Герой не нашего времени

Я пишу эти строки в неуверенности, что завтрашний день я переживу. Но хочу, чтобы люди знали мою историю. Меня зовут Руперт Канг, и я временной турист.

Глава 1. Дивный новый старый мир

Я родился в 2132 году, в мире, который успел стать совершенным и… безликим. За двадцать пять лет я объездил полпланеты, но так и не нашел ничего нового. Глобализация, начавшаяся задолго до моего рождения, завершила свою работу: от Лиссабона до Токио простирался один и тот же город-близнец. Мы говорили на одном языке, ели одну и ту же синтезированную пищу, а на стерильных улицах нас повсюду преследовал слоган корпорации «Фьючеринг»: «Попробуй на вкус прошлое». Они продавали единственный товар, которого нам действительно не хватало, — утраченное разнообразие.

В 2145 году корпорация «Фьючеринг» совершила прорыв, разработав технологию темпоральных перемещений. Горизонт событий оказался непреодолимым барьером, навсегда закрыв от нас будущее. Однако прошлое стало доступным для изучения, а вскоре — и для коммерческого использования. Так была основана индустрия «временного туризма».

Заплатив определенную сумму, любой мог перенестись в выбранную эпоху, чтобы буквально прикоснуться к истории. Разумеется, такое путешествие требовало гида. Не просто экскурсовода, а телохранителя от времени — человека, который не дал бы вам нарушить хронологию, сболтнуть лишнего при дворе Людовика XIV или закончить жизнь на виселице или же гильотине. Тут как повезет, если можно так выразиться.

Гидами брали лишь лучших из лучших: дипломированных историков, прошедших школу выживания и психологический отбор. Лишь после череды тестов их допускали к хроно-порталам, отправляя в те эпохи, где они знали каждый кирпич и каждый обычай.

Ажиотаж был немыслимый. Уже в первую неделю у офисов «Фьючеринг» выстраивались километровые очереди. Люди буквально жили в палатках, лишь бы первыми испытать главное приключение века.

Но, несмотря на все предпринятые меры, казусы все же случались. Человеческая натура необъяснима. Когда нам говорят: «Нельзя совать пальцы в розетку», рука сама тянется к запретному плоду. В первые месяцы статистика была безжалостна: на семь довольных туристов приходилось трое мертвых.

Одни, уповая на силу духа, ломали копья на рыцарских турнирах. Другие хвастались знаниями из будущего или демонстрировали гаджеты, за что быстро переквалифицировались в дрова для костра инквизиции. Третьи, движимые благими намерениями, отправлялись в Австрию с миссией «анти-Гитлер», правда ни одной успешной попытки так и не случилось.

Вскоре на компанию обрушился шквал исков от возмущенных родственников. Реакция была предсказуемой: полный мораторий. Все перемещения заморозили. Единственным напоминанием о былой роскоши стали «вкусовые сувениры» — продукты из прошлого, которые можно было купить за нескромную сумму. Но оно того стоило. Попробовать настоящий, выросший на земле фрукт в нашу эпоху звучало фантастичнее, чем сами путешествия.

Однако компания не собиралась отказываться от самого прибыльного проекта в истории. И к моменту моего двадцатипятилетия «Фьючеринг» с триумфом заявил о своем возвращении. Вишенкой на торте ребрендинга стало издание бестселлера «Правила путешественника во времени», разошедшееся тиражом в миллионы копий. И теперь, чтобы получить заветный билет, требовалось не просто прочитать, а вызубрить и сдать экзамен по этому трактату.

Сотни страниц юридических казусов и исторических справок сводились к одному простому правилу: «Не будь идиотом».

Это кредо распадалось на несколько незыблемых заповедей:

— Ничего своего. Абсолютно ничего. Даже если очень хочется — нельзя. Твои кроссовки в Древнем Риме вызовут больше вопросов, чем твоё незнание латыни.

— Гид — твой царь и бог. Дыши, как он дышит. Говори, как он говорит. Он — твой живой щит между тобой и крестьянами с вилами и факелами.

— Думай, прежде чем открыть рот. Языковой барьер — это полбеды. Настоящая проблема — культурный шок, который может закончиться для тебя шоком физическим.

— Запомни: ты смертен. Захочешь поохотиться на кабана — готовься, что кабан начнет охоту на тебя. Решишь «скорректировать» историю — будь готов, что история ответит тебе тем же.

— Сделай домашнее задание. Хотя бы загляни в Википедию, прежде чем покупать тур в эпоху чумы. Пойми, куда ты едешь. Прояви уважение к прошлому, и есть шанс, что оно проявит уважение к тебе.

А в самом низу, под всем этим, микроскопическим, похожим на уловку юристов шрифтом, красовалась главная мысль:

«Компания не несет ответственности за события, вызванные туризмом и повлекшие смерть, травмы или временные парадоксы».

Преисполненный мечтами о чём-то настоящем, я взялся за любые подработки от продаж суперумных пылесосов до помощи со сборкой гравимашин, откладывая каждый лишний кредит на свою первую путёвку в вечность. Мною двигал пытливый ум и жажда увидеть то, что не удалось свести к общему знаменателю глобализации. Знал бы я, чем это обернётся — купил бы на эти деньги крошечный домик на Луне. Это было бы и безопаснее, и гораздо ближе к дому. Да и лунные щеночки, говорят, до ужаса милые.

Выбор эпохи стал для меня мучением. Всю тяжесть этих терзаний делил со мной лишь мой домовит — робот модели «Перси», чей искусственный интеллект был заточен под решение бытовых задач, а не исторических дилемм. Мы проводили многочасовые дискуссии, в ходе которых он, впрочем, упорно предлагал мне «просто хорошенько отдохнуть дома».

Изначально я грезил динозаврами, но, увы, «Фьючеринг» устанавливал временной лимит — 3000 лет до нашей эры. Так что круг сузился до трёх вариантов: пыльная античность, суровое Средневековье или загадочный Советский Союз.

Античность отпала первой. Древние языки были практически утеряны, и изучать греческий по ускоренной программе мне не хотелось. Советский Союз, конечно, манил, но риск «присесть» там на долгий срок за невинный, по нашим меркам, анекдот казался не самым рациональным дополнением к туру. Да и для дебюта хотелось чего-то более эпического, чем созерцание монументальных фасадов сталинского ампира.

А вот Средневековье… Оно манило образом рыцаря — того самого, из старинных романов. Статного, закованного в сияющую сталь, разбивающего копья на турнире во имя Прекрасной Дамы. При одной этой мысли у меня загорались глаза. Это был мир, дышавший мифами и легендами, мир, нетронутый не только индустриализацией, но и самой тенью повальной глобализации.

Я погрузился в изучение эпохи: проглотил дюжину статей о рыцарском быте и до одури накручивал голограмму реконструированного турнира, пока латы не начинали мерещиться мне в зеркале. Моя решимость крепла с каждым днем. Да и знание английского языка вселяло уверенность — я ведь отлично им владел.

Итак, решение было принято.

Мой выбор — Англия, 1157 год. Ровно на тысячу лет назад.

Отстояв трехчасовую очередь у бронзовых врат «Фьючеринг», я, наконец, с пылающим от нетерпения взглядом предъявил на входе свой билет. Двери бесшумно раздвинулись.

Эффекта «Вау», на который я тайно рассчитывал, не случилось. Внутри корпорация оказалась стерильно-официальным зданием: бесконечный белый коридор с рядом безликих дверей по бокам. Напоминало то ли сверхсекретную лабораторию, то ли дорогой стоматологический кабинет.

Но, как известно, по обложке не судят. И за одной из этих дверей скрывался не кабинет бухгалтерии, а портал в прошлое. Сердце заколотилось в предвкушении. Вот оно — то самое мгновение, когда скучный, предсказуемый мир останется за спиной, и я шагну в новый, дышащий тайной и приключениями.

Меня встретила улыбчивая управляющая и проводила в камеру подготовки, предназначенную для путешествий в Средневековье. Как только дверь за нами закрылась, по стенам пробежали лучи сканеров, выискивая любые технологические артефакты. Пришлось сдать все девайсы, включая вживленный в палец чип для микроплатежей.

Затем меня проводили за ширму, где велели снять с себя всё, оставив в чем мать родила. Выдали грубоватую льняную сорочку и пару длинных, плотных чулок. На бирке, пришитой к одной из них, было аккуратно выведено: «Шоссы1, Англия, XII век». Из верхней одежды дали тунику, сапоги и кафтан.

В зеркале я себя не узнал. Будто бы уже попал в прошлое. Мне нужны латы, шлем и конь и тогда я сойду за настоящего рыцаря! Но доспехи не выдали… Сказали, что тут как в стриптиз-клубе, можно только смотреть, но самому трогать участвовать запрещено.

И всё же я был счастлив. Честно говоря, уже на этом этапе казалось, что все мои вложения окупились сполна. Администратор с неизменной улыбкой вручила мне холщовый заплечный мешок и портрет, искусно выполненный на состаренной бумаге.

— Это ваш гид, — произнесла она, и её улыбка, казалось, была высечена на лице раз и навсегда. Настолько, что я начал сомневаться, не носит ли она специальный профессиональный грим. — Он встретит вас и проведёт полноценную недельную экскурсию, а после отправит обратно с помощью своего устройства.

— А что, собственно, за устройство? — Перебил я ее. Было жутко интересно узнать.

— Какая-нибудь безделушка. Обычно что-то драгоценное из золота или серебра. Но не переживайте. Воспользоваться ей могут лишь люди из нашего времени. Настройка по отпечатку пальцев еще ни разу не подводила.

Я в целом остался удовлетворен ответом, а она продолжила свой экскурс дальше.

— Вы в полной мере ощутите дух эпохи. В мешке, среди прочего, лежит грамота с гербом одной… скромной баронской фамилии. Их род давно угас, так что можете смело представляться их дальним родственником, если возникнут проблемы с местными властями. Это сэкономит вам время.

Тут, конечно, следовало спросить: «А какие, собственно, проблемы могут возникнуть?». Но я был настолько опьянен предвкушением, что пропустил её слова мимо ушей. Управляющая говорила ещё о многом — о технике безопасности, о точке возврата, о сигнале бедствия, — но всё это слилось в сплошной белый шум, заглушаемый гулким стуком моего сердца.

Наконец, сопровождающий жестом пригласил меня следовать за ним. Одна из стен комнаты бесшумно отъехала в сторону, открыв взору саму суть «Фьючеринг» — темпоральный портал. Различные оттенки синего плыли, подобно мыльным разводам, на водной глади прямоугольного каркаса.

Больше всего меня поразила тишина. Я почему-то ожидал грохота, гула энергии, звука из какой-нибудь старой космической оперы. А портал просто висел в воздухе — величественная, гипнотическая дверь в никуда, абсолютно безмолвная.

Я не успел даже пикнуть, как в меня всадили штук двадцать пистолетов-шприцов. Боли не было, только легкое покалывание, как от роя рассерженных пчёл. На мой удивленный и, должно быть, глупый взгляд, медсестра в стерильном халате бросила сухое:

— Это прививки. От всего, что могло убить вас в XII веке, кроме человеческой глупости. От неё лекарства нет.

«Тогда приемлемо», — мелькнуло у меня в голове. Даже разозлиться не успел — адреналин уже гнал вперёд.

Вдохнув поглубже, будто собирался шагнуть в место без кислорода, я сделал первый шаг. Яркое, можно сказать, больничное свечение стальной комнаты Фьючеринга бесследно пропало, сменяясь теплыми лучами солнца.

Земля под ногами оказалась не бетоном или синтетическим покрытием, а чем-то упругим, живым и невероятно сложным. Я стоял на ковре из мха, палой листвы и переплетенных корней. Запах ударил в нос первым — густой, влажный и настолько насыщенный, что им, казалось, можно было напиться как водой. Он состоял из тысячи ароматов: сладкой гнили преющих листьев, терпкой хвои, влажной земли и чего-то цветущего, но дикого.

Свет сюда пробивался с трудом. Лучи солнца были рассечены на тысячи светящихся нитей, которые теряли силу, пробиваясь сквозь непроглядный полог из дубов, ясеней и вязов. Воздух был наполнен зеленым полумраком, подвижным и дышащим. Каждый звук здесь был отдельным событием: громкий треск ветки где-то в чаще, пересвист невидимых птиц, гулкое жужжание насекомых и далекий, едва уловимый шум воды.

Это была не картинка из голограммы. Это была система, организм. Лианы и плющ обвивали стволы, борясь за свет. Стволы деревьев, толщиной в два обхвата, были покрыты грубой, потрескавшейся корой. Вместо гула машин и людского ропота был слышен лишь звук… Жизни…

В этой первозданной, почти гнетущей мощи, человек чувствовал себя не хозяином, а гостем. И очень, очень незваным. Ничего похожего не осталось в моем веке. Это был не парк, а сама природа — не прирученная, не выдворенная за пределы городов, а полновластная хозяйка.

От чистого воздуха закружилась голова, и я с тихим шорохом приземлился на зад. Сделай я так в XXII веке, точно отбил бы себе мягкое место, но здесь моё падение смягчила упругая, живая подушка изо мха и прошлогодней листвы.

Мозг, перегруженный шквалом новых ощущений, не справлялся. Из горла сам собой вырвался сдавленный звук, который перешёл в истерический, счастливый смех. Наконец-то! Я не просто существую — я живу! Я ощутил то самое, настоящее, неизведанное и первобытно прекрасное!

«Так… А где гид?» — мысль мелькнула и тут же растворилась. «Наверное, опаздывает», — лениво предположил я и, откинувшись на локоть, с блаженным вздохом закрыл глаза. Впереди ведь целая неделя, можно позволить себе лишний час просто… быть здесь.

Я не могу сказать, сколько времени прошло — может, час, а может, и три. Но что-то изменилось. Света становилось меньше, а тени — длиннее и гуще, сплетаясь у корней деревьев. Воздух остыл на несколько градусов, и в нём теперь явственней пахло сыростью и ночной прохладой. В тишине, сменившей дневную симфонию, начали прорезаться новые звуки: отдалённый, скрипучий вой, шорох в кустах, уже не такой безобидный. Лес постепенно передавал эстафету своим ночным обитателям.

Становилось жутковато. Я покричал в разные стороны, сначала вежливо, потом всё громче и отчаяннее: «Эй! Алло! Здесь кто-нибудь есть?!» Мой голос глох в плотной листве, не встречая ни ответа, ни эха. Никто не вышел мне навстречу.

Чем гуще сгущались сумерки, тем сильнее сжимался в груди холодный комок страха. Инстинкты, дремавшие веками в комфорте цивилизации, проснулись и закричали, что я на чужой территории, беззащитный и один. В тщетной, почти панической попытке я облазил всё вокруг в радиусе нескольких десятков шагов, вороша папоротник и заглядывая за каждое дерево, в иррациональной надежде, что портал ещё открыт. Но нет.

Оставаться на месте было нельзя. Тело само подсказывало это тугим спазмом в животе. Неважно куда, но нужно было двигаться. Не так давно я ощутил на себе голодный, пристальный взгляд из чащи — и желания стать чьим-то ужином сегодня у меня не было. Сломя голову, не разбирая пути, я полез сквозь густые кустарники и бурелом, царапая лицо ветками и спотыкаясь о корни. Единственной целью было — вырваться из этого проклятого леса.

И вдруг деревья начали редеть. Ещё несколько отчаянных шагов — и я вывалился на широкую, залитую лунным светом поляну. Дыхание перехватило от контраста. Под ногами шумела высокая, по колено, трава, а сквозь неё, как спасительный шов, змеилась протоптанная тропинка. Она вела от леса к тёмным силуэтам построек. Поселение. Их было не больше двух десятков — крошечных, приземистых, но это были дома. Признак людей. Шанс.

Цепляясь носками грубых сапог за каждую колдобину на тропинке, я, спотыкаясь и чуть не падая, с горем пополам добрался до ближайшего к лесу домика. В его единственном крошечном окошке не светилось ни искорки. Как, впрочем, и во всех остальных — поселение спало, утонув в беспросветной, деревенской тьме.

Делать было нечего. Я сглотнул ком страха в горле, засунул свою интровертность куда поглубже и, собрав остатки решимости, постучал в грубые доски двери.

Глава 2. Как один мужик…

Из-за тонкой древесины двери донёсся поток отборной, хриплой ругани. Я смог разобрать лишь корневую, матерную основу — диалект был для меня абсолютно чужим. Английский-то я знал в совершенстве, но то был идеально отшлифованный английский XXII века, а не этот грубый, живой и злой говорок.

Первое правило из трактата — «Не будь идиотом» — было нарушено мной в первый же день.

Из проёма, едва приоткрытого, на меня уставились два красных от сна и ярости глаза. За ним угадывался силуэт старика в ночной рубахе и смешном чепце. Из его хриплого потока я с грехом пополам уловил суть: «Какого дьявола ты тут ломишься среди ночи?»

Я поспешил урезонить. Придав лицу самое деловитое и важное выражение, я с достоинством вынул из мешка грамоту с фамильным гербом и поднёс её к щели. «Вот, сэр, мои бумаги», — попытался я сказать на своём чистейшем английском.

Старик прищурился, всматриваясь в пергамент. Минуту царила напряжённая тишина. Затем он фыркнул, будто увидел не герб, а похабную картинку, и с силой плюнул мне прямо в грудь, на дорогой кафтан от «Фьючеринг».

Я онемел. Так со мной не поступали. Никогда. Даже самые грубые роботы-сборщики мусора были вежливее. А тут — плевок. И это после того, как я, дворянин (хоть и липовый), почтительно показал документы какому-то деревенскому плебею!

И тут до меня дошло. Он не понял, кто я такой. Для этого нужно было уметь читать. Грамота с её закорючками и гербом для него была всего лишь куском кожи. Здесь статус определялся не печатью, а силой, уверенностью и громкостью голоса.

Мгновенно сообразив, что к чему, я перешёл в контратаку. Я наклонился к щели, в которую всё ещё смотрели его испуганные глаза, и обрушил на него весь свой гнев, страх и отчаяние. Я кричал, тыча пальцем в его нос (сквозь дверь), вставляя в свою идеальную речь те самые гортанные, хриплые ругательства, что только что от него услышал. Я катил на него такую бочку, будто он оскорбил не меня, а самого короля.

И — о чудо! — сработало. Его гневная уверенность сменилась суетливой паникой. Он что-то быстро забормотал, захлопнул дверь, а через мгновение за ней мелькнул огонёк зажжённой свечи. Когда дверь открылась вновь, передо мной стоял уже другой человек — сгорбленный, испуганный, сыплющий низкими поклонами и бессвязными извинениями. Я вдолбил ему, что я важная шишка. Грубо, глупо, но невероятно эффективно.

Хотя, признаюсь, внутри всё сжалось в плотный комок. Обманывать мне и раньше-то не доводилось, а уж так, с налёта, наезжать на беззащитного старика… Совесть грызла изнутри, словно термит сухое дерево. Между тем старик что-то лопотал на своем древнеанглийском. Понемногу я начал улавливать знакомые очертания звуков и перестраиваться на этот диалект (основа языка все же была одна).

— Изволите чего-нибудь, милорд? — проскрипел он, и казалось, еще немного — и он упадёт на колени, чтобы вылизать пыль с моих сапог.

Я попросил лишь воды. Через секунду в моих руках оказался грубо выдолбленный черпак с ледяной жидкостью. Я осушил его залпом, и тут же мой желудок, будто дождавшийся сигнала, громко и требовательно заурчал, одарив тесную хижину неприглядным звуком.

Урчание сработало точнее любой королевской команды. Старик засуетился, быстренько достал из грубо сколоченного ящика буханку чёрного хлеба, отряхивая с неё прилипшие травинки и солому, и небольшой, завёрнутый в грубую холстину свёрток, по которому уже проступали жирные пятна.

Едва я развернул свёрток, в нос ударил резкий, тошнотворно-кислый запах, не похожий ни на что из мне знакомого. Это было плотное, потрескавшееся месиво странного землистого цвета.

«Что… это?» — выдавил я из себя, с трудом сдерживая рвотный позыв. Старик, улыбаясь беззубым ртом, буркнул:

— Сыр, милорд.

Вот это месиво — сыр?! В моём представлении сыр был стерильным, ровным брикетом с лёгким, нейтральным ароматом. А это… пахло, как самый грязный угол самой заброшенной свалки, умноженный на десять.

Но голод оказался сильнее брезгливости. Я отломил кусок, зажмурился и сунул его в рот. На вкус это было продолжением запаха: кислота и прогорклость. Но я проглотил. Одна потребность была утолена. Я кивнул старику в благодарность, а затем, стараясь говорить как можно чётче, спросил: не заходил ли в деревню человек в таких же одеждах, как у меня?

Старик нахмурился, обмерив меня долгим, изучающим взглядом. Затем лицо его снова обрело прежнее простое выражение, и он покачал головой.

— Господ таких не видали.

Гид не появлялся. А значит, его или вовсе не было. Или его уже не было. Одна мысль была мрачнее другой.

— Слушай… — я вздохнул, понимая, что другого выхода нет. — Приюти меня на время. Я заплачу. — Я сунул руку в мешок, где лежали монеты, выданные компанией «на мелкие расходы», и наугад достал пригоршню.

Идти в незнакомый крупный город в одиночку — верный способ потеряться, попасть в долговую яму или навлечь на себя куда худшую беду. А раз эта деревня — ближайшая к точке прибытия, то здесь меня с наибольшей вероятностью и будут искать. Если, конечно, ищут.

Вот так я и переступил через остатки гордости, навязываясь на постой к этому мужику.

Тот покрутил в пальцах монеты, замер, а затем резко поднёс каждую ко рту и надкусил кривым, почерневшим зубом. Выражение его лица тотчас сменилось — глаза округлились, а в уголках рта заплясали морщинки счастливой улыбки.

Как выяснилось позже, я вручил ему целых пятнадцать серебряных пенни. Сумму, которую такой крестьянин, как он, мог скопить, только если бы целый год не тратил вообще ни гроша. Естественно, после этого вопрос о моём проживании был решён мгновенно.

— Ну, будем знакомы, — сказал я, по старой, автоматической привычке протягивая ему руку для пожатия. Чуть переиначив своё имя, чтобы оно звучало органичнее (да и по бумагам я был Робертом Стаффордским), добавил: — Можешь звать меня Роберт.

Старик отпрянул, глядя на мою ладонь, как на западню, а затем снова засыпал меня низкими поклонами.

— О, сэр Роберт! Ваш покорный слуга — Уильям. Прикажите — и сделаю всё, что угодно!

Руку он так и не пожал. Видимо, здесь это было не принято. Или не принято с такими, как он, по отношению к таким, как я — щедрому дураку с серебром в кармане.

Несмотря на то, что первое знакомство у нас вышло, мягко говоря, не с самой лучшей ноты (и, честно говоря, сложно его винить — не знаю, как бы я отреагировал, если бы меня среди ночи поднял с постели незнакомый здоровяк в странных одеждах), дальше дело пошло, как по маслу.

Он, скрепя сердце и извиняясь, выделил мне свою постель — груду соломы, прикрытую холщовым мешком. Она была грязноватой и пропиталась насквозь запахом дыма, старого пота и сырой земли. Но в тот момент это уже не имело никакого значения. Единственное, чего я хотел до потери пульса, — это сомкнуть глаза и забыться.

Сам же Уильям, кланяясь, забормотал, что уйдёт спать в овчарню. Я хотел было возразить, сказать, что как-нибудь разместимся, но тут же сообразил: кровать одна. А любое моё настойчивое предложение лечь рядом могло быть истолковано… совсем иначе, со всеми вытекающими средневековыми последствиями.

Хоть сон и сковывал всё тело свинцовой тяжестью, в глубине сознания метался страх: а вдруг он вернётся с косой или ножиком и решит забрать все мои монеты? Пятнадцать пенни с богатого дурака уже достаточная прибыль, а тут у меня целый мешок с неизведанным добром, и никаких свидетелей ему не нужно.

В итоге я сдался. Я повернулся лицом к стене, сунул руку под голову и скомандовал себе: «Будь что будет!». Последним, что я почувствовал, было прикосновение грубого одеяла к моему плечу.

Утром меня разбудил оглушительный крик петуха. Казалось, птица забралась прямиком в черепную коробку и долбила клювом по мозгу. Первой реакцией была слепая, животная ярость на этого пернатого мудака, нарушившего мой глубокий сон.