На чужих нитях

Я начал помнить себя в семь лет. У большинства людей первые воспоминания относятся к трём-четырём годам, у меня — к семи. До этого в нашей квартире было то, что психика предпочла не сохранять.

Около семи лет мама добилась другой квартиры и увезла нас с братом от отца. И первое, что я помню, — новый двор. Незнакомые подъезды, незнакомые ребята, соседи, которых я видел впервые. С этого места у меня начинается жизнь — не по документам, а по памяти.

Отец остался в старой квартире и с этого момента начал стремительно меняться. Человек, которого боялся весь дом, за несколько лет растерял почти всё: работа не держалась, люди отходили, он остался один и перебивался случайными подработками. А когда не хватало, приходил к маме. И она — после всего, что было, — помогала ему продуктами и деньгами.

Поэтому я вырос с очень странным знанием. Мой отец, каким я его помню, — не тиран, а слабый, несамостоятельный человек, который не может справиться со своей жизнью. Тирана помнит мой брат. Он старше меня на пять лет, и ему достался другой отец. Один и тот же человек — но двое детей получили от него два разных образа, и каждый строил себя от своего.

Я рос при живом отце, но без отца. И очень рано, ещё школьником, во мне сложился вывод, которого никто не произносил вслух: опоры нет, значит, опорой придётся быть самому. Мама справлялась с нами хорошо, и никто от меня этого не требовал. Этот вывод не был ни горьким, ни героическим. Он просто был — как погода. Но позже я ещё расскажу, сколько решений он принял за меня, пока я думал, что принимаю их сам.

Когда годы спустя я начал читать психологов, я нашёл у них имена для того, что видел в собственной семье.

Сюжет, написанный заранее

Ребёнок появляется на свет без единого мнения о себе. У него нет ни одной мысли о том, кто он такой, силён он или слаб, достоин любви просто так или должен её заслуживать. Всё это будет вписано в него другими людьми — причём задолго до того, как он сможет хоть что-то из этого оспорить.

Психиатр Эрик Берн, автор транзактного анализа, называл эту запись «жизненным сценарием». Берн был практикующим врачом: он работал в армейских госпиталях во время Второй мировой войны, потом много лет вёл групповую терапию в Сан-Франциско и слушал, как взрослые люди рассказывают о своей жизни. И раз за разом замечал одно и то же: люди живут так, будто следуют сюжету, написанному заранее, — с узнаваемыми поворотами, предсказуемыми ролями и даже с заранее известным финалом. А когда он начинал расспрашивать, откуда этот сюжет взялся, нити почти всегда уходили в раннее детство.

Его наблюдение было простым и от этого тревожным: родители не читают детям лекций о том, как жить. Они передают инструкции короткими, повторяющимися сигналами — интонацией, выражением лица, тем, на что реагируют одобрением, а на что тревогой или раздражением. Ребёнка, который плачет и слышит в ответ «не будь тряпкой», годами не спрашивают, согласен ли он с этой оценкой, — её просто раз за разом подтверждают, пока «не показывай слабость» не перестаёт быть чьей-то фразой и не становится, как кажется самому человеку, его собственным характером.

Пять голосов и двенадцать запретов

Ученики и последователи Берна пошли дальше и попытались составить что-то вроде словаря этих ранних инструкций.

Психолог Тайби Калер в 1975 году описал пять так называемых «драйверов» — внутренних команд, которые человек выполняет автоматически, особенно под давлением. «Будь совершенным». «Будь сильным». «Радуй других». «Старайся изо всех сил». «Поторопись». Калер заметил, что эти команды слышны буквально — в словах, в интонации, даже в позе человека. Тот, кто живёт под командой «будь совершенным», говорит длинными уточняющими фразами и боится сказать неточно. Тот, кто живёт под «поторопись», перебивает, заканчивает за других и не может дослушать. Тот, кто живёт под «радуй других», в конце каждой фразы поднимает интонацию, как будто спрашивает разрешения.

Важно, что сами по себе эти команды не злые. «Будь сильным» помогает выдержать трудное. «Старайся» помогает учиться. Беда начинается тогда, когда команда перестаёт быть инструментом и становится условием: я имею право на существование, только пока я сильный, только пока стараюсь, только пока все мной довольны.

Супруги-психотерапевты Роберт и Мэри Гулдинг, много лет работавшие с клиентами в своём институте в Калифорнии, описали и более глубокий слой — не команды, а запреты. Они выделили двенадцать таких запретов, которые ребёнок считывает не из слов, а из того, как с ним обращаются. «Не чувствуй». «Не будь ребёнком». «Не будь близким». «Не будь важным». «Не думай». И самый тяжёлый — «не будь», который ребёнок может считать там, где его появление было для взрослых обузой. Ни одну из этих фраз родители, как правило, не произносят вслух. Ребёнок выводит их сам — из того, что происходит, когда он плачет, радуется, просит, спорит.

Стиль жизни и порядок рождения

Альфред Адлер, врач из Вены, сначала соратник, а потом оппонент Фрейда, добавил к этой картине ещё одну мысль: к пяти-шести годам у ребёнка складывается цельная стратегия, которую Адлер называл «стилем жизни». Это не набор отдельных привычек, а рано сформированный ответ на главный вопрос маленького человека: как мне добиться значимости и справиться с ощущением, что я маленький и слабый в мире больших и умелых взрослых? Один ребёнок отвечает на этот вопрос старанием и послушанием, другой — обаянием, третий — бунтом, четвёртый — болезнью или беспомощностью, которая тоже приносит внимание.

Адлер пришёл к этой мысли не в лаборатории, а в собственной практике. В 1920-х годах он открыл в Вене множество бесплатных консультаций для родителей и учителей прямо при школах, где разбирал трудных детей вместе с их семьями — часто при слушателях, чтобы учителя видели, как это делается. И раз за разом замечал, что дети из одной семьи ведут себя так, будто им достались разные роли в одной пьесе. Отсюда его знаменитая идея о порядке рождения: старший, вдруг потеснённый младшим, усваивает, что значимость нужно заслуживать ответственностью и правильным поведением; младший, растущий в тени уже занятых мест, ищет своё через обаяние или бунт; средний учится лавировать между ними.

Здесь нужно сказать честно: строгая проверка эту идею в её простом виде не подтвердила. В 2015 году немецкие психологи Юлия Рорер, Борис Эглофф и Штефан Шмукле проанализировали данные более чем двадцати тысяч человек из Великобритании, США и Германии и не нашли заметного влияния порядка рождения на черты характера. Устойчиво обнаружилось только одно: старшие дети в среднем чуть выше по тестам интеллекта, примерно на полтора балла, что в обычной жизни незаметно. С точки зрения науки, «характер старшего» и «характер младшего» как общий закон для всех семей не существует.

И всё же почти в каждой семье, где больше одного ребёнка, родители и сами дети уверенно узнают эти роли. Старшая, которая с шести лет «за главную» и до сих пор звонит маме первой. Младший, которому всё сходит с рук и который до сих пор шутит на всех семейных праздниках. Тысячи людей, прочитав описание Адлера, говорят: «Это про нашу семью». Как одно сочетается с другим?

Скорее всего, дело не в номере рождения как таковом, а в том, какую роль семья вручает ребёнку вместе с этим номером. Большое исследование усредняет тысячи очень разных семей — и в одной старшего делают ответственным, а в другой, наоборот, балуют как первенца, и в среднем эффект растворяется. Но в каждой отдельной семье роль вполне реальна. Её не определяет порядок рождения — её определяет фраза «ты же старший», повторённая сотни раз. Приборы, которые измеряют средние по двадцати тысячам человек, эту фразу не слышат. А ребёнок, которому её говорят, слышит очень хорошо.

Одна семья — несколько детств

В 1987 году американские генетики поведения Роберт Пломин и Дениз Дэниелс опубликовали статью с вопросом в названии: «Почему дети в одной семье так непохожи друг на друга?» Они свели вместе данные исследований близнецов и приёмных детей — тех, кто вырос вместе, и тех, кого разлучили, — и пришли к выводу, который удивил многих. По чертам характера родные братья и сёстры, выросшие под одной крышей, похожи друг на друга в основном настолько, насколько у них общие гены. Общий дом, общие родители, общий достаток добавляют к их сходству удивительно мало. Гораздо больше значит то, что у каждого ребёнка было своим: своё место в семье, свои отношения с каждым из родителей, свои друзья, свои случайности. Пломин и Дэниелс назвали это «неразделённой средой».

Позже эти выводы много уточняли, и выяснилось, что найти конкретные составляющие этой «своей» среды гораздо труднее, чем доказать, что она есть. Но главное устояло: одна семья — это не одно детство. Это столько детств, сколько в ней детей.

Для меня это не абстракция. У нас с братом был один отец — и два разных. Ему достался тиран, мне — человек, которого жалко. Мы выросли в одной семье и почти в разных мирах, и то, что в нём стало гневом, во мне стало чуткостью. К этому я вернусь в третьей главе.

А дальше — о том слое ранних инструкций, который получает каждый ребёнок в отдельности.

Кем тебе сказали быть

Есть один слой ранних инструкций, который стоит рассмотреть отдельно, потому что он глубже всех прочих: указания не о том, как себя вести, а о том, кто ты есть.

«Мужчины не плачут». «Девочки так себя не ведут». «Ты старший — значит, отвечаешь». «В нашей семье все технари». Каждая из этих фраз не обсуждает поступок — она сообщает ребёнку его природу и вытекающие из неё обязанности. И происходит это в возрасте, когда проверить сказанное нечем: у ребёнка нет ни опыта, ни словаря, ни права спросить, откуда взрослый это знает. Он просто принимает — как принимает своё имя.

Американский психолог Сандра Бем в 1970-х годах разработала опросник, который до сих пор носит её имя, и изучала, как люди усваивают представления о том, каким «положено» быть мужчине и какой женщине. В 1981 году она описала то, что назвала «схемой»: ребёнок довольно рано выстраивает для себя набор правил о том, что положено человеку вроде него, — и затем неосознанно пропускает через эту схему собственные желания, интересы и даже воспоминания, отсеивая то, что в неё не укладывается. Мальчик, которому нравится рисовать, но который усвоил, что рисование — не мужское занятие, не спорит с этим правилом и не страдает от него открыто. Он просто постепенно перестаёт замечать, что ему это нравилось.

Важно увидеть здесь именно механизм, а не спор о содержании. Любое утверждение о том, кто ты есть, полученное раньше, чем ты мог его осмыслить, впоследствии ощущается не как чьё-то мнение, а как собственная природа. И взрослому человеку предстоит одна и та же работа независимо от того, какое именно правило ему досталось: отделить то, что он выбрал, от того, что в него вложили. Именно поэтому в этой книге не будет разбора того, какие из этих правил правильные, а какие нет.

Что считали в сорока двух семьях

Всё это может показаться слишком общим, пока не увидишь цифры. В 1980-х годах двое американских исследователей из Канзаса, Бетти Харт и Тодд Рисли, сделали то, на что мало кто решался: они годами буквально записывали, что говорят родители маленьким детям. Сорок две семьи. Раз в месяц, по часу, примерно два с половиной года подряд — с того момента, как ребёнку исполнялось около девяти месяцев, и до трёх лет. Каждое слово потом расшифровывали и считали.

Их больше всего прославило число слов: к четырём годам разница между детьми из разных семей, если продолжить их расчёт, могла составлять десятки миллионов услышанных слов. Эта цифра позже вызвала споры: в 2019 году другая группа учёных, записывая речь вокруг детей иначе и учитывая всех говорящих рядом, такой разницы не нашла. Сорок две семьи — это немного, и спор о словах, скорее всего, будет продолжаться. Но для этой книги важнее другой подсчёт Харт и Рисли, куда менее известный, — и то, что в нём узнаёт любой взрослый, даже ни разу не державший в руках научный журнал. Они считали, сколько раз в час ребёнок слышит одобрение — «молодец», «правильно», «вот так» — и сколько раз запрет или упрёк: «нельзя», «перестань», «опять ты». В семьях специалистов с высшим образованием в среднем на пять запретов в час приходилось больше тридцати одобрений. В семьях, живших на пособие, — на одиннадцать запретов около пяти одобрений. Это средние цифры по группам, а не приговор отдельным семьям, но разница огромная.

Можно спорить о точных числах. Но почти каждый человек помнит, какое слово в его детском доме звучало чаще — «молодец» или «опять ты». И почти каждый родитель, если честно послушает себя один вечер, заметит, какое слово чаще звучит у него. Час за часом, день за днём, год за годом. Никто из этих родителей не садился и не решал: «я научу ребёнка, что с ним постоянно что-то не так». Они просто разговаривали так, как привыкли. А ребёнок из этого фона делал вывод о себе, который потом будет казаться ему его собственным.

Зеркало включается сразу

Здесь же, с первых месяцев, начинает работать то, что в этой книге будет называться зеркалом, — и никакой мистики в нём нет. Младенец плачет и получает либо тёплый, отзывчивый ответ, либо раздражённый, либо вовсе никакого. Этот ответ он не выбирает, но именно из повторяющегося ответа складывается его самый первый, ещё бессловесный вывод о мире: на меня отзываются — или меня терпят.

Ребёнок, привыкший получать тепло в ответ на нужду, вырастает, ожидая от мира примерно того же, — и своим спокойным поведением, которое не хватается за внимание, действительно чаще его получает. Ребёнок, привыкший к раздражённому или отсутствующему ответу, усваивает иную стратегию: становится либо тише, либо требовательнее. И тем самым, уже не желая того, начинает вызывать у окружающих именно ту реакцию, которую ожидал с самого начала. Требовательного ребёнка чаще одёргивают. Тихого чаще не замечают. И каждый из них получает ещё одно доказательство того, что понял мир правильно.

Пример: пятьсот раз

Возьмём пример, знакомый, наверное, каждому по чьей-то семье, если не по своей: мальчика, которого при любом плаче или расстройстве встречали одной и той же фразой — «мужчины не плачут».

Сама по себе фраза звучит невинно, почти заботливо — как напутствие быть сильным. Отец, который её произносит, скорее всего, сам слышал её от своего отца и искренне считает, что готовит сына к жёсткому миру. Но повторённая сто, двести, пятьсот раз в ответ на совершенно разные ситуации — разбитую коленку, отнятую игрушку, страх темноты, смерть собаки, — она перестаёт быть советом и становится правилом: то, что я чувствую, не подлежит показу. А ещё глубже: со мной, когда я чувствую, что-то не так.

Проходит тридцать лет. Взрослый мужчина искренне считает, что он просто «не склонен к драматизации». Он не может заплакать на похоронах матери и стыдится этого. Он не понимает, почему жена говорит, что с ним «как со стеной». Он не помнит ни одного из тех пятисот эпизодов, где это было выучено, а не выбрано. И если спросить его, откуда в нём эта сдержанность, он честно ответит: «Характер такой».

Почему нить не видна

Именно в этом и заключается причина, по которой сценарий так трудно увидеть изнутри: у него нет черновика для сравнения. Ребёнок не может сопоставить свой стиль жизни с каким-то «собой до программ», потому что такого «до» в его сознательной памяти просто не существует. Самые ранние воспоминания у большинства людей начинаются примерно с трёх-четырёх лет, а многие нити к этому времени уже завязаны. То, что вписано раньше, чем начинается память, воспринимается не как чужой текст, а как собственный почерк.

Это не приговор. Это просто первое, что нужно понять, прежде чем двигаться дальше: большая часть того, что ты называешь «я такой», когда-то имела автора. И этот автор — не ты.

Если бы завтра тебе нужно было отреагировать на серьёзную неудачу без единой заранее заготовленной фразы — какая фраза всё равно всплыла бы первой? Чей это на самом деле голос? И какое утверждение о том, кто ты есть, ты принял так давно, что ни разу его не проверял?

Мужчина за сорок, который давно считает себя неверующим, сидит в больничном коридоре, пока оперируют его жену. И вдруг ловит себя на том, что шёпотом повторяет слова молитвы. Он не учил их. Он слышал их от бабушки, когда ему было четыре года, и был уверен, что давно забыл.

Женщина, выросшая в семье убеждённых атеистов, приходит с подругой в старый собор — просто посмотреть на витражи. И не может заставить себя перешагнуть порог: внутри поднимается что-то похожее на стыд, будто она нарушает правило, которого ей никто вслух не объявлял. В детстве за столом над «бабушкиными сказками» смеялись, и она смеялась вместе со всеми.

Ни он, ни она этого не выбирали. И ни один из них не может сказать, где в этой реакции кончается он сам и начинается его детство.

Прежде чем идти дальше, стоит сразу уточнить: эта глава не о том, истинна ли какая-либо вера. Здесь не будет ни доводов за, ни доводов против. Речь пойдёт только о механизме — о том, как ребёнок усваивает религиозные или, в той же мере, нерелигиозные правила задолго до того, как способен оценить их содержание.

И этот механизм действует одинаково, в какой бы семье человек ни родился: в православной, католической, мусульманской, иудейской, буддийской — или в той, что сознательно воспитывает без веры вообще. Последнее — тоже позиция, тоже передаваемая система координат, а не её отсутствие. Ребёнок атеистов получает свою картину мира так же, как ребёнок верующих: готовой, из рук взрослых, раньше, чем может её проверить.

Как Пиаже играл в шарики

Швейцарский психолог Жан Пиаже изучал, как у детей складывается представление о правилах, самым неожиданным способом: он играл с ними в шарики. В 1920-х годах Пиаже и его сотрудники в Женеве и Невшателе садились на землю рядом с детьми разного возраста, просили научить их игре и задавали простые вопросы. Кто придумал эти правила? Можно ли их поменять? Если все договорятся играть по-другому, будет ли это настоящая игра?

Ответы детей разделились по возрасту почти как по линейке. Маленькие — примерно до девяти-десяти лет — были уверены, что правила существовали всегда, что их придумали взрослые, «папа», «старшие» или даже Бог, и что менять их нельзя. Даже если все договорятся — это будет «неправильная» игра. Дети постарше отвечали иначе: правила придумали люди, и если все согласны, их можно изменить.