Собиратель Эхо

Редактор Татьяна Сергеевна Чихалова

Корректор Наталья Николаевна Харитонова

© Руслан Юрьевич Новиков, 2026

ISBN 978-5-0069-5732-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава первая: Пробуждение

Стены обшарпанной квартиры давили со всех сторон. Рваные полосы света, пробивавшиеся сквозь плотные занавески, возвещали о наступившем дне. В убогой комнате царила пустота: старый матрас на полу, пара деревянных тумб, газовая горелка. Человек на матрасе шевельнулся. Лежа в одних штанах, с грязными стопами, он смахивал на бродягу, нашедшего ночлег на первом попавшемся клочке сухого картона.

Сознание возвращалось к нему медленно, как тягучая смола. Голова, будто сросшаяся с матрасом, висела свинцовым грузом и мешала встать. Попытка пошевелить рукой — успех! Настала очередь ног — не без труда, но получилось. Осталось встать.

На четвереньках он начал продвигаться вперед. Мучала жажда. Ощущение пустыни в горле заставляло судорожно искать воду. Наконец за одной из дверей коридора показалась раковина. Следы грязи вызывали отвращение, но нужда была сильнее обстоятельств. Из крана полилась мутная вода и человек начал ее судорожно глотать. Утерев рот и опершись на раковину, он наконец встал в полный рост. Проведя рукой по пыльному зеркалу, он увидел незнакомца.

Перед ним в зеркале застыл худощавый, молодого вида человек. Из глубины глазниц на него смотрели голубые озера, нос был тонок и слегка заострен, а волосы цвета молочного шоколада спадали на лоб. Он машинально провел тонкими, явно неприспособленными для тяжелого труда пальцами по вискам — и нащупал на коже чуть выступающие, холодные точки. Импланты. Они будто срослись с костью. Едва пальцы коснулись металла, в черепной коробке загудело, а в поле зрения вспыхнули синие пятна — по два с каждой стороны, точь-в-точь как стеклянные бусины.

Гул нарастал, вытесняя все мысли. Он отшатнулся от зеркала, синие бусины плясали в глазах, сливаясь в призрачные очертания — детская коляска, вспышка сварки, чужая улыбка. Эхо. Слово пришло само, будто всегда было в нем.

Отвернувшись от зеркала, он заставил себя дышать глубже. Соберись. Осмотрись.

Методично, как робот, он обыскал убогое жилище. Ящики тумб вылетали на пол квартиры. Несколько раз осматривалась горелка. Под матрасом также ничего. Ни документов, ни записок. Пыль лежала ровным слоем, будто здесь никто не жил годами. Не найдя ничего, за что можно было бы зацепиться в квартире он принялся за одежду.

Он судорожно обыскал карманы штанов. Пусто. Взгляд упал на куртку, висевшую на единственном гвозде. В правом кармане пальцы наткнулись на холодный металл. Ключ. Старый, тяжелый, с брелоком в виде медного цилиндра. И выцветшая фотография незнакомого здания с острым шпилем.

В левом кармане — сложенный клочок бумаги. Три слова, написанные его собственным, как ему показалось, почерком: «Не доверяй воспоминаниям».

В висках вновь загудело. Сознание выхватывало обрывки фраз, лишенные смысла и связи. Перед глазами проносились клочья чужих жизней — вспышка незнакомого лица, отблеск металла, забытый запах. Но стоило попытаться ухватить один образ, как он таял, не оставляя после себя ничего, кроме чувства потери. Они утекали, словно песок сквозь пальцы, унося с собой крупицы чужого прошлого.

Живот предательски заурчал, напоминая о новой потребности. В квартире не нашлось ни крошки еды. Накинув куртку на голый торс, он вышел на лестничную клетку — и тут же замер.

В грязном углу, под мерцающей лампой, отбрасывающей на стену пляшущие тени, бился в конвульсиях парень. В его череп была грубо вварена прямоугольная металлическая пластина, от которой расходилась паутина шрамов. Свет лампы поймал пару незащищенных контактов, и они на мгновение сверкнули синевой.

Вместо рук — дешевые механизированные протезы, собранные, кажется, из того, что было под рукой: полимерные пластины, стальные пальцы с потертым хромом. Они дергались в такт судорогам, царапая бетонный пол и издавая сухой, трескучий звук, будто ломались шестеренки.

На нем была черная куртка без рукавов, грубо прошитая белыми нитками по швам, с капюшоном, закинутым на голову. Низ — темно-коричневые джоггеры, заляпанные машинным маслом, и кроссовки, явно приспособленные для бега, но их подошвы были стерты до гладкости, рассказывая о множестве преодоленных километров.

Безымянный медленно подошел ближе. Он осторожно положил руку на его плечо — и в тот же миг его сознание пронзили осколки.

Одно из воспоминаний впилось сильнее остальных: тот же парень, но гораздо моложе, с чистыми руками и без металла в голове. Рядом с ним идет женщина, они похожи разрезом глаз и формой носа. Они о чем-то весело говорят, но слов не разобрать, будто пытаешься услышать тихую музыку через воду.

Видение исчезло так же внезапно, как и появилось.

С удивлением он обнаружил, что парень перестал трястись. Дыхание его стало ровным, а губы вытянулись в блаженную улыбку. Теперь создавалось впечатление того, что человек просто спит.

Безымянный замер, ожидая новой волны гула, нового вторжения. Но в голове стояла хрупкая, звенящая тишина. Он смотрел на застывшее в блаженной улыбке лицо и понимал: это не он что-то забрал. Это он что-то вернул.

Веки парня дрогнули. Из-под ресниц выкатилась тяжелая слеза, оставив чистую полосу на грязной щеке. Он медленно открыл глаза. Взгляд, еще секунду назад затянутый мутной пленкой небытия, был теперь ясен, глубок и невыносимо печален.

— Мама… — прошептал он, и в этом слове была вся вселенная тоски и облегчения. Он смотрел сквозь Безымянного, видя то, что было возвращено. Потом его взгляд сфокусировался. — Я.… я забыл ее. Забыл ее лицо. Как я мог? — Его голос сорвался на надрывный шепот. Он сжал механическими пальцами виски. — Ты вернул ее мне… И вернул меня… Кто ты, черт возьми?

Вопрос повис в грязном воздухе, ударив с неожиданной силой. До этого, утро и все события в нем были чередой слепых реакций: жажда, боль, страх, инстинкт. Но этот простой вопрос — «Кто ты?» — вскрыл пропасть, которую Безымянный до сих пор старался не замечать. У него не было имени. Не было прошлого. Не было лица в зеркале. Была только пустота, которую он безуспешно пытался заполнить обрывками чужих жизней.

— Ты чего молчишь? Немой? Может, голосовой процессор не работает? — Парень заметно оживился по сравнению с самим собой пятиминутной давности.

Безымянный открыл рот, но из горла вырвался лишь сухой, беззвучный выдох. Он сглотнул, заставив мышцы напрячься, и попробовал снова.

— Нет… — Он и сам вздрогнул. Не голос, а скрип ржавых шестеренок, впервые сдвинутых с места. Хриплый, неестественный баритон, будто наложенный поверх тишины.

— Я просто… — Шестеренки провернулись вновь, с трудом выталкивая слова. — Не знаю…

Тишина повисла между ними, густая и тягучая. Ее нарушил парень, его голос опустился до доверительного шепота, а глаза забегали по темным углам.

— Знаешь… Сейчас не важно, кто ты. Важно, что ты только что сделал. И это… опасно.

— Я ничего не делал. — Его собственный голос ложился уже ровнее, обретая смутно знакомые интонации. — Оно… само.

— Ладно, слушай… — Парень поднялся на ноги, его механические конечности мягко взвыли сервоприводом. Глаза снова стали скользить по тёмным углам, опасливым и острым взглядом. — Тут тебе оставаться нельзя. Если у тебя такая сила, а в голове — пустота, то хорошие парни за тобой явно не стояли в очереди. А вот плохие… они уже в пути. Пойдём. Отведу к нашим. Они тебя не тронут, и лишнего не болтают.

Он уже начал спускаться по лестнице, но на полпути резко обернулся, словно поймал себя на мысли.

— Меня Кир зовут. — Парень протянул механическую руку, искренне, но без лишних церемоний. — Будем знакомы.

Безымянный взял предложенную ладонь. Холодный полимер и гладкий металл. Ни малейшей вибрации жизни, лишь тихий щелчок сервопривода в ответ на его пожатие. Странно… Эта искусственная хватка ощущалась куда честнее, чем должно было бы быть его собственное, пустое прошлое.

— А главное — не распространяйся о том, что умеешь. Мои, конечно, — свои, но уши есть у всего подряд… — Кир бросил последний оценивающий взгляд на темный подъезд и резко толкнул дверь.

Мир снаружи ударил в глаза ослепительным солнечным светом. Но через мгновение его перебила искусственная радуга: мириады голографических экранов, мигающих, переливающихся, взывающих к нему с требованием купить, забыться, стать лучше.

Вслед за зрением сдался слух. Шум обрушился сплошной, тяжелой стеной. Грохочущий бас землистых машин прорезал настойчивый гул летающих такси, а над всем этим с рёвом и скрежетом пролетел монорельс, сотрясая воздух. И сквозь этот техногенный рёв пробивался человеческий гул — тысячи голосов, слипшихся в один бессмысленный, оглушительный шум.

Мир Безымянного, состоявший из тишины и полумрака, подвергся атаке со всех сторон. В нос ударил вихрь противоречивых запахов: приторно-масляный дух попкорна от лотка пожилого торговца, с корзиной для фритюра вместо левой руки, едкая вонь сточной канализации, сладковатый запах топлива от пронесшегося рядом такси.

От этого сенсорного удара подкосились ноги. Безымянный, не в силах держаться, грузно присел на корточки, пытаясь поймать ртом воздух, густой от гари и чужих жизней.

— Двери у нас с шумопоглощением, — Кир с усмешкой констатировал, заметив, как его спутника буквально пошатнуло от какофонии улицы. — Дай себе минуту. К этой дряни уши привыкают быстрее, чем хотелось бы.

Действительно. Уже через минуту мозг сдался, перестав вычленять отдельные звуки. Шум спрессовался в плотный, безразличный фон. Он больше не мешал — он задавал ритм, подчиняя себе шаг и втягивая в общий поток, куда бы тот ни тек.

Безымянный наконец выпрямился во весь рост и огляделся. Над ним, разрезая небо, висели башни-гиганты, ослепительно блистающие хромом и стеклом. Они демонстративно показывали свой статус, касаясь вершинами облаков. А здесь, внизу, прижимаясь к их подножиям, ютился другой город. Город обшарпанных двухэтажек, где сквозь облупившуюся штукатурку зияла ржавая арматура. Но над каждой покосившейся дверью, словно оберег, висело небольшое устройство.

«Вот и их шумоподавление», — беззвучно заключил он для себя, кивая в такт собственному открытию.

— Они нас не видят, — Кир брезгливо ткнул пальцем вверх, в сияющие фасады. — На окнах у них голограммы. Виды на море, лес, горы… Вся эта бутафория, чтобы не видеть этого. — Он широко обвёл рукой вокруг, и на его лице выступила не раздражение, а настоящая, глубокая горечь. — На вот, накинь! — Он ловко отстегнул свой капюшон и накинул на голову Безымянного — Пойдём. Мы и так достаточно времени здесь простояли.

Они шли узкими проулками, куда даже дневной свет пробивался с трудом, будто боясь запачкаться о стены, покрытые граффити и подтёками неизвестного происхождения. Воздух был густым и спёртым, пахнущим едкой гарью, пережаренным машинным маслом и сладковато-гнилостным душком из вентиляционных решёток.

Повсюду валялись следы жизнедеятельности — обрывки кабелей, пустые баллончики на которых блестела яркая наклейка «Нейростабилизатор», битое стекло. А кое-где попадались и сами люди, вернее, то, что от них оставалось: пустые оболочки, прислонившиеся к стенам, с взглядами, уставленными в никуда.

Пару раз им попадались на глаза такие же, каким был Кир сегодня утром. Они бились в беззвучных конвульсиях, их тела выписывали немыслимые па на грязном асфальте, а прохожие обтекали их, не замедляя шага. Ни сочувствия, ни страха — лишь привычное, отработанное безразличие.

— Не смотри, — коротко бросил Кир, заметив взгляд спутника. — Они продали ключевое воспоминание. Якорное. И теперь не могут связать всю остальную память воедино. Сознание — оно как карточный домик. Выбьешь опорную грань — и всё рассыплется в мелкую, бесполезную пыль. Для них всё кончено.

Безымянный хотел что-то спросить, но слова застряли в горле. Вместо ответа он увидел, как лицо Кира исказила гневная гримаса, сделав его на мгновение чужим и опасным.

— Я не такой! — вырвалось у него, голос сорвался на хриплый шепот, полный ярости и боли. — Меня… меня «стерли». Вчера. Вечером…

Его механическая рука с громким щелчком сжалась в кулак, металлические суставы скрежетали от напряжения.

Он больше ничего не проронил, лишь учащенно дышал, пытаясь загнать обратно демонов прошлого. Безымянный понял, что лучше всего сейчас — просто идти рядом.

Они свернули в арочный проезд, заваленный разобранными биопротезами, словно хитиновым панцирем какого-то гигантского насекомого. В конце арки, завешанной полосами грязного брезента, Кир остановился и трижды постучал по ржавой двери — два коротких, один длинный.

Дверь с глухим грохотом отъехала в сторону. В проеме стояла девушка. По ее лицу, словно каналы на микросхеме, струились тончайшие золотистые полосы. Она была похожа на осу: тонкая талия, хищная грация, а во взгляде — холодная готовность ужалить любого, кто сделает лишнее движение.

— Тебе совсем крышу снесло? — ее голос был тихим, но в нем звенела закаленная сталь. — Три дня тебя нет. Ни слуха. А теперь являешься с не пойми кем?

— Что, соскучилась, Гретта? — В голосе Кира проскочили заигрывающие нотки. — Не кипятись, я свой. И он — тоже. Ручаюсь.

Гретта лишь цокнула языком, словно отгоняя назойливую муху, и на мгновение ее глаза, два обсидиановых лезвия, метнулись в темноту за спиной Кира.

— За вами никто не шел?

— Нет, я трижды крюк сделал, как Дед учил. Я ж не мальчишка уже, чтобы так налажать! — Кир жестом пригласил Безымянного войти.

Как только он сделал два шага от порога, дверь тут же начала отъезжать назад, пока не скрыла лучи солнца полностью.

Глаза, привыкшие к яркому свету, теперь не могли нащупать ничего на расстоянии вытянутой руки. Вдруг он увидел два золотистых свечения. Это были глаза Гретты. Она сканировала его с ног до головы.

Как только ее взгляд достиг его висков, сознание Безымянного разорвали на части десятки тысяч чужих жизней.

Не взрыв — вселенная, рождающаяся и умирающая в одно мгновение.

Обрывки колыбельных, хруст кости, вкус первого поцелуя, запах гари, восторг победы, ледяной ужас падения — все это обрушилось на него единым, оглушительным вихрем. Он переживал все и сразу — каждый восторг был его восторгом, каждая агония разрывала его нервы.

Он рухнул навзничь, обхватив голову руками, пытаясь сжать череп и остановить вторжение. Боль была огненной, но за ней, как ни парадоксально, плыло блаженное опьянение — будто он годами томился по жажде и наконец выпил океан, не в силах остановиться. Мозг, перегруженный до предела, отключился, отбросив его в бездну, где не было ни мыслей, ни ощущений.

Когда сознание вернулось, он лежал в гробовой тишине. Давление в висках исчезло. Больше не было ни одного постороннего образа, ни одного чужого чувства. Только оглушительная, звенящая пустота.

Где-то в темноте щелкнул выключатель. Одна за другой, с шипящим потрескиванием, загорелись тусклые белые лампы, выхватывая из мрака длинный бетонный коридор, уходящий вглубь земли.

В этом новом, призрачном свете он увидел Гретту. Она лежала без сознания, ее изящное тело выгнулось в неестественной дуге, а по золотым прожилкам на лице бежали крошечные искры, словно система дала сбой. Ее собственная попытка просканировать его обернулась коротким замыканием.

Кир, сраженный увиденным, уже был возле нее, на коленях, пытаясь привести ее в чувство. На мгновение его взгляд поднялся и полоснул Безымянного — не просто гневный, а дикий, животный, полный немого обвинения.

Удар пришелся неожиданно и больно, будто ножом под ребро. Безымянного пронзила горькая, ядовитая обида. Он ведь ничего не сделал! Он сам был жертвой этого наваждения, так же, как и все, не понимая, что за сила вырвалась наружу.

Гретта пришла в себя стремительно, с резким, обжигающим вдохом. По тончайшим золотистым паутинкам на ее лице заплясали, рассыпаясь искрами, крошечные огоньки тока.

— Что… Это было? — Слабым голосом проговорила Гретта. — Даже на «пустых» все работало без ошибок.

— Мне бы самому не помешало это узнать, — отозвался Безымянный, все еще чувствуя на себе жгучий след взгляда Кира. — Что ты пыталась со мной сделать?

— Стандартная проверка. Ищем соринку, а находим черную дыру. — Она с усилием приподнялась на локте, все еще избегая смотреть на него прямо. — Сканирую на отслеживающие импланты и чужеродные программы. Стандартный протокол для незнакомцев. Жучков на нем нет, но вот эта штука у него в голове… Я не знаю, что это такое.

— Я видел… — голос Безымянного сорвался, и он сам удивился, ощутив на щеках влажные полосы. — Я видел столько всего. Столько страдания, радости, счастья и боли. Но это не мое. Я не знаю этих людей. Это как быть невидимым гостем на тысяче чужих праздников и похорон одновременно.

Слезы текли уже сами, без его ведома, а тело затряслось мелкими, предательскими судорогами — сдавленные рыдания, в которых выплескивались бессилие и ужас. Они были ответом на вопрос, что пульсировал в такт боли в висках, на вопрос, от которого стыла кровь: «Ты вообще человек? Или просто сосуд?»

Гретта с немым вопросом смотрела на Кира. Тот уже явно смягчился, след ярости в его глазах сменился тягостным раздумьем. Но и он стоял с растерянным видом, беспомощно сжимая и разжимая механическую руку.

— Пойдем к Деду, — тихо, почти устало проговорил он, ломая затянувшееся молчание. — Он у нас много чего повидал. Может, знает, что с тобой творится.

Они медленно продвигались вперед по бесконечному коридору. Шли около получаса, пока наконец не набрели на массивную лифтовую шахту. Дверь, покрытая слоями ржавчины и граффити, со скрежетом отъехала в сторону.

— Заходи, — голос Кира вновь обрёл утреннее дружелюбие, но в нём теперь читалось что-то еще. Настороженность. — И слушай совет: не держись за поручни. И руками не болтай.

— Что? — только и успел выдохнуть Безымянный, как кабина с оглушительным ревом и скрежетом ринулась вниз.

Ускорение вдавило его в пол. Совет оказался пророческим. Рука, машинально потянувшаяся к стенке для опоры, была бы отброшена и раздроблена о противоположную стенку быстрее, чем он успел бы вскрикнуть.

Он уже готовился мысленно к встрече с «создателем», как лифт с тихим шипением остановился. Двери разъехались, и его взгляду открылся короткий коридор, за которым зияла огромная, залитая неоновым светом пещера.

Помещение было круглым, похожим на сердце подземного муравейника. Кроме их пути, по стенам было вырыто еще восемь туннелей, уходящих в темноту непредсказуемыми маршрутами. В центре, под сбивчивым светом разноцветных ламп, копошились несколько молодых людей, напоминавших Кира — такие же гибриды плоти и грубого металла. У одного была механическая челюсть, делавшая его похожим на оживший череп; другой щелкал протезом-отверткой вместо пальцев.

Но доминировал над всем этим хаосом пожилой мужчина, восседавший на импровизированном троне из ящиков и обломков в противоположном конце зала.

Он был исполином, тело которого состояло из бугристых мускулов и паутины старых шрамов. Косматая короткая борода, прошитая сединой, придавала и так грозному облику оттенок диковатой, почти бандитской благородности. Примитивный, но грозный экзоскелет, прикрепленный к его торсу и рукам, делал его похожим на гигантского паука. Две его живые, покрытые татуировками руки с ювелирной точностью паяли микросхему, в то время как две механические, размером с его бедро, с глухим лязгом собирали протез ноги из ржавого металлолома.

— Дед! Я тебе тут экспоната привел! — Кир изо всех сил радостно махал рукой, словно показывая на редкую породу собаки.

Мужчина поднял голову. Его глаза, уставшие и невероятно старые, изучающе остановились на Безымянном. Взгляд был тяжелым и физически ощутимым, будто его взвешивали на невидимых весах.

— Подойди-ка поближе, паренек. — Голос его, в разрез с брутальной внешностью, был низким, бархатным и невероятно спокойным, каким мог бы обладать диктор или оперный певец.

Безымянный сделал несколько неуверенных шагов. Старик внимательно посмотрел ему в глаза, затем его взгляд, точный как скальпель, сместился на чуть выступающие импланты в висках. На секунду взгляд сделался настороженным. Голова описала круг, будто выискивая еще людей, пришедших хвостом. Он медленно протянул одну из своих живых рук, жестом призывая остановиться на почтительном расстоянии.

— И? — протянул он, и бархатный голос внезапно потерял всю свою теплоту, став плоским и стальным. Он не отрывал изучающего взгляда от имплантов. Пришло время отчитаться. — Что это за «экспонат»? Рассказывай, Кир. Всё рассказывай. Начиная с момента твоей пропажи три дня назад.

Беззаботность Кира тут же испарилась. Будто ее и не было. Как нашкодивший мальчишка, он опустил глаза вниз. Но тут же поднял и принялся за рассказ.

Глава вторая: Рассказ Кира

Тишина в подземной пещере стала еще громче после вопроса Деда. Даже суета обитателей логова затихла, будто все замерли в ожидании. Безымянный видел, как напряглась спина Кира, как сжались его металлические пальцы.

— Я не просто пропал, Дед, — начал Кир, голос его был лишен обычной бравады. — Я.… пошел по следу. Тому, о котором мы с тобой говорили.

На лице Деда ничего не изменилось, но в его круглых, почти животных глазах, что-то дрогнуло — вспышка интереса, мгновенно подавленная железной волей. Он молча кивнул, разрешая продолжать.

— «Стиратели» начали вести себя слишком открыто. Нападали на бедолаг даже днем. Раньше они хотя бы платили за это какие-то гроши, но сейчас люди просто стали исчезать. Я три дня кружил по Нижнему Сектору, возле старого завода киберпротезирования. Там, по слухам, видели их курьеров. Зацепившись за одного из них, я добрался до башен.

Все вокруг напряглись, оставив Безымянного в растерянности.

— Нам в башни путь заказан. — Пояснил для него Кир. — Если засекут, то можешь сразу с жизнью прощаться.

Безымянный кивнул.

— Одной важной шишке захотелось почувствовать себя бедняком, вот он и купил у них новые воспоминания для себя. Видели бы вы как он извивался в экстазе. Как вспомню, так дрожь пробирает. Но курьер не уходил, пока воспоминание не кончилось и приходилось ждать. Часа два, наверное, сидел. Он забрал сумку с кредитами и побежал в противоположную сторону от элитного комплекса. У него точно были ноги с новым пневмоприводом, я себе десять раз дыхание сбил. Но не упускал ублюдка. Пока не добежали с ним до здания филиала «Палимпсеста»1. Стекло и титан, без единой вывески. Если б не маленькая надпись над входом вообще бы не понял, что это.

Безымянный слушал, завороженный. В его собственной пустоте эта история отзывалась смутным, леденящим эхом.

— Он юркнул внутрь, и дверь мгновенно бесшумно закрылась, будто его и не было. Я даже пикнуть не успел. Ну и начал выслеживать. Я был осторожен, — заметив укоризненный взгляд Деда он поспешил оправдаться. — Маскировался под «пустого», затаился в развалинах напротив. Почти не выходил на связь… Кружил возле того здания, как голодный пес у мясной лавки. Никто не выходил и не заходил. Я уж думал, что там телепорт какой. Но двери распахнулись. Вышла пятерка в серебристом, и тащила за собой на плечах длинный, черный тюк, в непромокаемом брезенте. Я чуть не матюкнулся в слух, когда торчащую из него руку увидел.

Никто не решался перебить его. Все слушали с неподдельным интересом.

— Они бросили тело в мусорный бак в Нижнем Секторе. Я успел подскочить до того, как бак начал утилизацию. На запястье машинным штампом было выбито: «Мнемозина»2. Я сфоткал, вот…

Из его запястья высветился дисплей, на котором сквозь мешки мусора и объедки отчетливо виднелась бледная рука с грубо выбитым письмом.

— И тут… Я почувствовал хвост.

Кир поднял глаза на Деда.