Затерянные в песках времени

Вес воды

Мальчишка у водяных весов придерживал чашу большим пальцем.

Сарен заметил это дважды, прежде чем заговорить. Мальчишке было лет четырнадцать. Нижняя губа треснула, торговый передник доставал до щиколоток. Палец работал ловко: полный бурдюк снимали с весов, латунную гирьку убирали в ящик, а женщина, пришедшая с дальнего рынка, платила за воду, которой никогда не выпьет.

Положив на прилавок свой бурдюк, Сарен вытащил из кармана железный язык колокольчика.

— Сначала взвесь это.

Мальчишка поднял глаза.

— Мы водой торгуем.

— А я знаю, сколько это весит.

За прилавком торговец проверял монеты на зуб. На четвёртой остановился.

— Мой ученик ещё учится.

— Значит, ему пригодится.

Мальчишка убрал палец. Чаша опустилась. Сарен дождался, пока железка уравновесит гирьки, забрал её и позволил наполнить бурдюк. Возвращать деньги обманутой женщине он не потребовал. Она уже ушла, а спор съел бы следующий час, который можно было провести в тени.

Он заплатил одиннадцать медяков. Прошлой весной такой бурдюк стоил шесть.

— Северные повозки задерживаются, — сказал торговец.

Сарен завязал горловину.

— Прошлой весной они тоже задерживались.

— Значит, понимаешь.

За навесом жар ударил в глаза. Общая цистерна Мерета находилась напротив, за выбеленной стеной. Когда Сарен впервые приехал сюда, у неё было четыре крана. Теперь три заткнули, а очередь к последнему огибала зерновую лавку. Над дверью хозяин нарисовал синие волны. Кто-то соскоблил краску на высоте вытянутой руки с ножом.

Сарен убрал язык колокольчика в карман кафтана. Без самого колокольчика он походил на кусок лома. Однажды Сарен попытался продать его кузнецу. Тот предложил честную цену, спросил, куда делся корпус, — и Сарен забрал железку.

На другом конце площади сидел на ящике гонец и вытаскивал колючки из копыта мула. На его запястье был повязан жёлтый шнур. Сарен коснулся такого же шнура на письме, спрятанном под рубахой.

— Из Кеша?

Гонец не поднял головы.

— Вчера приехал. Письмо отдать могу, жаловаться на дорогу буду завтра.

— Ты принёс письмо от Талы Вей.

— Значит, свою работу я сделал.

Сарен опустился рядом. Загнутая колючка глубоко вошла между подушечками. Он подержал копыто, пока гонец вытаскивал её.

— Как дорога?

— Сухая.

— А деревня?

Гонец взглянул на него.

— Тоже сухая.

— У меня там дочь.

Некоторое время было слышно лишь, как мул рвёт пучок горькой травы.

— Пока я там был, никто не умер, — наконец сказал гонец. — Мне дали кружку воды. Я предложил заплатить. Твоя сестра велела брать и не устраивать представления.

Тала. Сарен поблагодарил его и поднялся, пока ещё один вопрос не превратил чужую доброту в обязанность.

Письмо он перечитал четыре раза. Питьевой воды осталось на двенадцать дней; животных уже продали или угнали на юг. Тала сама пересчитала запасы в кувшинах. Слово «двенадцать» подчеркнула один раз, твёрдо, а потом приписала, что Ири научилась чинить крышу и никому не позволяет её за это хвалить.

Внизу неровным почерком дочери были выведены шесть слов:

«Привези хоть что-нибудь, кроме очередного обещания».

Он представил, как она сидит над листом и не даёт помочь с буквами. Одиннадцать лет, а она уже устала от отца, который приезжает с объяснениями.

Две повозки воды стоили восемьдесят серебряных. У него было девять. Две повозки дали бы Кешу ещё несколько недель, если стражники на восточном мосту не поднимут пошлину. Можно было предложить жителям уехать. В селениях к югу от Мерета принимали работников; Тала упомянула об этом так, словно уже почти не нуждалась в его согласии.

Но в Кеше была похоронена Эда — под тамариском, который они посадили в год рождения Ири. Ещё молодым Сарен сам измерил глубину деревенского колодца. Он знал, как звучит ведро, когда его опускают. Уехать значило признать, что все эти годы он обживался в комнате, которую кто-то другой волен опустошить.

Он отправился на двор найма.

К полудню те, кто предлагал честную работу, уже нашли погонщиков. Под окошком смотрителя осталось три договора: сопровождение мучного обоза с оплатой зерном; перегон скота, для которого требовались четыре собственных животных; и частный переход через Поющее Море.

Последний Сарен прочёл дважды.

Двести серебряных. Половина вперёд. Выход до наступления темноты. Запечатанный груз весом не более восьмидесяти фунтов. При необходимости — помощь пассажиру. Вопросы о принадлежности груза не допускаются.

Всё было написано аккуратным писарским почерком, кроме суммы: на неё так нажали пером, что бумага порвалась.

— Кто это вывесил?

Смотритель Борун чинил сандалию проволокой.

— Человек с деньгами.

— Это я вижу.

— Уже больше, чем большинство тех, кто подходит к моему окошку.

Борун натянул проволоку зубами. Он знал Сарена ещё до неудачного перехода, до того, как семьи пришли спрашивать, где их мужья и сыновья. Плату за место в стойле никогда ему не повышал. В долг тоже никогда не давал.

— Куда везти груз?

— В Девять Дверей.

— Они под песком.

— Мне так и сказали.

— Когда откроются?

Борун отложил сандалию.

— Если бы договор всё знал, ты бы ему не понадобился.

За его спиной, в окне, виднелись животные, стоявшие в отдельных пятнах тени. Верблюды Сарена занимали угол у разбитого корыта. Старая Сланка жевала край мешка, который сама же опустошила. Напёрсток, молодой верблюд, привык выворачивать нижнюю губу при виде незнакомца. Никто не знал, что он хочет этим сказать. Сарен подозревал, что и сам Напёрсток не знает.

Он снова посмотрел на сумму. На аванс можно купить повозки. Кто-нибудь отвезёт их в Кеш, пока он будет переходить Море.

— Где этот человек?

— Седьмой склад. Спроси Воска. Если возьмёшься, с тебя шесть за посредничество.

— Четыре.

— Для остальных шесть. Для тебя четыре, и ещё два за такой взгляд.

Сарен оставил объявление на гвозде.

На седьмом складе было прохладнее, чем на улице; пахло шерстью, мышиным помётом и дорогим кедром. Воск ждал возле длинного дорожного сундука. Руки у него были мягкие, как у человека, который платит другим за распаковку вещей. На костяшке одного пальца красовалась свежая ссадина.

— Мастер Вей?

— Сарен.

— Мне сказали, вы знаете южные переходы.

— Некоторые.

Воск улыбнулся, словно скромность входила в оплаченную услугу.

— Мне нужно доставить этот сундук в целости. Получательница встретит вас в Девяти Дверях.

— Кто?

— Узнаете её по синему рукаву.

— Половина механиков носит синее.

— Она узнает сундук.

Сарен обошёл его. Кедр был новый, но в швах кожаных ремней застрял старый песок. Под крышкой просверлили два отверстия для воздуха и натёрли сажей, чтобы они походили на сучки.

— В объявлении сказано: восемьдесят фунтов.

— Приблизительно.

— И помощь пассажиру.

— С формулировкой возникли затруднения.

— С грузом тоже.

Он положил ладонь на крышку. Внутри что-то едва заметно сдвинулось.

Воск сделал маленький шаг к нему. Сарен не убрал руку.

— Откройте.

— Печать — часть соглашения.

— Тогда соглашение закончено.

Он повернулся к двери. Воск ухватил его за рукав, передумал удерживать и отпустил.

— Дело частное. Никому не причиняют вреда.

— Откройте — и мы оба это узнаем.

За спиной Сарена приоткрылась дверь. Вошла женщина в сером кафтане прислуги, неся корзину сложенных тканей. Корзина наполовину закрывала лицо. Женщина поставила её на пол и посмотрела на Воска.

— Я сказала: никаких запечатанных сундуков.

Улыбка исчезла.

— У обоих ворот патрули, — ответил он. — Пытаюсь оставить нам хотя бы один выход.

Женщина подошла. Под правым ухом у неё был узкий, недавно зашитый порез. Сандалии обычные, но свободные ремешки плотно примотаны к щиколоткам.

— Что в сундуке? — спросил Сарен.

— Одежда. Камни для нужного веса. Пружина, которая сдвигает их, когда сундук двигают.

— Зачем?

— Узнать, на что ты согласишься.

Он посмотрел на неё, потом на Воска. Ссадина на костяшке торговца вдруг стала гораздо понятнее.

— За потерянный день вы должны Боруну четыре монеты.

— Мне нужен проводник, — сказала женщина.

— Во дворе их двенадцать.

— Мне нужен тот, кто велит открыть сундук.

Она вытащила из-под кафтана тонкую медную пластину и положила на крышку. Не шире ладони, с тремя вытравленными кольцами, цепочкой крошечных квадратов и знаками вдоль сломанного края. Большинство надписей были старыми имперскими съёмочными номерами. Сарен знал их по камням, выкопанным из обрушившихся колодцев.

У самого угла стоял знак, который он двадцать лет назад срисовал в тетрадь: развилка с одной загнутой внутрь ветвью и число семнадцать.

Колодец Кеша.

Он склонился над пластиной, не касаясь её.

— Откуда это?

— От человека, который собирался ею воспользоваться.

— Для чего?

— Найти машину.

На улице так резко остановилась лошадь, что подковы высекли искры из мостовой. Мужской голос спросил, в каких зданиях есть собственные колодцы. Воск побледнел и потянулся к корзине.

Женщина накрыла пластину ладонью.

— Меня зовут Нима. Прежде чем решать, выслушай условия.

Сарен снова посмотрел на маленький съёмочный знак. Он пришёл купить двенадцать дней. На крышке обманного сундука лежал чертёж того, что он считал утраченным навсегда.

Пассажир без имени

Всё утро Нима слушала, как мужчины соглашаются везти запечатанный сундук. Один спросил, можно ли оставить себе содержимое, если получательница не придёт. Другой предложил бросить груз у Девяти Дверей, не дожидаясь, пока здание покажется из песка. Третий назначил отдельную плату за доставку тела обратно.

Вей потребовал открыть крышку. Нима услышала это через стену упаковочной комнаты и вышла раньше, чем собиралась.

Теперь он стоял над пластиной, хмурясь с сосредоточенностью, которой она не доверяла. Такой взгляд она уже видела — перед скачками, перед кражей, при обещании исцеления. С ним человека трудно убедить, но легко повести.

Ей был нужен проводник, способный ей отказать.

— Девять Дверей откроются через три дня, — сказала она. — Со вторым утренним колоколом, примерно. Там другая пластина. С обеими мы доберёмся до Авара.

— Авар — это песня.

— Прежде чем стать песней, он был городом.

— А машина?

Можно было сразу назвать её. Воск именно это и советовал: произнести тихо «Песочные Часы Императора» и позволить слушателю самому представить сокровища. Но Вей смотрел на знак колодца, а не на неё. Нима сказала другое:

— Она перемещает воду. Среди прочего.

— Может починить пересохший колодец?

— Есть записи, что она восстанавливала целые каналы.

Ответ был правдивым. И в этом ответе она впервые его обманула.

На улице загремела дверь. Кто-то засмеялся резко — так смеются, когда вооружённые гости задают вопрос, на который нельзя ответить честно.

— Нужно через задний ход, — прошептал Воск.

Нима оставила пластину на сундуке. Убрать её означало решить за Вея, а она не могла отправляться в Море с проводником, который ещё у ворот будет считать себя обманутым.

— Почему тебя ищут? — спросил он.

— Я работала на Тихий Дом.

Воск закрыл глаза.

Вей выпрямился.

— Это дворцовая служба.

— Да.

— Что за работа?

— Та, которой нет в открытых отчётах.

Он не отступил. Нима предпочла бы, чтобы отступил. Вместо этого он посмотрел на порез под ухом, на примотанные ремешки сандалий, на то, как она встала: ни от двери, ни от Воска нельзя было приблизиться к ней, не попав в его поле зрения.

— Ты убивала людей.

— Да.

Впервые после кражи пластины она пожалела, что не приготовила чужого имени. Воск мог устроить это. У него были бумаги вдовы-красильщицы, зернового надзирателя и мужчины, умершего три года назад, чью подпись он так и не научился подделывать. Нима отказалась: имена проверяют.

— Я проведу тебя, — сказал Вей. — Но никого не стану для тебя выслеживать. Не повезу пленника и не помогу бросить человека потому, что он мешает.

— Ты ещё не видел путь.

— Это мои условия на любом пути.

Она чуть не ответила, что в Море условия меняются. Он поправил письмо, показавшееся у воротника, убрал под рубаху и подождал.

— Согласна.

— Сто серебряных вперёд. Сегодня Воск отправляет две водяные повозки в Кеш, через восточный мост. Если я не вернусь, остаток получает сестра. Мне нужна расписка с названием деревни и количеством воды.

Воск недовольно крякнул.

— Одна пошлина...

— Из твоей платы, — сказала Нима.

— Мы так не договаривались.

— Теперь договорились.

Вей посмотрел на обоих.

— Ты ей должен.

— Я должен соблюдать осмотрительность, — ответил Воск.

Деликатное обозначение того, что он продал одинаковые пропускные бумаги второму клиенту. Нима поймала его до прихода покупателя. Костей не ломала. Показала, с каких начнёт, если он не вернёт деньги.

Воск принёс книгу. Они записывали условия, пока патруль переходил улицу. Нима поставила настоящее имя — Нима Сеф: у ворот пользоваться им она всё равно не собиралась. Вей подписывал медленно, проверив количества и место доставки. На повозки Воск отсчитал восемьдесят четыре серебряных, на пошлину и возчиков — двенадцать, Боруну — четыре. Первая половина кошеля опустела. Вторую сотню Воск завернул, положил под книгу и записал на имя Талы Вей. Подпись засвидетельствовал второй писарь, которого он вызвал с чердака.

На дорожные припасы Вей потратил шесть из своих девяти серебряных. Нима заметила, что Боруну он заплатил отдельно и не стал спорить о повторной плате. Проверку с ложным сундуком он уже понял. Теперь хотел завершить наём, не оставив смотрителю повода идти за ними.

Патруль вошёл в переднюю контору, когда они добрались до заднего прохода.

Нима вывернула серый кафтан. Подкладка была цвета зернового мешка. Вей протянул два упряжных ремня.

— Я нанял тебя смотреть за животными. Никаких имён ты не знаешь. Спросят, куда мы идём, — злись, что я тебе не сказал.

— Это будет нетрудно.

Он посмотрел без выражения. Она ошиблась, решив, что сейчас можно пошутить.

— Сможешь хромать?

— Как долго?

— Пока не станет выгоднее перестать.

Они прошли красильный двор, пригнулись под рядами мокрой синей шерсти и вошли в стойла Боруна через навозные ворота. Вей её не представил. Проверил ноги обоих животных, затем велел помочь разобрать поклажу, которую утром собрал для другого найма.

Большую часть нового груза составляла вода: шестьдесят четыре литра в восьми прочных бурдюках. Ни один не был настолько большим, чтобы разорванная горловина погубила весь запас. На деревянных пробках выцарапали номера. Еду на шесть дней убрали в два вощёных мешка. Ещё были зерно для верблюдов, свёрнутый навес, шнур, маленькая лопата, котелок и латунная чаша с тремя зарубками на краю.

Нима подняла чашу.

— Пить?

— Ждать.

— Долго?

— Не привязывают часы к верблюду, чтобы узнать, где окажется песок.

Он забрал чашу, уложил с компасом, угольком и горстью гладких камней. Затем объяснил расход воды: каждому по шесть литров на день пути под открытым солнцем, в укрытии меньше. Неприкосновенный запас для мытья не предназначен.

— Животным?

— Здесь напились. Через два дня будем у Котельной Скалы, если пройдём. Потом решим. На блуждания этого не хватит.

Нима посмотрела на бурдюки. Шесть дней назад побег представлялся ей выходом за восточные ворота. Теперь он состоял из маленьких пробок, полотна для тени, ног животного.

Разыскивающие вошли во двор до того, как они закончили погрузку.

Трое мужчин: двое пешком, один верхом. Никто не носил султанского зелёного. Простые песочные кафтаны с короткими обшлагами Нима помнила по Дому. Верховым был Керет, который всегда позволял другим задавать первые вопросы, чтобы самому наблюдать за отвечающими. В кулаке он держал сложенный лист с её описанием.

Нима скользнула под шею Напёрстка и принялась будто бы чинить ремень.

Вей отошёл к корыту.

— Никто не выходит, — сказал Керет Боруну.

— Никто и не собирался. С них ещё берут за то, что стоят.

Один из мужчин посмотрел на Ниму. Молодой верблюд вывернул ему губу. Она немного подтянула ремень, заставив животное пожаловаться, и Вей крикнул через двор:

— Не та пряжка! Другая! Мне самому его навьючивать?

Она опустила голову. Лошадь Керета приблизилась на два шага.

— Ты. Куда идёшь?

— На восток, если заплатят. На юг, если нет.

— Что везёшь?

— Воду. Зерно. Полотно. Можешь проверить, когда закончу. Или распаковать сейчас и оплатить остаток дня.

Керет не улыбнулся. Требования заплатить его никогда не веселили.

— Ты Вей. Переходил Море.

— Несколько раз.

— Потерял караван.

Проводник аккуратно поставил бурдюк. Нима следила, как его рука отпустила горловину.

— Да.

Керет развернул описание. На миг она увидела собственное лицо в быстрых чёрных линиях. Художник сделал брови гуще, рот красивее. Зашитый порез передал верно.

Нима склонилась ещё ниже, будто стыдилась окрика.

За воротами прогрохотала повозка. На ней открыто везли кедровый сундук со склада Воска, привязанный рядом с двумя тюками шерсти. Воск обещал отправить его на север, к торговому въезду, через полчаса. Отправил через пятнадцать минут. Возможно, страх наконец улучшил его счёт.

Ближний искатель коснулся колена Керета.

— Тот ящик.

Нима не подняла головы. Услышала, как повернула лошадь, заскребли подковы, как Керет велел одному из мужчин остаться.

Вей грузился с обычной скоростью. Оставшийся приподнял мешок, пощупал свёрнутый навес, несильно пнул зерно. Спросил Ниму, где она работала.

Она едва заметно указала на пустые загоны. Чужой говор запоминают. Молчаливых чаще запоминают как тупых. С этим можно было жить.

— Она с соляных промыслов, — сказал Вей. — Хочешь услышать про каждый мешок соли, который она таскала, спрашивай медленно.

— Сними платок.

Нима размотала его, до последнего удерживая узел над порезом. С улицы свистнули. Мужчина взглянул к воротам; она уронила ткань на плечо и потёрла щёку грязной ладонью.

Он уже смотрел обратно. Она встретила его взгляд с терпеливой неприязнью человека, привыкшего, что его проверяют и находят незначительным.

— Идите.

Нима хромала рядом с Напёрстком, пока за ними не закрылись восточные ворота. Стражник проверил только водяной сбор: выездная бумага Боруна была свежая, с печатью. За стеной Вей шёл, пока дорога не нырнула между двумя невысокими грядами.

Тогда остановился.

— Ты знала верхового.

— Да.

— Он тебя?

— Он меня обучал.

Проводник оглянулся на Мерет. Над крышами ещё виднелась верхняя часть стены цистерны.

— Откроет сундук — придёт сюда.

— Повозка Воска ушла на север.

— Ложный след даст нам несколько часов. Он не сделает преследователя глупее.

Он вытащил из кармана тряпицу и протянул ей. На шее осталась синяя краска с шерсти, под которой они прошли.

— Прикрой швы. Хромать больше не надо.

Она повязала тряпицу и последовала за ним с дороги. Под кафтаном сложенный служебный лист царапал рёбра. В нём было семь названий мест, каждое сведённое к номеру источника. Она перечитывала их столько раз, что знала буквы на ощупь в темноте.

Кеша среди них не было. Этим она и успокаивала себя.

Впереди, за полосой неподвижного камня, поднялась полоса песка и побежала в гору без ветра. Вей посмотрел, переложил повод в другую руку и выбрал путь южнее.

Первый час

Они шли, пока камни не потеряли тени. Сарен завёл верблюдов в складку базальта и дождался, когда последние оранжевые полосы света отступят с песка внизу.

Нима развернула полотно.

— Здесь?

— Здесь.

— Они уже открыли сундук.

— Значит, будут идти ночью.

Она посмотрела на равнину. Небольшой бархан скользил по ней; гребень держался цельным, а основание текло, как мука, высыпаемая в наклонённую чашу. Звук дошёл с опозданием: низкая нота с хрипом внутри. Напёрсток поднял голову. Сланка продолжала жевать.

— Успеем пересечь, пока он не вернулся?

— Этот не вернётся. Придёт другой.

Сарен натянул полотно между двумя трещинами и показал, какой угол не закреплять. Порыв ветра мог унести навес с четырьмя закреплёнными углами. Если один свободен, полотно захлопает и разбудит.

Нима предложила первой караулить. Он согласился, оставив животных между навесом и пройденным путём. Особых причин верить, что она останется, у него не было. Сапоги он положил под колени, а не под голову, как обычно.

Она осталась.

На рассвете Сарен нашёл её за навесом, с пластиной на бёдрах. В пыли были начерчены три круга. Рядом лежала мутная бусина величиной с горошину.

— Дополнительная плата?

Нима накрыла её ладонью.

— Часть машины.

— От пластины?

— В Девяти Дверях есть гнездо. Она записывает настройку.

— Чего?

— Читать не умею. Человек, которого встретим, умеет.

Он присел у кругов. Знаки она скопировала точно, но сломанный край направила на север.

— Поверни.

— Компас...

— К этому чертежу не относится.

Он сдвинул пальцем один круг.

— Здесь Котельная Скала. Здесь расколотая колонна. И Игла. Это не города. Это места, которые не двигаются.

Наполнил чашу с зарубками из кухонного бурдюка. Вода просачивалась через маленькое отверстие на тряпицу: потом её выжмут обратно. Сарен держал чашу ровно, пока уровень не опустился до первой зарубки.

Нима взглянула на неё, затем на солнце.

— Всё-таки носишь часы.

— На час. За день меняется путь. За час можно понять, как быстро.

Она передала пластину. Впервые позволила ей оказаться вне досягаемости.

Большая часть обода была отломана. Сохранились три группы знаков; одна повторялась во втором кольце. Сарен перенёс их угольком на запасную ткань. Они задавали направления от неподвижных скал и промежутки между появлением руин. Тот, кто изготовил пластину, предполагал, что владелец знает, какое кольцо действует.

— Если время Девяти Дверей верное, этот квадрат откроется до полудня. В шести милях за расколотой колонной.

— Можно пройти мимо?

— Да.

— Тогда пройдём.

Он вернул пластину.

— Возможно.

Они выпили воды, поели холодных лепёшек и пересекли равнину, пока песок молчал. Сарен держался гравийных наносов у базальта. Нима искала следы. Раз он заметил, как она провела рукой по маленькому каменному уступу.

— Что нашла?

— Ничего.

— Это полезно?

— Человеку, который здесь ждёт, пришлось бы сесть.

Сарен тоже начал проверять уступы.

К середине утра показалась расколотая колонна — два тёмных зубца на гребне. У основания он обнаружил меловую стрелку на восток. Потёр мокрым пальцем. Свежая. Тот, кто оставил её, прошёл после последнего движения песка.

За стрелкой он не пошёл.

За гребнем из равнины поднялась крыша.

Сначала появился квадрат иного цвета. Затем песок на нём потёк наружу, тонкими лентами соскальзывая с краёв. Под крышей возникла стена. Рядом показалась вторая. Сарен остановил верблюдов.

Он почувствовал шум подошвами прежде, чем услышал высокую ноту, за которую Море получило имя. Песок перевалил через карниз, разделился и упал по сторонам. Ставни под ним ещё висели ровно.

Нима встала рядом.

— Сколько?

— Мы пропустили начало.

— Надолго?

— Если это тот квадрат, примерно на час.

— На пластине сутки.

— С того часа, когда показался первый край. Мы его не видели.

Он показал на тёмный песок вокруг зданий. Кольцо расширялось по мере их подъёма. Дальше светлый песок почти не двигался.

— Когда срок выйдет, тёмное кольцо вернётся. На последней минуте ни одна лошадь его не обгонит.

— А если останемся внутри?

— Сначала уйдут стены. Потом дороги. Потом всё, что решило, будто дороги останутся.

Она не спросила, откуда он знает.

Они пошли вдоль внешнего кольца. Две лишние мили, зато значительную часть пути — по камню. Сарен прикидывал потерю светлого времени, когда в верхнем окне появился красный лоскут.

Он остановился.