Изнанка тайги

Изнанка тайги

Руслан Махмудов

Глава 1. Чужое имя

Когда Михаил Нестеров снял повязку, из раны выпала еловая заноза.

Тонкая, почерневшая от крови, она прилипла к коже. Нестеров подцепил её пинцетом и положил на край блюдца. Молодой человек на лавке проводил пинцет взглядом и приподнялся, чтобы рассмотреть занозу.

— Где это случилось?

— На берегу.

— Я вижу, что не в постели. Как?

Молодой человек посмотрел на дверь.

В соседней комнате торговали мукой. Кто-то долго пересыпал её в мешок; мучная пыль проходила сквозь щели перегородки, и на тёмном рукаве Нестерова уже выступил белый налёт. Врач накрыл инструмент чистой салфеткой.

— Острый сук вошёл сбоку. Потом вы его выдернули. Часть осталась. Когда?

— Три дня.

От двери ответили:

— Дней пять.

Там стоял Егор Круглов, которого Нестеров успел увидеть лишь за ужином. Седина у него росла двумя полосами от висков к скулам; вытертый ворот рубахи был заштопан белой ниткой. Он держал таз с водой так, как держат тяжёлый предмет люди, привыкшие экономить каждое движение: подхватив снизу ладонью, прижав к бедру.

Молодой человек отвернулся.

Нестеров указал на табурет.

— Ставьте сюда. А вы не помогаете мне, когда убавляете дни.

Он прощупал голень. Кожа выше раны была горячей, но краснота не уходила далеко; больной не жаловался на озноб. Нестеров спросил, спал ли он ночью, и получил ответ слишком быстрый, чтобы поверить. Потом спросил Круглова. Тот качнул головой.

— Сегодня в дорогу нельзя. Завтра посмотрим.

— Завтра они уходят.

— Значит, вы останетесь.

Молодой человек приподнялся на локте. Нестеров положил ладонь ему на колено, удерживая ногу, и почувствовал, как под кожей напряглась мышца.

— Остаться нельзя.

— Я сказал: посмотрим. Лягте.

Больной подчинился. От этого послушания врачу стало немного не по себе. Обычно с ним спорили: торговались за день постельного покоя, спрашивали, можно ли работать хотя бы одной рукой. Этот молодой человек проглотил возражение вместе со слюной.

Нестеров промыл рану. Глубоко резать пока не требовалось; он извлёк вторую занозу, попросил Круглова держать ногу и начал накладывать чистую повязку. На голени обнаружились ещё две отметины — старые, почти симметричные. Узкие полоски побелевшей кожи шли там, где мог тереться железный обруч.

— Как вас зовут?

— Андрей Савин.

— Возраст?

— Двадцать четыре.

Он назвал возраст без запинки. Имя — после паузы.

Когда повязка была готова, Круглов помог ему сесть. Савин осторожно опустил ногу и попытался спрятать её под лавку. Врач велел оставить её на табурете.

— Поесть можете сейчас. Воду принесу. На улицу сегодня не выходить.

— А на двор?

— На двор можно. Егор Никитич, поможете.

Круглов ничего не обещал, только переставил таз так, чтобы больной не задел его здоровой ногой.

В комнате торговли смолкло пересыпание. Послышался короткий смех, затем дверь открылась и вошёл Виктор Петрович Ребров. Даже здесь, в жаркой тесноте, он носил жилет. В кармашке лежали часы на цепочке, из другого торчал карандаш. Его сапоги были покрыты высохшей глиной по самый рант; прежде чем шагнуть к столу, он обтёр подошвы о порог.

— Ну как наш плотник?

— Пока он мой больной.

— Это совместимо.

Ребров посмотрел на повязку, не приближаясь. За восемь дней знакомства Нестеров заметил эту привычку: предприниматель старался не мешать человеку, который работал руками. Зато потом предъявлял к результату такие требования, будто помимо денег вложил собственный труд.

— До завтра оставьте его в покое.

— Разумеется. Егор, отнеси ему похлёбку. В котле осталось.

Круглов не двинулся. Ребров чуть поднял брови.

— Михаил Андреевич, мне нужно с вами поговорить.

Врач посмотрел на больного.

— Я вернусь.

В конторе было прохладнее. Нижняя половина окна оставалась затянута пузырчатым стеклом, верхнюю раму сняли на лето. С реки доносился стук: на берегу укрепляли борта лодки. Нестеров уже второй день хотел посмотреть лодку. Ему обещали, что больного можно будет отправить вниз к жилью; оставалось узнать, сколько займёт дорога. Но каждый раз его звали раньше, чем он добирался до берега.

На столе лежала бумага. Ребров прикрыл её рукой, предлагая врачу сесть.

— Вы увидели следы?

— Увидел.

— Они оба бежали. Круглов и этот. Настоящая фамилия — Савельев. Антон.

Нестеров остался стоять.

— Вы поставили меня рядом с ними и решили сказать это теперь?

— Я поставил вас рядом с людьми, которым нужен врач. Если бы вы отказались, что изменилось бы для них?

Ребров произнёс это спокойно. Именно спокойствие заставило Нестерова отодвинуть стул, чтобы не ухватиться за его спинку слишком сильно.

— Вы хотите, чтобы я лечил его под чужим именем?

— Я хочу, чтобы вы лечили его как человека.

— Лечить я буду. Что ещё?

Ребров убрал ладонь с бумаги.

Это был небольшой лист, уже исписанный ровным почерком. Внизу оставалось место для подписи. Нестеров прочёл первую строку, потом последнюю, затем всё между ними.

Документ удостоверял, что человек, назвавшийся Антоном Савельевым, умер от заражённой раны и был погребён при временной стоянке партии. Дата была вчерашняя.

Врач подвинул лист обратно.

— Нет.

— Он останется здесь с вами. Через неделю будет на ногах. Через две здесь может оказаться человек, который его узнает.

— Может. А может, не окажется.

— Я не могу дать ему паспорт. По крайней мере сейчас. Хозяин фактории получил с последним обозом описание Антона Савельева. Догадался, кого я нанял. Потребовал объяснить, куда делся Антон Савельев, иначе сообщит при первом удобном случае.

Ребров вынул из портфеля исписанный лист. В описании были рост Савельева, возраст и две старые отметины на голенях. Нестеров прочёл, затем положил лист обратно.

— И вы решили дать ему мою записку?

— Он положит её к своим бумагам. Может, на этом остановится.

— Без осмотра тела? Без настоящего погребения?

— Не перед судом же я собираюсь её предъявлять.

— Если начнут разбирать, до суда как раз и дойдёт. Такая записка ничего не отменит.

— Знаю. Но сейчас ему нужно что-нибудь положить вместо донесения.

— И назвать меня.

— Да.

Ребров не стал говорить, что врача никто не тронет. Не стал обещать, что всё взял на себя. Он сидел с расстёгнутой верхней пуговицей жилета и смотрел на лист, словно считал его стоимость.

— За что осуждён Савельев?

— Участвовал в нападении на железнодорожную кассу. Говорит, стоял у двери.

— А Круглов?

— Убил приказчика. В драке. Он этого не отрицает.

Нестеров вышел на крыльцо.

После холодноватой конторы свет ударил в глаза. У лодки работал человек в выцветшей синей рубахе; он забивал деревянный клин короткими, бережными ударами. На другом берегу стоял лес. С такого расстояния невозможно было представить, что севернее целые склоны лежат вповалку.

Взрыв слышали здесь семнадцатого июня, тридцатого по новому стилю. В тот день Нестеров сидел в сенях и разбирал лекарства. Сначала ему показалось, что рядом опрокинулось что-то тяжёлое. Затем качнулась стена. Склянка карболовой кислоты ударилась о край ящика, но уцелела. Двое выбежали на улицу, третий зачем-то нырнул под стол. Позже они пересказывали друг другу, что видели и слышали, и рассказы менялись даже у одних и тех же людей.

Ребров тогда ещё готовился к обследованию притоков: искал выходы породы, нанимал людей, покупал припасы. К северу посылали охотника. Он вернулся, рассказав о поваленном лесе и обожжённых животных. За ужином после возвращения охотника Ребров заговорил о небесном железе, которое стоит искать прежде других. Гранин отвечал, что такой случай для наблюдений может больше не представиться. Нестеров собирался быть врачом обычной геологической партии, а оказался среди людей, которые торопились к месту взрыва.

На крыльцо вышел Круглов. В руках у него была пустая миска.

— Вы его не трогайте.

Нестеров повернулся.

— В каком смысле?

— Ребров вам сейчас наговорил. Антон у двери стоял. Кассира не бил. Это не оправдание, я знаю.

— Почему убежали?

— Потому что дверь открылась.

— А раньше?

Круглов поставил миску на перила. Подумал.

— Раньше не открывалась.

От реки потянуло дымом. Человек в синей рубахе перестал стучать и позвал Круглова помочь повернуть лодку. Тот не ответил.

— Сам Савельев знает о бумаге? — спросил врач.

— Ребров сказал, будет документ. Антон решил — на новое имя.

— Это совсем другое.

— Я понимаю. Он хуже понимает.

Врач вернулся в комнату. Савельев ел с хлебом, аккуратно собирая ложкой последнюю крупу. При виде Нестерова он положил ложку.

— Доешьте.

Тот подождал, не притрагиваясь к миске.

Нестеров объяснил, что на листе будет написано. Говорил негромко, стараясь не употреблять выражений, которым могло бы найтись удобное другое толкование. Антон слушал. Когда врач дошёл до слова «погребён», молодой человек посмотрел на собственную ногу.

— А потом?

— Потом вы останетесь живы. Под чужим именем. Бумага не сделает вас свободным человеком по закону.

— И если поймают?

— Я не знаю, что решат с этой бумагой. Хорошего она тогда не прибавит ни вам, ни мне.

Савельев подвинул миску.

— Тогда не надо.

Нестеров почувствовал облегчение. Он уже приготовился ответить, что так будет лучше, но молодой человек продолжил:

— Я пойду завтра. Здесь не останусь.

— Вы можете потерять ногу.

— Если останусь, тоже могу.

— Это не одно и то же.

— Вам.

Савельев не повысил голоса. Он снова взял ложку, но есть не стал: вертел её в пальцах, рассматривал затёртое клеймо.

Нестеров мог сказать Реброву, что подписи не будет. Мог уйти из партии. У него оставались деньги на обратную дорогу, и хозяин фактории, вероятно, не отказал бы в ночлеге. Но Антон всё равно попытался бы уйти — один или с Кругловым. Врач представлял такую дорогу яснее, чем возможное расследование: сырая повязка, грязь, жар, потом человек, который уже не в состоянии назвать, где у него болит.

— Если я подпишу, вы останетесь здесь ещё на день. Реброву будет что оставить хозяину. Я потребую, чтобы партия вышла позже.

— А он потом эту бумагу покажет?

— Может показать. Я не умею сделать её безопасной.

— Ребров не согласится.

— Я поговорю с ним.

Антон положил ложку. На этот раз в его взгляде появилась та расчётливая осторожность, которую Нестеров узнавал у пациентов, наконец заметивших возможность поторговаться.

— И Егор останется?

— Останется.

Врач поднялся, чтобы идти к Реброву. Антон ещё держал ложку; так и не начал есть.

В конторе Ребров выслушал условие молча. Перевернул часы крышкой вверх.

— На сутки. Более я не задержу всех. Завтра отдыхаем, послезавтра идём.

— Он не понесёт вьюк.

— Не понесёт.

— Если ему станет хуже, мы возвращаемся.

Ребров посмотрел на него, но спорить не стал.

Нестеров перечитал бумагу. Заменил «от заражённой раны» на «вследствие болезни». Потом зачеркнул собственную поправку: ложь не становилась меньше от того, что диагноз звучал неопределённее.

Он потребовал новый лист.

Когда подпись высохла, врач посыпал её песком и осторожно стряхнул песок обратно в чашечку. Ребров забрал свидетельство. Нестерову досталась чистая поверхность стола и заметный отпечаток на пальце — чернила затекли под ноготь.

Поздно вечером он вернулся к больному. Антон спал. Левая нога лежала на свёрнутой телогрейке; Круглов устроился рядом на полу, подложив под голову куртку. Оба проснулись от света лампы, но Егор сразу прикрыл глаза, давая врачу работать.

Нестеров проверил повязку. Она оставалась сухой.

Антон поблагодарил его шёпотом:

— Спасибо.

Врач кивнул. На столе ещё лежало блюдце с двумя занозами. Он взял его, вышел в сени и высыпал содержимое в печь, хотя печь давно остыла.

Глава 2. За рекой

На следующее утро Семён Дулин пришёл возвращать задаток.

Он выложил деньги на лавку перед Ребровым, пересчитал их ещё раз, хотя пересчитал при входе, и положил рядом маленькую потёртую расписку. Нестеров в это время делил перевязочный материал на два свёртка. Через открытую дверь ему было видно, как Дулин удерживает расписку двумя пальцами: бумага скручивалась и тянула за собой крайнюю монету.

Ребров подвинул расписку к проводнику.

— Ты вчера согласился.

— Вчера не знал, что вам нужно дойти до самого места.

— Мы не будем подходить к огню.

— Там давно нет огня.

Ребров перестал перебирать деньги.

Дулин был невысок, широк в плечах. Свою рубаху он, видимо, шил не для встречи с нанимателем: под правой рукой стояла новая заплата, по краю шёл шов крупнее основного. Он держал шапку, а не мял её. Пока другие люди подбирали слова, Дулин ждал, не помогая им.

— Тем более. Чего ты боишься?

— Не знаю, что осталось от пути. Поэтому не обещаю.

— Мы платим за двадцать дней. Если придётся дольше, добавим.

— Я за плату дорогу ищу. Если её нет, от платы не появится.

Ребров заметил врача в дверях.

— Михаил Андреевич, вы как раз просили сроков. Семён, объясни при нём. Сколько можно пройти?

Дулин повернулся к Нестерову, будто проверял, будет ли разговор теперь другим.

— До стоянки моего брата было три дня с оленями. Ещё оттуда — смотря как идти. Он должен был прийти сюда. Не пришёл.

— Когда его ждали?

— Пять дней назад.

— Бывает, что задерживается?

— Бывает.

Дулин не добавил ничего. Реброву пришлось самому выговорить вопрос:

— Ты хочешь искать его?

— Хочу. Но не вести восемь человек туда, где сам не был после удара.

Нестеров положил свёрток.

— Тогда договоримся иначе. Вы ведёте до места, которое знаете. Дальше смотрим все вместе. Если дороги нет, возвращаемся.

— Все вместе — это кто скажет? — спросил Дулин.

Ребров улыбнулся, словно услышал забавную придирку.

— Я же не повезу вас в клетке.

Дулин оставил деньги на лавке.

В дверях появился Павел Корин. Врач уже знал его: именно Корин ходил к краю вывала и вернулся с известиями, заставившими Реброва изменить маршрут. Павел Саввич носил бороду, которую недавно коротко остриг, оставив на подбородке неровный пучок. У него были крепкие зубы и привычка показывать их даже в разговоре, не обещавшем веселья.

— Семён, ну чего ты? Я ж ходил. До третьего ручья всё осталось. Один завал большой, обойдём.

— Ты дошёл до третьего и вернулся. Еремей пошёл дальше.

— Ну так найдём.

— Не обещай.

Корин развёл руками. Нестеров вспомнил, как вчера тот легко согласился, что можно отправить больного вниз на лодке. Сегодня захотелось спросить, кто будет грести, где кончается доступный путь и сколько займёт дорога, но разговор о проводнике требовал закончить другое.

Врач попросил у Реброва лист. Написал несколько строк: сколько людей выходит, какой запас берут, на сколько дней рассчитан путь. Отдельно указал, что Дулин не отвечает за сохранность прежнего маршрута и вправе отказаться от дальнейшего движения, если не может найти безопасный проход. Ребров прочёл.

— Я не понимаю последней строки. Мы же можем найти проход без него.

— Можете. Тогда он не обязан идти с вами.

— А плата?

— За время, которое он отработал. И задаток останется у его семьи.

Предприниматель посмотрел на деньги. Дулин ждал.

Нестеров чувствовал, что защищает теперь разумное условие. После вчерашней подписи особенно хотелось иметь перед глазами бумагу, в которой всё написано правильно.

Ребров подписал новые условия. Дулин взял расписку, но деньги оставил до вечера: сначала хотел поговорить с женой.

Остаток дня ушёл на вещи.

На полу амбара сложили двадцать суточных долей сухого запаса на восьмерых: муку, сухари, крупу, соль и чай. Часть груза уже распределили раньше, для более долгого обследования, теперь отобрали только необходимое. Корин настоял на дополнительной соли; Гранин требовал оставить два ящика приборов. Его помощница Лидия Вельт сидела на корточках перед фотографическим аппаратом и показывала, почему один из ящиков никак не может заменить другой.

— Здесь пластинки. Здесь кассеты. Если вы положите их вместе, потом будете спрашивать, почему не получилось снимка.

— Я спрашиваю, почему для снимков нужен целый олень.

— Олень для еды, штатива, палатки и моих двух ящиков. Мои — девять фунтов с небольшим. Давайте взвесим.

Вельт поднялась, вытерла ладони о фартук и сама пошла за весами. У неё был невысокий голос, временами почти терявшийся среди мужских. Поэтому она редко повторяла просьбу; чаще выполняла её собственными руками, чтобы спорить пришлось с результатом.

Нестеров помог ей поставить ящик на чашу.

— Вы давно здесь?

— Третью неделю. Мы прибыли с Аркадием Ильичом прежде вас. Я собиралась работать с растениями по притокам. Сейчас, кажется, будем собирать то, что от них осталось.

— Вас не тревожит этот путь?

— Тревожит.

Она дождалась, пока стрелка весов успокоится.

— Девять фунтов и ещё вот столько. Скажите сами Виктору Петровичу. Мне он не верит, когда я показываю.

Гранин, высокий человек с покрасневшей шеей, стоял над раскрытым инструментальным ящиком. Перебирал компасы, простукивал деревянную оправу одного из них ногтем. Врач подошёл к нему, чтобы спросить о скорости движения.

— Аркадий Ильич, я хочу понять, сколько будет остановок.

— Сейчас никто не может это понять.

— Сколько вы предполагаете?

— Столько, сколько нужно для наблюдений.

— Тогда мы можем не уложиться в двадцать дней.

Гранин поднял глаза.

— В двадцать дней можно и не дойти. Корин говорит о пути до края вывала. Что дальше, неизвестно. Я не собираюсь обещать вам прогулку.

Это был первый ответ за день, в котором Нестеров не слышал скрытого желания продать ему уверенность. Он кивнул.

— Савин идёт с раной. Она очищается, но он будет нас задерживать.

— Пусть задерживает. Он не станет здоровее от того, что остальные будут смотреть на него сердито.

Позже, когда Гранин отвернулся, врач с облегчением заметил, как пожилой учёный перекладывает один прибор в личную сумку: ящик стал легче. Нестерову хотелось думать, что это уступка общему запасу. Но Гранин обернул прибор своим шарфом и сунул в сумку стеклом внутрь. Для вьюка он не убавил ни одной вещи.

Четырёх вьючных оленей привели к вечеру. Дулин вернулся с ними и с узким кожаным ремнём для починки упряжи. Деньги он забрал.

Ночевали плохо. В соседней половине дома кашляла девочка, которую Нестеров осматривал ещё в день приезда. Кашель стал мягче, дыхание оставалось ровным; её мать всё равно приходила к врачу дважды. Нестеров дал ей воды для дочери, повторил, что завтра его не будет, и показал, как посчитать частоту дыхания. Женщина отвечала «поняла», хотя смотрела на его дорожную сумку.

Антон проснулся до рассвета. Врач сменил ему повязку; краснота отступила. Больной осторожно прошёл несколько шагов по комнате. Хромал, но уже не удерживал ногу на весу.

— Не терпите молча. Скажете, если станет хуже.

— Скажу.

Врач хотел поверить, что это обещание чего-то стоит. Он положил запасную повязку в верхний карман собственного мешка, чтобы не пришлось искать её между вещами.

Через реку переправлялись на двух лодках, делая несколько рейсов. Олени беспокоились, но Дулин справился без крика. Один всё-таки ударил ногой и расколол тонкую планку возле борта. Корин поднял обломок, с досадой осмотрел и бросил на берег.

Нестеров переправлялся последним, вместе с Антоном и Ребровым. На середине реки ветер отнёс к ним запах рыбы из оставшегося на берегу котла. Врач почему-то подумал, что можно ещё вернуться, поесть горячего и лечь на ту же лавку. Он потянул ворот от шеи: рубаха была мокрой ещё до выхода в лес.

На другом берегу Антон попросил шест. Врач хотел отказать, чтобы освободить ему руки, но Дулин передал длинную палку.

— Упрётся, когда нога устала. Лучше, чем держать его за локоть весь день.

Нестеров принял поправку.

Они пошли к северу. Корин шёл первым, Дулин вёл оленей, остальные двигались между ними. Ребров то забегал вперёд, то оставался возле вьюков, проверяя, не трётся ли брезент о выступающие углы ящиков. Круглов держался рядом с Антоном. Лидия несла аппарат на широком ремне через плечо; на стоянках ей предстояло снимать, и поэтому от другой тяжести её освободили.

Дорога пока существовала. Следы копыт, примятая прошлогодняя трава, узкие проходы между деревьями. К полудню Нестеров убедился, что больной идёт без ухудшения, и перестал смотреть на него каждые десять шагов.

После обеда они пересекли маленький ручей. На его дальнем берегу лежала лиственница с почти целой кроной. Земля под корнями поднялась стенкой; из неё торчали камни и комья мха. Дулин задержался, ощупал ещё влажную тонкую ветку.

— Здесь раньше не было.

Корин, уже перебравшийся через ствол, обернулся.

— Одна. Дальше будет больше.

К вечеру больше и стало.

Но первый ночлег устроили в уцелевшем лесу. Вязали оленей, кипятили воду, сушили портянки. Антон сидел у костра и держал ногу подальше от жара; Круглов молча подал ему кусок хлеба потолще собственного.

Нестеров раскрыл записную книжку. На чистой странице вывел: «Двадцать пятого июня. Восемь человек».

Ниже написал две фамилии: Савин и Круглов. Первую обвёл карандашом, потом стёр лишнюю линию пальцем. От этого над именем появилось серое пятно.

Глава 3. Зарубка

К обеду второго дня Корин перестал говорить, что скоро станет легче.

Он ещё дважды поднимался на стволы, разглядывал склон, шевелил губами, прикидывая дорогу. Потом спустился, вынул топор и сделал первую зарубку. В свежую древесину почти сразу набилась мошка.

— Здесь влево. На обратном пути не перепутаем.

Нестеров посмотрел туда, где во время прежней разведки Корин видел проход. Земля всё ещё была видна между корнями, но теперь он понимал, почему проводник не хотел давать обещаний. Деревья лежали не плоско. Один ствол навалился на другой, между ними застряли сломанные вершины, и над привычной почвой образовался второй, шаткий пол. Приходилось выбирать, где пролезть снизу, где обойти, а где можно встать на древесину, не провалившись ногой.

Оленей разгрузили. Круглов забирал вьюк с одного бока, Ребров — с другого. Лидия заметила, что так упряжь съезжает и груз может упасть, показала крепление. Ребров выслушал, поправил ремень, на этот раз не споря.

Первое препятствие заняло почти час. Врач помогал Антону, который пересекал завал на здоровой ноге. Юноша опирался на палку, касался больной ногой коры и сердился всякий раз, когда кто-нибудь тянул его слишком быстро.

На другой стороне Нестеров предложил снять повязку.

— Здесь? — спросил Антон.

— Надо посмотреть.

Тот показал на собственные руки, чёрные от смолы и земли.

Врач сам вымыл пальцы водой из фляги, посадил больного на сложенный плащ. Внешняя повязка загрязнилась, внутренняя оставалась чистой. Рана не кровила. Он мог бы не трогать её до вечера; теперь пришлось расходовать полосу бинта.

Антон смотрел на отрезанный кусок.

— Я бы сказал, если бы болела.

Нестеров завязал узел.

— На фактории вы тоже говорили про три дня.

— Тогда я вас не знал.

Дальше проход сузился, и они пошли по одному. Когда Корин поравнялся с вывороченной корневой плитой, Гранин позвал его.

Учёный держал перед собой компас. Стрелка не могла успокоиться. Отклонялась вправо, возвращалась, задерживалась, будто прибор вот-вот должен был показать обычное направление, и опять уходила.

— Отойдите.

Корин посмотрел на свой топор.

— Я вон там стоял.

— Всё равно отойдите.

Он сделал несколько шагов. Гранин переместился сам. У крайнего камня стрелка остановилась.

— Теперь подойдите без топора.

Корин снял топор, оставил у Нестерова и вернулся. Учёный посмотрел на компас, затем на деревья.

— Любопытно.

— Небесное железо? — Ребров подошёл так быстро, что задел плечом врача.

— Не знаю. Другой прибор дайте.

Лидия вынула запасной компас. На том же месте он тоже стал вести себя странно, но иначе: не покачивался, а медленно повернулся почти на четверть круга. Гранин поставил оба прибора на сухой обломок, попросил всех держаться в стороне. Потом поднял их и понёс вверх по склону.

Корин скрестил руки.