 году американский социолог Верн Бенгтсон из Университета Южной Калифорнии начал Лонгитюдное исследование поколений: он опрашивал бабушек и дедушек, их взрослых детей, затем внуков, а позже и правнуков. Всего больше трёх с половиной тысяч человек, почти за сорок лет. В 2013 году он подвёл итоги в книге «Семьи и вера».
Бенгтсон ожидал увидеть, как религия постепенно размывается от поколения к поколению. Увидел он другое: взгляды — и религиозные, и нерелигиозные — передаются в семьях удивительно устойчиво. Причём передаются не столько через проповеди и обязательные ритуалы, сколько через тепло отношений. Сильнее всего на то, примет ли ребёнок взгляды семьи, влияла не строгость воспитания, а то, насколько тёплыми были его отношения с родителями, и особенно с отцом.
И вторая неожиданность: семьи без веры передавали своё неверие детям всё успешнее с каждым десятилетием. В начале исследования меньше половины детей нерелигиозных родителей оставались нерелигиозными. К 2005 году — почти две трети.
Вывод Бенгтсона звучит просто: дети перенимают не аргументы, а принадлежность. Они остаются в той картине мира, в которой их любили.
Исследование шло в Америке, и строго переносить его цифры на другие страны нельзя. Но почти каждый, кто когда-либо спорил с родителями о вере или неверии, узнает главное: спор очень быстро перестаёт быть спором об идеях и становится разговором о том, свои мы ещё или уже нет.
Зеркало: награда за принадлежность
Зеркало здесь тоже включается рано, только не в телесной, а в социальной форме. Ребёнок, послушно выполняющий ритуал — неважно, религиозный или светский, — получает в ответ одобрение, чувство «я свой», снижение тревоги. Его хвалят, берут с собой, ставят в пример. Ребёнок, который задаёт неудобные вопросы, получает другое: неловкое молчание, раздражение, «вырастешь — поймёшь».
Это подкрепление работает независимо от истинности самих убеждений. Человеческая психика вознаграждает принадлежность как таковую. И ребёнок довольно быстро учится, какой ответ приносит тепло, а какой — холод.
Пример: «потому что так нельзя»
Пример, который встречается по обе стороны. Ребёнок спрашивает: «А почему нельзя?» — и получает в ответ не объяснение, а «потому что грех». Или, в светской версии, «потому что так не делают приличные люди». Или, в семье принципиальных атеистов, «потому что только глупые в это верят».
Усваивает он при этом не содержание запрета, а сам механизм: правильность определяется авторитетом, а не рассуждением. Повзрослев, такой человек нередко продолжает искать внешний авторитет, который скажет ему, что правильно, — просто меняет вывеску. С церковной на научную, с родительской на общественную, с общественной на модную. Он может сменить все свои взгляды на противоположные и ни разу не заметить, что сама привычка — принять готовое от того, кто громче и увереннее, — осталась нетронутой.
Почему так больно сомневаться
Отсюда понятно, почему ставить под сомнение унаследованную систему взглядов бывает так тяжело — куда тяжелее, чем должно быть, если бы дело было только в идеях. Человек, который в тридцать лет начинает сомневаться в том, во что его семья верила или не верила, рискует на самом деле не логическим спором. Он рискует тем самым ранним чувством принадлежности, которое эта система когда-то ему дала. Сомнение ощущается как предательство семьи, даже если никто в семье ничего не узнает.
Поэтому ещё раз — главное в этой главе. К двадцати-двадцати пяти годам человек обычно уже способен заметить, что многое из того, во что он верит, он не выбирал, а унаследовал — как унаследовал имя или акцент. Заметить это не значит отказаться. Кто-то, проверив, останется в вере своих родителей и будет держаться за неё уже осознанно, как за собственный выбор. Кто-то уйдёт. Кто-то придёт к вере из неверия. Эта книга не подсказывает, какой из этих выборов правильный. Она говорит только о том, что выбор становится выбором лишь тогда, когда ты видишь, что до этого момента выбирали за тебя.
Есть ли в твоей картине мира правило, которое ты никогда всерьёз не проверял — просто потому, что оно было с тобой всегда, ещё до того, как ты вообще научился проверять? И что, по-твоему, случится, если ты его проверишь — чего ты боишься потерять?
Глава 3. Бабушки, няни, воспитатели
Родители — не единственные, кто завязывает нити. У большинства людей в раннем детстве было хотя бы одно значимое взрослое лицо помимо матери и отца: бабушка, дедушка, тётя, старшая сестра, няня, воспитательница в детском саду, соседка, у которой оставляли после школы. И у каждого из них были свои правила, свой сценарий, свой стиль жизни, вынесенный из их собственного детства. Всё это тоже вписывалось в ребёнка — часто параллельно с родительскими правилами, а иногда и прямо им вопреки.
Кто на самом деле растил детей
Современному человеку кажется естественным, что ребёнка растят мама и папа. Но с точки зрения человеческой истории это скорее исключение. Американский антрополог Сара Блаффер Хрди в книге «Матери и другие», вышедшей в 2009 году, собрала антропологические данные о самых разных народах и наблюдения за другими приматами и показала: человеческие дети с самого начала росли в руках многих людей. У антропологов для этого есть специальное слово — «аллородители», то есть все, кто заботится о ребёнке помимо матери.
Ещё раньше антрополог Кристен Хоукс, много лет работавшая с народом хадза в Танзании — одними из последних охотников-собирателей на Земле, — заметила, что бабушки там приносят в семью огромную долю пищи и буквально кормят внуков, пока матери заняты младшими. Отсюда появилась так называемая «гипотеза бабушки»: возможно, сама длинная человеческая жизнь после окончания детородного возраста закрепилась потому, что бабушки помогали выжить внукам.
Для этой книги из этого следует простая вещь. Бабушка, которая «слишком балует», и воспитательница, которая «слишком строгая», — не случайные помехи в воспитании. Это нормальная, древняя часть того, как устроено человеческое детство. А значит, и нити в человеке почти никогда не бывают завязаны одной рукой.
Круги Бронфенбреннера
Американский психолог Ури Бронфенбреннер — родившийся, кстати, в Москве в 1917 году и увезённый родителями в США ребёнком — посвятил жизнь тому, чтобы показать: ребёнок развивается не в одной семье, а внутри вложенных друг в друга кругов влияния.
Бронфенбреннер не был кабинетным теоретиком. В 1960-х годах он несколько раз ездил в Советский Союз, ходил по детским садам, яслям и школам, наблюдал, как устроено воспитание в коллективе, и сравнивал это с американскими детьми. В 1970 году вышла его книга «Два мира детства: США и СССР». Он увидел, что советских детей с раннего возраста воспитывает не столько семья, сколько группа, воспитатель и коллектив — со своими правилами, похвалой за «правильное» поведение и публичным стыдом за «неправильное». А американских — всё сильнее телевизор и сверстники, при всё более занятых родителях. В 1965 году он был одним из тех, кто создал в США государственную программу помощи дошкольникам из бедных семей «Хед Старт», а в 1979 году описал свою теорию целиком в книге «Экология человеческого развития».
Самый близкий из его кругов он назвал микросистемой — это все, с кем ребёнок сталкивается напрямую, каждый день. И уже этот круг включает далеко не только родителей. Бабушка со своими представлениями о том, что можно, а что нельзя. Воспитательница со своими требованиями к дисциплине. Старший брат со своими насмешками. Каждая из этих фигур добавляет свой слой. А ребёнок, в отличие от взрослого, не может критически сравнить противоречащие друг другу требования и выбрать между ними. Он просто учится подстраивать поведение под того, кто сейчас перед ним.
Для многих, кто вырос в Советском Союзе или сразу после него, в этом описании будет много знакомого: ясли с года, детский сад на пятидневке, летом — бабушка в деревне. Три-четыре разных системы правил за один год. И каждая оставляла свою нить.
Одиннадцать тысяч честных и нечестных детей
Отсюда вырастает механизм, который позже, уже во взрослой жизни, будет ощущаться как «я в разных компаниях разный человек».
В конце 1920-х годов двое американских исследователей, Хью Хартшорн и Марк Мэй, провели одно из самых масштабных исследований детского характера в истории. Они хотели выяснить, существует ли у детей такая черта, как «честность» — устойчивая, одинаковая в любой ситуации. Почти одиннадцать тысяч школьников, в основном от десяти до четырнадцати лет, из двадцати трёх городов проходили десятки незаметных проверок: позволяли ли себе подсмотреть ответы на контрольной, приписывали ли лишние очки в игре, брали ли мелочь, оставленную на столе, говорили ли неправду, чтобы выгородить себя.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.