Метро Хроноса

МЕТРО ХРОНОСА

Руслан Махмудов

Глава 1. Стена без шва

На плане, который оставил отец, лестница заканчивалась раньше, чем в действительности.

Илья заметил это, когда Майя остановилась на предпоследней ступени. Дальше её фонарь выхватывал кирпичный свод и тёмную воду в узком желобе. До дна было ещё метра полтора. Отец нарисовал здесь площадку, дверь и короткую пометку: «Нижний уровень обследован».

— Ну что? — спросила Майя. — Твой папа тоже ошибался?

Она не вкладывала в вопрос ничего обидного. За три года совместной работы они привыкли проверять любые измерения, в том числе собственные вчерашние. Илья всё равно ответил слишком быстро:

— Он не мог не досчитать шесть ступеней.

Майя повернула голову. Свет скользнул по стене, по корням, пробившимся через кладку, по обрывку старой изоляции. Она собиралась что-то сказать, но передумала.

Сверху остался подвал пустого складского корпуса. Через месяц его должны были снести; их небольшую фирму наняли проверить соседние здания, которые могли пострадать от работ. Илья обнаружил в документах адрес из отцовской записной книжки, попросился на объект и задержался после окончания смены. Майя согласилась помочь с замерами. Про личную причину он рассказал уже у лестницы.

Это было нечестно, и он понимал. Днём, в кабинете, она, возможно, отказалась бы. На месте, увидев его руки, разворачивающие затёртый план, отказать было труднее.

— До нижней площадки и обратно, — сказала она. — У нас не экспедиция на неделю. И если этот прибор начнёт пищать, даже отец твой нас не удержит.

Она постучала пальцем по закреплённому на груди газоанализатору. Илья кивнул. Сырая кладка, отсутствие уверенности в перекрытиях и чёрный желоб не оставляли места для бравады. За последние годы он научился выходить из тоннеля, когда хотелось пройти ещё десять метров. Два приятеля, не научившиеся этому, больше никуда не ходили.

На нижней площадке пахло мокрым известняком. Вода двигалась медленно, но у стены её поверхность дрожала частыми мелкими кругами.

Майя присела, не касаясь желоба.

— Вибрация.

Илья положил ладонь на кирпич.

Сначала ничего. Потом через кожу прошёл слабый толчок. Через несколько секунд другой. Он вспомнил шум, который иногда слышал в квартире детства, прежде чем по рельсам за окнами показывался поезд. Здесь толчки шли с той же неравномерностью: короткий промежуток, длинный, короткий.

— Метро? — спросила Майя.

— Не здесь.

— Подземные коммуникации на твоём рисунке тоже не здесь.

Он вытащил из нагрудного кармана современную схему. Они сверили её с планом отца ещё наверху. В этом направлении обозначался глухой фундамент давно разобранного здания. Илья работал с такими схемами достаточно, чтобы не принимать отсутствие линии за доказательство отсутствия тоннеля. Но глубина тоже не сходилась.

Вибрация прекратилась.

Майя проверила показания прибора и включила диктофон.

— Нижняя площадка. Видимых трещин нет. Вибрация периодическая. Источник не установлен.

Её спокойный рабочий голос немного помог. Илья разгладил сложенный план. Бумага была плотная, желтоватая, с ржавым следом от скрепки. Отец хранил её в папке с расходными квитанциями и схемами вентиляции. После его исчезновения мать долго не позволяла трогать папку. Потом сама выбросила часть бумаг, а эту Илья забрал из пакета у двери.

В десять лет ему казалось, что в линиях спрятан шифр. В семнадцать он решил, что зацепился за обычный чертёж, потому что больше зацепиться было не за что. В двадцать семь выяснилось, что лестница на чертеже действительно неправильная.

— Покажи нижний край, — сказала Майя.

Она указала на пометку.

Буква «д» в слове «обследован» была с петлёй. Отец так не писал. У него все «д» походили на маленькие домики. Илья заметил это ещё утром и успел убедить себя, что усталость меняет почерк.

Теперь он достал вторую бумагу: обведённый тушью фрагмент лестницы. Его сделал Антон Зотов, бывший преподаватель, к которому Илья носил трудные чертежи. Антон любил бумагу настолько, что называл экран «стеклянной доской для временных мыслей». Он рассмотрел фотографию плана, увеличил подозрительные линии и перерисовал их вручную.

Под словами на копии угадывался другой штрих. Длинный, с нажимом. Возможно, часть буквы.

— Надпись дописана поверх, — сказала Майя. — Или обведена. В лаборатории бы посмотреть.

— Антон считает, там было «не останавливаться».

— Считает или прочитал?

— Считает.

— Это разные вещи.

Илья убрал листы. Разница была важной, и всё же поздняя надпись объясняла несоответствие лучше, чем ошибка отца.

В углу площадки лежал железный короб. Стенки его проржавели, крышка провалилась внутрь. Майя посветила туда, потом выше, на кирпичную арку. Под слоем солевых потёков проступала металлическая пластина размером с открытку.

Илья очистил её рукавицей.

Никакого названия. Только номер: 09/26.

— Как дата, — сказала Майя.

— Или номер секции.

Под пластиной кирпичи выглядели иначе. На них не было швов.

Он провёл по поверхности светом сбоку. Каждый кирпич имел собственную фактуру, щербинки, неровные края, но раствор между ними не выступал и не уходил в глубину. Тёмные полосы казались нарисованными.

Майя сняла несколько кадров с масштабной линейкой.

— Облицовка?

— Тогда должны быть крепления.

— Мы их не видим. Это не значит, что их нет.

Илья нажал ладонью на гладкий участок. Материал был чуть тёплым. В холодном подвале это ощущалось отчётливо.

Майя потянула его за локоть.

— Хватит. Замеры есть. Завтра приводим сюда человека с нормальным оборудованием.

Он хотел возразить. Изнутри снова донеслась вибрация, а вслед за ней тихий металлический стук. Теперь звук уже не походил на городской поезд. Будто за стеной протащили цепь и уронили один её конец.

На пластине появилась тонкая светлая черта.

Майя убрала руку с его локтя.

Черта разделила номер надвое, спустилась к полу и продолжила путь вверх по кладке. Илья шагнул назад. За целой на вид стеной отозвался тяжёлый механизм. Часть кирпичной поверхности повернулась внутрь, обнажив чёрный прямоугольник.

Прибор у Майи не издал звука. Воздух из прохода был суше подвального и пах нагретым железом.

На открывшейся двери висела жестяная табличка.

«При переходе сверять год».

— Это чья-то шутка, — сказала Майя.

Она произнесла это неуверенно, но предположение стоило проверить. Илья посветил в проход. За ним находился короткий тамбур. Дальше начинался коридор с белой плиткой. По полу шла узкая жёлтая полоса. На стене, под потемневшим стеклом, висел план: одна линия, двенадцать кружков. Вместо названий у кружков стояли числа.

1176. 1648. 1819. 1888.

Илья перевёл свет ниже.

1935. 1941. 1976. 2009.

На цифре 2009 была маленькая царапина, словно кто-то долго тыкал в неё остриём.

Дальше шли 2026, 2064, 2186 и 2470.

Майя фотографировала из-за его плеча.

— Декорации, — сказала она. — Съёмочная площадка. Странно, что заказчик не предупредил.

Илья подошёл к плану. Под стеклом, у самого нижнего края, кто-то написал карандашом: «Сомов. Не выводить на поверхность».

Буквы были сдавлены, как бывает, когда пишут на вертикальной стене. Последняя «в» уходила под рамку.

Он смотрел на фамилию и чувствовал, как тяжелеет бумажная папка под курткой. Первое желание было разбить стекло, снять лист, унести. Он уже поднял руку, когда Майя удержала его.

— Сначала снимаем. Потом думаем.

Она сделала крупный кадр.

— Здесь написано только «Сомов». Не «Сергей Сомов». И мы не знаем, кто это написал.

Он кивнул, но не смог ответить.

Из глубины коридора донёсся женский крик.

Короткий. Резко оборвавшийся.

Майя повернулась к проходу.

— Есть кто?

Ответа не было. Потом послышался скрежет и несколько неровных ударов, как если бы тяжёлый предмет тащили по ступеням.

Илья побежал.

— Стой! — крикнула Майя. — Вместе!

Он замедлил шаг, чтобы она догнала его. Коридор поворачивал налево, но выглядел короче, чем должен был: за поворотом сразу открылась низкая платформа. Её освещали две лампы в матовых колпаках. На путях стоял тёмный вагон с открытой дверью. Дальше, у края света, кто-то двигался.

Над платформой висело табло.

1888.

Майя посмотрела на него, потом назад.

— Илья, назад.

Из темноты донёсся ещё один крик. Теперь он разобрал слово.

— Не подписывала!

У дальнего торца платформы стояли двое в длинных рабочих куртках. Один держал фонарь с узкой щелью вместо стекла. Другой тянул к путям женщину. Она сопротивлялась, упираясь каблуками в пол, но подошвы скользили по мокрой плитке.

Под её локтем белела полоска ткани. На ней были крупные чёрные цифры.

Майя подняла фонарь.

— Эй! Отпустите её!

Человек с фонарём повернул голову.

Его лицо закрывала гладкая пластина. Там, где должны были быть глаза, проходила горизонтальная прорезь. Илья не увидел за ней ничего, хотя свет бил прямо в неё.

Внизу, за платформой, начали дрожать рельсы.

Глава 2. Женщина на путях

Илья выхватил из сумки складную измерительную рейку. Не самое подходящее оружие, зато она уже лежала под рукой.

Человек с фонарём поднял свободную ладонь.

— Проход закрыт. Служебная операция.

Голос был тихий, с сухим скрипом на согласных. Слова Илья понял отчётливо. Но за ними слышался другой звук, будто ту же фразу одновременно проговорили несколько человек в дальней комнате.

Женщина перестала упираться и вдруг бросилась вперёд, к краю. Тот, кто держал её, не ожидал такого движения. Она вывернула руку, ударила его плечом и упала на колени. До рельсов оставалось меньше метра.

Илья не стал размышлять, убегает она от них или хочет броситься под поезд. Он шагнул через жёлтую полосу поперёк платформы.

Подошва коснулась плитки, и у него заложило уши.

Свет Майиного фонаря исчез.

Он обернулся. Проход, через который они пришли, закрывала решётка. Майя стояла за ней, хватаясь за прутья. Он видел, как шевелятся её губы, но слышал только звон в собственных ушах.

Две лампы над платформой горели по-прежнему. Вагон, который он заметил из коридора, оказался неподвижной частью старого состава, поставленного на боковой путь. Приближающийся поезд шёл по другому пути, вдоль края, где лежала женщина.

Один из людей в масках уже наклонился к ней.

Илья ударил рейкой по его предплечью. Он целился в кисть, чтобы освободить женщину, но тот успел повернуться. Рейка с резким щелчком сложилась на шарнире.

Под курткой была обычная рука. В этом Илья успел убедиться. Смуглая кожа, сухожилия, старый белый рубец.

Человек замер. Илья схватил женщину за плечи и потянул к себе.

— Вставайте!

Она вцепилась в его рукав так сильно, что ногти продавили ткань. На её голове висела набок маленькая шляпа; из-под неё выбились волосы. Илья на мгновение разозлился на эту неудобную шляпу, на длинную юбку, в которой путались ноги, на чужую неподвижность. Затем понял, что женщина не может подняться: ремень связывал её щиколотки.

Он полез за ножом.

— Руку уберите! — сказала она.

Вместо просьбы прозвучал деловой приказ. Это помогло лучше крика. Илья отдёрнул кисть, разрезал ремень и поставил её на ноги. Она сразу попробовала опереться на правую ступню, поморщилась, перенесла вес на левую.

У края платформы остановился поезд.

Тёмно-зелёный, с узкими окнами и металлическими накладками на углах. Из-под первого вагона вырвалась струя белого пара. Вместе с ней пришёл запах масла, который Илья почему-то узнал: отец пах так после смены, когда чинил у себя в мастерской чужие инструменты.

Дверь открылась.

— Сюда, — произнёс мужчина в кабине.

Илья успел увидеть седые волосы, тёмный воротник и руку на дверной рукоятке. Мужчина стоял неровно, берег левую ногу.

— За решёткой человек, — сказал Илья. — Откройте проход!

Машинист посмотрел туда.

— До отправления не откроется. Она на своём году. Ей сейчас безопаснее оставаться там.

— Что значит на своём...

Женщина дёрнула Илью к вагону.

Человек с фонарём шёл к ним. Рейка, вырванная у Ильи, лежала на полу. Его спутник поднимался, придерживая предплечье. Оба двигались с такой обстоятельностью, будто опоздать не могли.

— Сначала в поезд, — сказал машинист.

Илья подвёл женщину к двери, помог подняться и обернулся к решётке. Майя показывала ему телефон. Потом подняла большой палец, хотя по её лицу было видно, что ничего хорошего она не думает. Он указал на себя, на поезд и обратно на проход, обещая вернуться. Она отчаянно помотала головой.

— Поедешь или отдашь её? — спросил машинист.

Человек с фонарём остановился в двух шагах. Он вытащил из внутреннего кармана плотный конверт и показал его водителю.

— Возврат пассажира. Основание действующее.

Водитель не взял конверт.

— Пассажира на борту нет.

— Она в дверях.

— Пока билет не выдан, пассажира нет.

Из вагона высунулась пожилая женщина в тёмном жилете. Ключи на её цепочке столкнулись с дверной ручкой. Она протянула спасённой девушке картонный прямоугольник, другой вложила в ладонь Ильи.

Картон сохранял тепло её пальцев.

— Теперь есть, — сказала она. — Внутрь.

Илья шагнул на ступень. Дверь захлопнулась перед маской. Поезд качнулся и пошёл вперёд.

Майя осталась по другую сторону решётки. Он увидел её только раз, в первом окне, и затем платформу скрыла стена.

— Остановите! — сказал он.

Машинист опустил взгляд на его руки.

— Следующая остановка ваша. Если до неё доберёмся.

Илья бросился к двери кабины, но кондуктор встала поперёк узкого прохода.

— Не отвлекайте человека от управления. Сядьте и считайте дыхание. Девять раз. Потом вопросы.

Кондуктор говорила устало, без раздражения. Илья заметил, что сам задержал дыхание, и выдохнул.

Илья не сел. Кондуктор и не настаивала. Она повернулась к девушке.

— Нога?

— Наступать могу.

— Сядьте всё-таки.

Та села на деревянную скамью и принялась ощупывать щиколотку. Шляпу она сняла, вытянула длинную булавку и положила рядом. Дрожащие руки плохо слушались; булавка дважды выскользнула на пол. Илья поднял её и протянул.

— Спасибо, — сказала девушка, впервые посмотрев ему в лицо. — Как вас зовут?

— Илья.

— Вера Ланская.

Она произнесла фамилию отчётливо, словно это могло пригодиться для протокола. На правом рукаве её серого жакета осталась пришитая полоска: 47.

— Кто эти люди?

Вера осторожно выпрямила ногу.

— Обходчики. Я думала, они придут за мной утром.

— Почему?

— Я взяла не свою бумагу.

Она отвела глаза. Поезд вышел на участок с редкими светильниками. В оконном стекле Илья увидел их отражения: себя в рабочей куртке, кондуктора с ключами, девушку в одежде, которую до этого встречал только на фотографиях.

— Вы снимались здесь? — спросил он.

Вера нахмурилась.

— У фотографа?

— Нет. В фильме.

Она не поняла.

Кондуктор забрала у Ильи картонку, приложила к маленькому медному прибору у пояса и вернула. В центре появилась дырка. Под ней проступили цифры: 2026.

Илья потёр их большим пальцем. Краска не смазалась.

На Верином билете стояло 1888.

— Они нарядились? — тихо спросил он кондуктора.

— Кто?

— Все вы.

Она посмотрела на его каску, которую он всё ещё держал в руке, на компактный фонарь и ремни сумки.

— Вы тоже нарядились. Только для другой работы.

Он почувствовал, что сейчас сорвётся. Кондуктор, заметив это, потянула за латунную ручку на стене. Под ней открылась узкая панель. Там лежал журнал, раскрытый на странице с несколькими строками. В одной было написано его полное имя.

«Илья Сергеевич Сомов. Вход: 2026. Переход: 1888. Регистрация временная».

Ни он, ни Майя не называли здесь его отчество.

— Откуда это?

— Пишется при переходе.

— Кем?

— Я до сих пор не выяснила. Но ошибка в фамилии бывает редко.

Она закрыла панель.

— Меня зовут Аглая. Ваше имя я прочитала сейчас. Из какой вы квартиры, сколько у вас денег и что вы делали вчера, мне неизвестно. Не тратьте силы на проверку именно этих вещей.

Вера поднялась, прицепила шляпу к запястью и подошла к противоположному окну.

— Мы вышли из служебного рукава, — сказала она. — Там отвод к Театральной. Где у вас стрелка?

— Сейчас прямой ход, — ответила Аглая.

Вера посмотрела на неё с недоверием, но села обратно.

Поезд шёл без привычного грохота. Колёса стучали на стыках; иногда металлическая обшивка тихо звенела. Под скамьёй лежала сетка с двумя яблоками и завёрнутым в ткань хлебом. На крючке качалась чья-то шапка. Эти мелочи противоречили всему, что Илья пытался думать: у тщательно устроенной декорации не было причины пахнуть яблочной кожурой и старой мокрой шерстью.

Он вытащил телефон. Сети не было. Часы показывали 22:24. На лестницу он спускался в 22:18. Прошло шесть минут; телефон продолжал считать их, хотя за окном был чужой век.

Вера посмотрела на экран.

— Он светится без огня?

— Да.

— Электричество?

— Да.

— Тогда почему вы на меня так смотрите?

Он убрал телефон.

По внутренней связи зашипело. Илья приготовился услышать объявление станции. Вместо него прозвучало:

— Четвёртая ведомость открыта. Расход сорок семь не завершён. Доставить к проверке двух.

Аглая медленно сняла ключи с дверной цепочки и зажала их в кулаке.

Машинист закрыл окно кабины.

Вера сжала свой билет так, что картон согнулся пополам.

— Не отдавайте меня, — сказала она.

Теперь она смотрела прямо на Илью.

До этого момента он пытался придумать объяснение тому, что увидел. Съёмка, розыгрыш, галлюцинация от воздуха в подвале. Ни одно не объясняло испуг на её лице. И пока он искал подходящее слово для поезда, за этой девушкой уже прислали распоряжение.

— Не отдам, — сказал он.

Аглая не одобрила и не осудила его обещание. Она подошла к стене, откинула крышку узкого шкафа и достала толстую книгу в выцветшей клеёнке.

— Тогда начнём с того, куда вы попали.

Глава 3. Следующий пассажир

Книга оказалась не расписанием. На первой странице шла таблица из двенадцати строк, а дальше были карманы с пожелтевшими квитанциями. Большая часть страниц оставалась пустой. Между ними виднелась промокательная бумага, местами густо испачканная синими чернилами.

Аглая раскрыла книгу на середине. Вера придвинулась к ней. Илья сел напротив — наконец, потому что колени начинали дрожать.

— У вас есть два билета, — сказала Аглая. — По одному на каждого. Держите их при себе. В тоннеле и на платформе год снаружи вас не касается. За дверью выхода касается. Перед выходом всегда смотрите на табло.

Илья взглянул на схему над окнами.

— Мы проехали полтора века?

— Ещё не приехали.

— Но это так работает?

— Да.

Он ждал, что она улыбнётся. Аглая листала книгу.

— На вашем году можно выйти без разрешения. На чужом нужен талон. Его выдают на участок и на время. Без талона выход не откроется. Не обманывайте себя: закрытая дверь редко становится добрее, если ломать её плечом.

— Зачем вообще это существует?

— На такой вопрос я отвечаю после еды. Иногда и после сна. У вас сейчас задача проще: вернуться к товарищу и решить, будете ли вы выполнять просьбу этой барышни.

Вера резко подняла глаза.

— Вы же понимаете, что у меня нет времени?

— Понимаю. Поэтому и говорю по порядку.

Аглая достала из кармана маленькую плоскую фляжку, налила воду в крышку и протянула Вере. Вера выпила несколькими короткими глотками. Затем фляжку взял Илья. У воды был металлический привкус, но она помогла.

— Как долго вы тут работаете? — спросил он.

— По телу — двадцать три года. По календарю можно сказать что угодно. Толку от этого немного.

Из кабины послышался кашель. Машинист приглушил лампу за матовым стеклом. Его силуэт стал почти невидимым.

— Мы можем проехать сразу на нужный год? — спросил Илья.

— Если стрелки выставлены. Сейчас идём на двадцать шестой. Промежуточные платформы пройдём по обходному пути. На некоторые сегодня без допуска не пускают.

Слово «допуск» оказалось понятнее слова «эпоха». В знакомой работе доступ к зданию тоже зависел от чужой подписи. Илья невольно проверил карман с пропуском их фирмы, будто он мог здесь пригодиться.

Вера отодвинула крышку фляжки.

— Я работала в чертёжной конторе Крестова, — сказала она. — Проектировали подземные крепления. Нам выдавали части планов, мы переносили их набело. Где будет вся постройка, никто не объяснял.

— Вы не знали про поезд?

— Догадывалась. Сначала думала, что это испытательная дорога. Потом увидела на плане один и тот же участок с разными отметками года. Хотела спросить Павла. Он крепильщик. Старший брат.

Она разгладила юбку над коленом, задержала руку на складке.

— Его не было дома три дня. В конторе сказали, он переведён. Куда, не сказали. Мне показали заявление. Он будто сам написал. Павел пишет «прошу» через «а», всегда, сколько его ни поправляй. В заявлении было без ошибки.

Илья вспомнил чужую «д» на отцовском плане.

— Вы полезли в бумаги.

— Не сразу. Сначала я поверила. А потом его вещи принесли в мешке.

Она сказала это очень ровно. Аглая перестала листать.

— Среди них лежал ключ от шкафа. Павел не носил его домой. Я пришла в контору вечером, сказала сторожу, что забыла чертёж. В шкафу были ведомости. В одной числился Павел. В другой я.

— Под каким названием?

Вера не ответила. Она рассматривала пришитый к рукаву номер.

Аглая спросила тихо:

— «Компенсация»?

Вера кивнула.

— Бумагу вы взяли?

— Да. Но у меня отобрали сумку.

— Где?

— В проходе к платформе. Я пыталась найти, куда перевели брата. Ключ открыл нижнюю дверь.

Илья повернулся к Аглае.

— Что они компенсируют?

Кондуктор сняла с книги тонкую резинку. Та оборвалась у узла, и Аглая раздражённо бросила её в карман.

— Обычно говорят, что вмешательство надо уравновесить. Кто-то вышел не на своём году, сделал что-то, что не должен был. Обходчик доставляет приказ. После проверки человек пропадает из города. Потом из бумаг. Потом из памяти тех, кто остался наверху.

— А вы помните?

— Мы на линии. Здесь память не меняется.

— Это невозможно.

Аглая пожала плечами.

— Не предлагаю вам поверить на слово.

— А что предлагаете?

— Сверить то, что вы помните, с тем, что найдёте дома. И до проверки не выносить на поверхность свои бумаги. Если они вам дороги.

Он положил руку на карман с планом.

Поезд начал тормозить. За окнами появилась платформа с зелёной полосой на белой стене. Табло светилось ровными красными цифрами: 2026.

У первого вагона стоял мужчина в хорошем сером пальто. Его лицо было открыто. Седина начиналась у висков, улыбка показывала чуть неровные нижние зубы. Он держал в руке кожаную папку, как представитель подрядчика на объекте, которому надо получить подпись до обеда.

Аглая тихо закрыла книгу.

— Вера, сядьте дальше от двери.

Мужчина поднялся в вагон ещё до полной остановки и извинился, задев плечом косяк.

— Сергей, вы меня не услышали? — спросил он в сторону кабины.

Илья повернул голову. Имя отца прозвучало так неожиданно, что он на секунду забыл про Крестова. Потом заставил себя остановиться: Сергеев в городе тысячи. В кабине он видел только седые волосы и половину лица.

Машинист не вышел.

— Состав занят, — ответил он.

— Вижу. Потому и спрашиваю.

Новый пассажир посмотрел на Илью, затем на Веру.

— Яков Матвеевич Крестов. Начальник эксплуатации. Приношу извинения за грубость работников. Ночь непростая.

Вера встала.

— Где Павел?

Он помедлил, будто вспоминая фамилию.

— Ваш брат принят на службу. Он жив.

— Тогда покажите его.

— Сейчас он на обходе. Дежурства нельзя прерывать из-за семейных вопросов.

Илья заметил, как побелели её губы. Он поднялся рядом.

— Вы пытались бросить её под поезд.

Крестов посмотрел на него без удивления.

— Вы увидели окончание процедуры и не знаете её начала. Вера Андреевна вошла в закрытую зону. В результате возникло нарушение. Я обязан его устранить.

— Она сказала, что не подписывала.

— Потому что устное согласие тоже имеет силу.

— Я не соглашалась, — произнесла Вера.