- -
- 100%
- +
А потом до сознания, медленно, как сквозь густой сироп, добралась простая мысль: я живой. Уильям не прикончил меня ночью. Ярость мгновенно сменилась таким облегчением, что я снова повалился на солому и глупо, во весь голос, рассмеялся.
На смех в хижину вбежал её хозяин. В резком свете утра он казался ещё древнее и более выветренным, чем ночью. Его лицо было испещрено глубокими морщинами, как высохшая глина после дождя. В складках кожи местами чернели втёртые следы земли и дыма. Шелушащиеся, узловатые руки, привыкшие к труду, держались в странной готовности — на одной не хватало половины мизинца, словно его отхватили одним чистым укусом.
— Позавтракаете, милорд? — проскрипел он, почтительно опуская глаза.
Память о вчерашнем сыре подбросила в горло волну тошноты. Но тут же в нос ударил другой, тёплый и уютный запах — подгорелого сала и яиц. Я сглотнул, почувствовав, как слюна наполняет рот, и кивнул. Уильям растаял в дверном проёме так же стремительно, как и появился, будто его и не было.
Уильям оказался мужиком хорошим. Пока я спал, он, с истинно деревенской ловкостью, умудрился развести костёр на улице и приготовить еду, ни разу не потревожив мой сон. Через какое-то время он вытащил из глубины хижины помятую, почерневшую от копоти сковороду.
Сначала он с опаской смотрел на меня, явно ожидая приказа или выговора. Я махнул рукой, показав на свободное место напротив, и сказал:
— Садись, Уильям. Будем завтракать вместе.
Он долго отнекивался, бормоча что-то о своём месте, но в итоге с благоговейным видом опустился на вторую колоду, служившую табуретом. Мы сидели друг напротив друга на двух расколотых чурбаках и молча, с жадностью, уплетали горячую, жирную яичницу. Без специй, с крошечной щепоткой крупной серой соли — но это было лучшее гастрономическое открытие с момента моего прибытия в этот век.
После скромного пиршества я спросил у своего нового приятеля, где тут можно освежиться. Встретив лишь недоумённый взгляд, я уточнил, размахивая руками и пытаясь объясниться на языке жестов:
— Помыться, Уильям! Смыть с себя дорожную пыль. Не понимаешь?
Старик закивал, но в его глазах читалось явное сомнение — мыться в будний день, без повода? Тем не менее он повёл меня вниз по склону. За пригорком послышалось неторопливое, глубокое журчание, и мы вышли к широкой, неспешной речке.
Не раздумывая, я засунул руку в реку по локоть — и мгновенно дёрнул её обратно, с шипением втянув воздух. Нет, меня не цапнул скрытый в иле рак. Вода была такой холодной, что по ощущениям это было больше похоже на погружение в жидкий лёд.
«Ну да ладно, — подумал я. — Лучше отморожу причиндалы, чем буду вонять»
Никогда не был особо верующим, скорее даже наоборот. Но в тот момент, глядя на серебрящуюся рябь, я инстинктивно перекрестился — на всякий случай, чтобы задобрить местных духов воды, холода и всевозможные силы небесные.
Сделав три шага для разбега, я сиганул в речку. Вода ударила, как тысяча иголок, вышибив из лёгких весь воздух. Я тут же вынырнул и, задыхаясь и ругаясь на чистейшем английском XXII века, начал яростно тереть себя с головы до пят, пока кожа не загорелась багровым огнём. Всё мытьё заняло от силы минуту — рекорд по эффективности, поставленный чистым, животным страхом замерзнуть насмерть.
И вот я уже, мокрый до нитки, словно паршивая собака после ливня, сижу у догорающего костра и трясусь мелкой, неконтролируемой дрожью, пытаясь вобрать в себя каждый джоуль тепла.
«Спасибо, что отправили меня в лето» — мысленно поблагодарил я создателей Фьючерс.
Ульям умотал пасти овец, и я был предоставлен сам себе. От нечего делать я начал изучать его жилище. Оно стояло на отшибе в приличном удалении от других домов, рядом с загоном для овец. Я видел, как начинают высыпать на улицы люди и решил не показываться пока, зайдя внутрь домика.
Выглядел он, мягко говоря, убого. Земляной пол, стены из корявых, неокоренных бревнышек, щели между которыми были намертво забиты непонятной мне субстанцией — смесью глины, мха и, судя по легкому флеру запаха, навоза. Крыша была состряпана из тонких, толщиной в палец, веток, образующих подобие решётки, сверху заваленных дёрном. Всё строение дышало сыростью и вековой усталостью.
В центре красовался очаг — небрежный круг из почерневших камней, прямо на земле. Стал понятен источник этого въевшегося в стены и уже немного в мою одежду запаха копоти. Под самым потолком, на жердочке, как мрачные трофеи, висели шкуры животных. Судя по всему, Уильям был не только овцепасом, но и ловким охотником: помимо овечьих, там были заячьи шкурки, пятнистая шкура оленя и даже одна — большая, серая и грубая — волчья.
В углу его однокомнатных апартаментов в беспорядке, но с каким-то своим порядком, лежали его орудия. Простенький, но крепко сбитый деревянный лук. Два ножа с короткими клинками — старые, рукояти истёрты до гладкости пальцами, но сами лезвия, как я убедился, были отточены до бритвенной остроты. (Я, дурак, повторил за героем из кино и попробовал провести по одному пальцем — через секунду уже был с пальцем во рту пытаясь остановить кровь). Рядом лежал топорик с коротким топорищем, явно для мелкой работы, и пустой, изношенный колчан.
Эх… Пострелять не удастся…
Изучать было больше нечего, и я, смирившись, принялся делать то же, что и любой подросток в моём времени при коллапсе всех сетей и отключении электричества — лёг на спину и уставился в потолок.
Скучно? Ещё бы. Но иных занятий у меня не оставалось. Мир сжался до размеров этой дымной хижины, а мои мысли — до монотонного наблюдения за игрой теней на чёрных от копоти балках.
Сколько времени прошло — не скажу. Могло быть полчаса, а могло все пять. Но он вернулся, мой дорогой Уильям! Господи, сколько лет я его ждал! Вечность!
Он, в свою очередь, был сильно обескуражен моему сияющему от улыбки до ушей лицу и, вероятно, тому факту, что я бросился ему навстречу. Ещё бы! Был бы у меня хвост, я бы им завилял так, что сбил бы всю пыль со стен.
Мне было дико интересно узнать всё, что он делал. Я, словно навязчивый ребёнок или ревнивая жена, стал засыпать его вопросами, не давая и шагу ступить. Где он был, что делал, что чувствовал, какая из овец ему больше нравится и почему. А почему он вообще стал пастухом, а не, скажем, кузнецом или солдатом.
На бедного Уильяма обрушился такой поток бессвязной, праздной болтовни, что ему, видимо, пришлось напрячь всю свою недюжинную выдержку. Это было видно по его лицу: брови сдвинулись в одну грозную линию, а взгляд стал таким острым, что им можно было бы отскоблить ржавчину с его же ножа. Он явно изо всех сил старался не послать меня куда подальше — не из вежливости, а исключительно из страха перед серебряными пенни в своём сундуке.
Я же, выплеснув наружу давно копившуюся жажду социального взаимодействия, наконец разглядел его состояние — напряжённое, зажатое, как пружина. Но я не отступил. Я приостановился, давая ему секунду на передышку, и встретил его взгляд своим — спокойным, твёрдым, принявшим оттенок холодноватого ожидания. Без слов я дал ему понять: моё внезапное молчание — не конец допроса. Это пауза. И я всё ещё жду ответов. НА ВСЕ вопросы.
Уильям был не красноречив. Но, обречённо кряхтя, всё же начал выдавливать из себя слова, медленные и тяжёлые, как камни.
Так я узнал, что он каждое утро выгоняет овец и следит за ними до обеда, после возвращается к себе, готовит еду, ест и уходит обратно, пока овцы не расползлись по лесу.
— А чего сразу не берёшь еду с собой, чтобы не возвращаться? — перебил я его немногословный рассказ. — Можно же взять тот же сыр с хлебом и перекусить на месте.
Он посмотрел на меня так, будто я ему не вопрос задал, а открыл новую землю за океаном. Похоже, так делали его отец, и дед, и прадед, и он просто никогда не задумывался иначе. Заторможенное, ошарашенное выражение застыло на его лице на долгие секунды, пока медленно, как рассвет, его не сменила краска стыда. Он сообразил, как это должно выглядеть со стороны: столько лет бегать туда-сюда, как щенок за хвостом.
— Слушай, а возьми меня с собой! — не отставал я, чувствуя, как скука сменяется азартом. — По пути продолжим беседу.
Уильям был явно не в восторге от такого расклада. Я его понимал: он, должно быть, за долгие годы сроднился с тишиной и размеренным мысленным диалогом лишь с овцами. Но выбор у него был невелик, а точнее — его не было вовсе. Потому что, если я останусь в этой пропахшей дымом и тоской хижине ещё на несколько часов в одиночестве, то гарантированно либо сойду с ума, либо спалю её дотла от беспричинной злости.
Старик, вздохнув, захватил с собой хлеба и вонючего сыра, и мы побрели вверх по склону холма, параллельно лесу, всё дальше удаляясь от деревни. За пригорком открылась широкая, зелёная, как изумруд, поляна, на которой безмятежно паслись несколько десятков овец, белые комочки на фоне сочной травы. Их охраняла небольшая, лохматая дворняга, которая, завидев нас, радостно завиляла хвостом и побежала навстречу Уильяму.
По дороге мне удалось-таки раскачать старика на более-менее внятные ответы, благодаря чему мой скудный багаж знаний об этом обитателе Средневековья пополнялся. Любимых или нелюбимых овец у него не водилось — все были на одно лицо, и судьба у них была одна. А пастухом он стал, потому что его дед пастушил, отец пастушил — значит, и он будет. Логика железная. Спорить с ней было так же бессмысленно, как ожидать, что солнце взойдет на западе.
Мы пришли прямо в центр стада. Уильям, покряхтывая, уселся на камень и начал невозмутимо жевать свой паёк. Я, поспешно проглотив свою долю, окрылённый просторами, решил опробовать новую роль. До этого я этих созданий только на картинках видел.
— Дай-ка я присмотрю, — сказал я, принимая важный вид и шагая вперёд.
Овцы, мирно щипавшие траву, как по команде подняли головы. Одна, самая крупная и с глупым, налитым уверенностью взглядом, сделала шаг навстречу, а затем ещё один. Я замер. Она не бросалась, но её масса и упрямый лоб были красноречивее любой угрозы. Я неуверенно махнул рукой: «Кшш! Прочь!»
Овца фыркнула и двинулась прямо на меня. Я отступил. Она продолжила наступление. Вокруг начал складываться живой, блеющий полукруг зрителей.
— Эй, Уильям! — позвал я, сорвавшись на громкий шепот, стараясь не паниковать. — Что происходит? Чего ей от меня надо?!
Со стороны камня донеслось тихое, хриплое кхыканье. Старик даже не пошевелился.
— Стой смирно, милорд. Она тебя изучает.
Я застыл, затаив дыхание. «И когда это он на „ты“ перешёл?» — мелькнуло у меня в голове. Но животное, явно решившее, что мои штаны — новый вид соломы, уже плотно прижалось ко мне боком и начало методично жевать область у коленки.
Через минуту, видимо, разочаровавшись во вкусе сукна, она флегматично отвернулась и важно зашагала прочь. Мой авторитет «важной шишки» растворился в воздухе, оставив на брючине широкий мокрый след овечьей слюны. Но я ее запомнил. Назову «Жвачка», чтобы точно впечаталась в память.
Стыдно пожеванный, я поплёлся к Уильяму, к его камню. И по дороге, глядя себе под ноги, я увидел в траве что-то блестящее. Это была серебряная, идеально круглая пуговица. И на ней — чётко отлитая, стилизованная буква «F». Точно такие же были на всех униформах сотрудников «Фьючеринг». Сердце ударило так, что перехватило дыхание.
«Гид… Значит, он всё-таки был здесь!»
Нужно было во что бы то ни стало его отыскать, потому что у него был способ отправить меня назад. Первым делом я решил попытать счастья и еще раз спросил Уильяма, поднося чуть ли ни к его носу серебряную пуговку.
На что старик божился, что никогда такого не видел. Но потом замолк, опустив глаз в землю. И выдохнул:
— Люди… недобрые люди в том лесу шляются. На прошлой луне Годрикову овцу прирезали, да и след простыл. — Он кивнул на пуговицу в моей руке. — Может, твой человек им на зуб попался. Может, и прикончили. Отбирают всё, что блестит. Нас не трогают, с нас брать нечего.
А с меня было чего. Надо бы поаккуратнее щеголять тут и деньгами не разбрасываться. Но выяснить судьбу гида было нужно. Становилось ясно: если я хочу выжить и докопаться до правды, мне придётся прокачивать себя. Не в виртуальной реальности, а здесь. Качать скиллы, а не уровень. Иначе я заруиню всю свою катку, даже не добравшись до первых боссов — местных головорезов.
Я принял решение. Уильям станет моим проводником в этом мире. Он уже накормил и приютил. Теперь пора было учиться. Надо было действовать, как в тех старых руководствах по переговорам: начать с искреннего (ну, почти) комплимента.
— Живёшь ты, Уильям, ладно! — начал я. Он посмотрел на меня так, словно я только что объявил, что земля плоская. — Серьёзно! Кров над головой есть, а если что — прокормиться сумеешь. Шкуры в доме видел. Волка, говоришь, сам приложил?
Уильям смущённо заёрзал, но в глазах вспыхнула искорка. Лесть, такая грубая и прямая, попадала точно в цель.
— Да и овцы твои — умницы, покорные, — продолжал я, закрепляя успех. — Скажи, а дом-то сам ставил?
— Как же иначе! — выпалил он, и грудь его непроизвольно выпятилась. Гордость ремесленника, которой он, возможно, никогда не давал выхода, прорвалась наружу.
— Вот это мастер! — я одобрительно кивнул, чувствуя, как крючок зацепляется. — Слушай, а как ты всему этому научился? С отцом?
— Где чему отец, где — сам дошёл, — буркнул Уильям, но в его тоне уже слышалась смутная готовность говорить обо всем.
— Вот видишь… — вздохнул я с наигранной грустью. — А меня ничему такому не учили. Только книжки вбивали в голову. — Я сделал паузу, глядя на его заинтересованное лицо. — Может, покажешь, как это — дело делать? Научишь азам? Хочу я, понимаешь, тоже полезным быть. Как ты.
Уильям помедлил, обдумывая, но в итоге раскрыл беззубую улыбку и одобрительно хмыкнул.
«Попался!» — ликовало что-то внутри меня.
Так я и стал подмастерьем у старого пастуха. И уже этим же вечером, едва вернувшись в хижину, начался первый урок: как высечь жизнь из дерева и трения.
Мы разводили костёр по старинке — с помощью трута и ручного деревянного сверла. Пот с меня лил ручьями, спина горела огнём, а пальцы стирались в кровь. Я тер и тер, сжимая палку в одеревеневших ладонях, пока наконец от стыка не потянулась тонкая струйка дыма. По указке моего деревенского сенсея я, затаив дыхание, принялся аккуратно раздувать тлеющее зёрнышко в грубой выемке из мха и щепок. И вот, к моему немому восторгу, заплясали первые, робкие язычки пламени.
Покончив с костром, Уильям принялся за готовку. Из глубин своего сундука он вытащил тушку кролика и, не тратя лишних движений, принялся за разделку.
Меня скрутило от внезапного спазма в животе. Вид обнажённого мяса, хруста костей под ножом и тёмных пятен на плоском камне, служившим разделочной доской, был не для моего стерильного желудка. Но я сжал зубы и не отвёл глаз, пытаясь в зыбком свете огня запомнить каждое движение его умелых пальцев.
Грустно, но вкусно, как говорится. После кислого сыра, вкус мяса во рту был по истине королевским. За едой я, не теряя темпа, снова обсыпал Уильяма комплиментами и аккуратно намекнул, что не прочь поучиться стрельбе из лука — чтобы быть полезным и добывать дичь на двоих. Мужик несколько минут хмыкал, взвешивая мысленно все «за» и «против». Видимо, прикинул, что кормить лишний рот в обмен на потенциальную помощь — сделка не самая плохая, и дал своё молчаливое, кивком скреплённое согласие.
День для меня был невероятно насыщенным. После плотного ужина веки налились свинцом и сами собой смыкались. Мой сосед, тем временем, казалось, только раскачался: ещё раз пересчитал овец в загоне, заново наточил нож и при тусклом свете лучины принялся выстругивать новые стрелы.
Я честно хотел бы поучиться и этому. Но, если говорить совсем уж честно, мне хотелось только одного — рухнуть на солому и забыться. Что я, не терзаясь угрызениями совести, благополучно и сделал.
Утром меня разбудил Уильям, ни свет ни заря, и поманил за собой. Он дал мне нож, вяленную ногу какого-то животного (предположительно свиную), и показал на кур. «Да уж, от многословности он точно не помрет» — подумал я. Но задача была понятна. Завтрак на мне.
С ноги толстыми шматами отлетали слайсы мяса, и я боковым зрением видел, что Уильям сейчас все силы бросил на то, чтобы не ударить меня по затылку за то, что перевожу продукты. «Ну это же мой первый раз, — хотелось мне крикнуть. — Мог бы быть и поснисходительнее!».
Затем началась тихая охота на куриные яйца. К счастью, долго искать не пришлось — после проверки пары известных Уильяму гнёзд я набрал приличную, тёплую пригоршню для нашего завтрака. Это задание, к моему облегчению, я выполнил без потерь и вреда для хозяйства.
Жир со сковороды так и стрелял в меня очередями, а я стойко, как солдат на передовой, терпел эти выпады кулинарной судьбы. Спустя несколько минут мы с моим учителем уже уплетали дымящуюся яичницу. Моё первое самостоятельно приготовленное блюдо! Пусть и под его неусыпным контролем.
И вот настал момент, которого я ждал с тех пор, как впервые увидел лук в его хижине. Вдали от деревни, на краю поляны (подальше от мирно пасущихся овец — для их же безопасности и моего душевного спокойствия) Уильям принялся учить меня стрельбе из лука.
Легко было только в компьютерных играх и моих влажных фантазиях. В реальности тетива жестоко врезалась в подушечки пальцев при первом же натяжении. Рука, занятая непривычной, скрюченной позой, начала ныть уже через секунду. Я напряг всё тело, зажмурился от усилия и — отпустил.
Стрела описала неуверенную дугу и уныло воткнулась в землю, не пролетев и половины пути до выбранного мною дерева-мишени. И тут же за моей спиной раздался дикий, не сдерживаемый ничем хохот Уильяма. От этого стало в тысячу раз обиднее. Хотелось все бросить и убежать глубоко в лес, где меня никто не увидит.
— Ну, что, милорд, не выходит?
Он явно хотел меня довести, но даже направь я на него лук в упор, не уверен, что попал бы…
С тихим кряхтением он, переваливаясь с ноги на ногу, взял у меня из рук оружие. И в этот миг произошло превращение. Из сгорбленного старика, гнущегося под тяжестью лет, он мгновенно выпрямился в струну. Легким, почти небрежным движением отвёл тетиву к уху — и выстрелил. Стрела со свистом вонзилась в ствол дерева с таким глухим ударом, что от него отлетели щепки. Теперь в нём, прямо в самом центре нарисованной мной мишени, гордо красовалось белое оперение его стрелы.
«Молодец, конечно, — горько подумал я. — Просто молодец. Но на твоём месте должен был быть я…»
— Смотри, в чем суть, милорд. Ты и наконечник стрелы, и локоть свой на одном уровне держи. И глаза не закрывай, как ты попадешь-то, не глядя?
Это да, старик дело говорил. Собравшись с силами, я снова принял позу, стараясь в точности скопировать его осанку. Тетива по-прежнему резала пальцы и казалась невероятно тугой. Но на этот раз я заставил себя не моргать, уставившись на цель, пока глаза не начали слезиться от напряжения. И на выдохе — отпустил.
Стрела, причудливо виляя, словно пьяная, всё же долетела до дерева, глухо стукнулась об кору и, не сумев как следует вонзиться, беспомощно отвалилась на землю.
Уильям снова зашёлся хохотом. Но я, вопреки всему, чувствовал прилив гордости.
«Она долетела. Хоть и так. Но долетела.»
Пока старик присматривал за овцами, я занимался своей каторгой — стрельбой. Примерно за два часа я выдохся так, что уже не чувствовал ни рук, ни спины, но прогресс был налицо. С каждым разом получалось чуть лучше, пока, к моему собственному изумлению, наконец каждая выпущенная стрела не стала долетать до дерева. В центр не попала ни одна, если уж начистоту. Но все они застревали в коре и больше не падали.
Я блестел — и от пота, стекавшего ручьями, и от немого, глупого счастья. Не успел оглянуться, как день пролетел, и Уильям уже звал возвращаться домой. Готовку на этот раз он, к моему безмерному облегчению, взял на себя — видя, что я сейчас не то, что нож, а даже ложку в пальцах не удержу.
Кое-как, трясущимися руками поднося еду ко рту, я покончил с ужином и побрел к себе на соломку, где словно подстреленный рухнул замертво.
С моего набега на хижину Уильяма незаметно прошел месяц, а за ним другой, третий… Никто меня даже не собирался искать, по всей видимости. И я укоренился в мысли, что нужно как-то выживать здесь самому.
И тут, к моему невероятному везению, мой седовласый мастер оказался не просто пастухом. Он был ходячей энциклопедией выживания. Не знаю, какую жизнь он вёл (сколько я его не пытал, он все время отнекивался) и к чему готовился все эти годы, но он явно был готов ко всему. И теперь по крупицам обучал этому меня.
От той натянутой отстранённости, что была между нами вначале, не осталось и следа. Мы сделали ещё одну соломенную постель у противоположной стены и теперь спали под одной крышей. Частенько коротали вечера у огня, беседуя. Не о личном — оно оставалось за кадром. А так, обо всём на свете: о повадках зверей, о приметах погоды, о странностях и глупостях людских.
Уильям оказался человеком со скудным словарным запасом, но с богатой житейской мудростью. Иногда казалось, что его понимание сути вещей было большим, чем у философов и ученых.
Он мог по направлению и силе ветра предсказывать дождь, по следам на земле различал зверье и ставил силки именно в том месте, где они потом и попадались.
«Коли гриб ни зверь ни червяк не трогает, то и ты оставь» — это я запомнил раз и на всегда, когда после похода в лес принес целую охапку поганок. А еще радовался, что столько набрал…
Я, всю жизнь бывший тощим доходягой с телосложением офисного планктона, неожиданно для себя начал обрастать плотной, жилистой массой. На постоянной диете из мяса, репы и — чего уж греха таить — сыра, к вкусу которого я не то, что привык, а пристрастился, моё тело росло и крепло. Да и «тренировки» Уильяма помогали. Мы с ним заготавливали дерево, махая топорами с утра до ночи, разделывали туши, сшивали шкуры, плюс тренировки по стрельбе (их я не пропускал ни разу, стараясь каждый день делать хотя бы паре выстрелов в мишень).
Теперь я уже сам ходил на охоту, и хоть соотношение успехов и провалов оставалось где-то один к пяти, этого хватало. Раз в неделю, а то и чаще, я возвращался к Уильяму с добычей. Дыхалки хватало, чтобы без одышки пробежать несколько километров по пересечённой местности, а туша молодого оленя, взваленная на плечи, уже не казалась неподъёмной ношей, а лишь достойной наградой за труд.
Понемногу, я начинал привыкать к этой беззаботной жизни. Хотя сказал бы мне кто-то пару месяцев назад, что весь день проведенный на ногах — это беззаботно — ни в жизнь бы не поверил.
За время, проведенное здесь, особенно подтянулся мой уровень английского. Вернее, уровень средневекового матерного — думаю, по шкале, это где-то уверенный С1.
Косые взгляды местных перестали быть просто взглядами — в них появилось подозрение. Видимо, понимая, что одной силой серебра дело не решить, Уильям решил узаконить моё присутствие.
Он вывел меня в свет — то есть, на сельскую сходку у колодца — и, откашлявшись, представил:
— Сие есть Роберт, мой… дальний племянник. С севера прибыл. Будет жить, помогать старику.
Мою «баронскую» родословную с гербом мы благоразумно решили припрятать. В глазах деревни «дальний племянник пастуха» вызывал меньше вопросов, чем «загадочный барин, зачем-то живущий в деревне на отшибе». Иногда лучшая легенда — самая простая.
Я старался не просто жить в деревне, а стать её частью. Потихоньку входил в обиход, оказывая мелкие услуги: кому забор поправить, кому тяжёлое принести. Где-то вступал в немудрёный бартер. И наша с Уильямом жизнь начала понемногу налаживаться.
Во-первых, в нашем доме появилась соль — настоящая роскошь. Я выменивал её у странствующих торговцев на шкуры и мясо, которые сам же и добывал. Во-вторых, пока Уильям был с овцами, я взялся за наше жилище. Я не инженер, но простые улучшения мне оказались по силам: я обшил стены изнутри грубыми досками (сам напилил, хе-хе), а щели проконопатил мхом — для тепла. И теперь даже при сильном ветре нас не продувало.