Большая луна

Руслан Тимченко

Большая луна

2026

Глава I.

Париж конца XIX столетия жил своей шумной, многослойной жизнью. Внизу, на мостовых, гремели экипажи, перекликались торговки, свистели мальчишки-газетчики. Но чем выше поднимался взгляд, тем тише и беднее становились этажи. На самом верху, почти у самых стропил, под покатой крышей, в тесной каморке ютился молодой художник Франсуа Легран.

Сюда вела узкая винтовая лестница с выщербленными ступенями — каждая из них жалобно поскрипывала под ногой, словно предупреждая о тяготах жизни на чердаке. Но Франсуа любил эту лестницу: по утрам в маленькое окошко на площадке пробивался солнечный свет, и пылинки танцевали в нём, как золотые искры.

Дверь в его комнату была низкой и обшарпанной, а за ней открывалось небольшое, но удивительно уютное пространство. Это была мастерская, спальня и гостиная одновременно. Посередине стоял массивный деревянный мольберт, весь в разноцветных пятнах засохшей краски. Рядом — старый табурет, на котором вечно лежала палитра с уже затвердевшими остатками масла. Узкая железная кровать была завалена тюбиками, набросками и старыми газетами. В углу громоздились свёрнутые холсты, некоторые начатые, другие — лишь с робким рисунком углём.

Вдоль стен висели картины: пейзажи, портреты, этюды. Многие оставались неоконченными — не потому, что Франсуа терял вдохновение, а потому, что не хватало красок: он не мог позволить себе купить дорогую ультрамариновую или карминную краску. Иногда он подолгу стоял перед холстом и просто смотрел, будто пытался договориться с образом, который ещё не родился до конца.

На подоконнике единственного окна стояла глиняная кружка с засохшими кистями, напоминавшими о былом энтузиазме. Но Франсуа не унывал. Он был человеком с живым характером — его длинные каштановые кудри всегда были чуть растрёпаны, на лице часто играла насмешливая улыбка, а серые глаза смотрели на мир с любопытством, смешанным с лёгкой горечью.

Сегодня, как и вчера, у него не было ни заказа, ни даже приглашения написать чей-либо портрет. Он пересчитал в кошельке несколько медных монет — ровно столько, чтобы купить батон и, возможно, кусок сыра, если повезёт. Но вместо того чтобы хмуриться, Франсуа подошёл к окну, отворил его, впуская прохладный утренний воздух с запахом дыма и печёного хлеба, и громко сказал сам себе:

— Ничего, Легран. Ты не первый и не последний. Рубенс тоже голодал в молодости, а теперь его картины висят в Лувре. Надо просто верить и работать.

Он усмехнулся собственному пафосу и взялся за кисть. На мольберте стоял почти готовый натюрморт — яблоко на деревянном столе, но Франсуа всё не мог ухватить нужный свет. Он смешал охру с белилами, добавил каплю умбры и мазнул по холсту — тот самый тёплый блик, которого не хватало, вдруг появился. Художник отступил на шаг, прищурился и довольно кивнул.

— Да, вот так. Жизнь всё равно прекрасна, даже если ты живёшь на чердаке и не можешь позволить себе новую куртку. У меня есть воздух, свет, краски и руки. А остальное — дело времени.

Он окинул взглядом свою беспорядочную мастерскую и рассмеялся. Комната была его крепостью: здесь он был королём, творцом, хозяином своей судьбы. Бедность не давила на него, потому что он считал её временным спутником на пути к славе. Он верил, что однажды, когда его картину заметит важный меценат или кто-то из богатых заказчиков, его жизнь изменится. Пока же он довольствовался малым: горячим чаем из старого заварника, куском чёрствого хлеба и тихими вечерами при свече, когда тени плясали на стенах, а на холсте рождались новые миры.

Франсуа развернул один из свёрнутых холстов, прислонил его к стенке и принялся углём набрасывать силуэт девушки — той самой незнакомки, которую он однажды мельком увидел в окне кареты, но она уже прочно засела в его воображении. Он рисовал легко и свободно, напевая себе под нос старую провансальскую песенку, которую когда-то слышал от своей тётки. Голос его звенел, заполняя тишину чердака, и казалось, даже старые балки начинают улыбаться этому молодому безумцу, который не желал сдаваться.

Так проходил его день: между работой, мечтами и редкими перерывами на еду. Франсуа мог часами сидеть неподвижно, рассматривая свою же руку, ища в ней правильную линию, или внезапно вскакивать, чтобы записать возникшую идею на клочке бумаги. Он жил своим искусством, и это наполняло его существование смыслом, несмотря на полное отсутствие денег и признания.

Когда за окном зажглись первые фонари, залив жёлтым светом мокрую брусчатку, Франсуа отложил кисть, потянулся так, что хрустнули кости, и подошёл к маленькому шкафчику. Там лежала початая бутылка красного вина — дешёвого, терпкого, но он с наслаждением отпил глоток прямо из горлышка. Затем он выключил лампу, лёг на кровать, сложил руки за головой и долго смотрел в тёмный потолок, сквозь который пробивались огни соседних домов. Он думал о завтрашнем дне, о том, что, возможно, ему улыбнётся удача, но даже если нет — он всё равно будет рисовать, потому что это его призвание.

И в этом заключалась вся философия Франсуа Леграна: даже в самой тесном чердаке можно быть свободным, даже с пустым кошельком можно быть богатым душой, если у тебя есть мечта и терпение.

Глава II.

Утро выдалось серым, но тёплым. Париж просыпался неспешно: где-то внизу дребезжали первые телеги зеленщиков, из пекарни тянуло ржаным хлебом, а дворники сметали в сточные канавы вчерашнюю пыль. Франсуа Легран стоял у единственного окна своей мансарды, глядя на просыпающийся город, и чувствовал, как в животе урчит от голода. Вчерашняя краюха батона уже была съедена, а в кошельке позвякивало ровно столько меди, чтобы купить ещё один батон и, если повезёт, кусок дешёвого сыра.

Однако прежде чем думать о еде, надо было решить куда более насущную проблему — встречу с арендодателем. Старик Жермен, живший этажом ниже, уже несколько дней бросал на Франсуа красноречивые взгляды при каждой случайной встрече на лестнице. Художник знал: пора платить или объясняться.

Франсуа провёл ладонью по лицу, откинул со лба длинную прядь, натянул свой единственный приличный сюртук — потёртый на локтях, но ещё приличный — и вышел из комнаты. Лестница скрипела под его ногами, как верный старый пёс, приветствующий хозяина. На втором этаже он остановился у двери с потускневшей медной табличкой «Жермен». Постучал.

— Войдите, — раздался сухой, скрипучий голос.

Франсуа толкнул дверь и вошёл в маленькую, но опрятную комнату, заставленную старомодной мебелью. Жермен сидел за круглым столом, на котором лежали счета и старая чернильница. Это был худощавый старик с редкими седыми волосами и вечно нахмуренными бровями. Его руки, покрытые коричневыми пятнами, нервно перебирали бумаги. Увидев Франсуа, он вздохнул так, будто на плечи ему взвалили весь Париж.

— Доброе утро, месье Жермен, — поздоровался художник, стараясь придать голосу бодрость. — Вы хотели меня видеть?

— Хотел, ещё как хотел, — Жермен снял очки и уставился на Франсуа колючим взглядом. — Мой дорогой Легран, я уже теряю терпение. Три месяца, три месяца я не вижу денег за ваше жильё. Вы знаете, что я не богач, я сам едва свожу концы с концами. Крыша течёт, трубы гнилые, а у меня на руках ещё два дома, где тоже есть нерадивые жильцы. Но вы — вы самый молодой, и я надеялся на вашу сознательность. А вы… — он развёл руками, — вы рисуете свои картинки и, кажется, забыли, что за комнату надо платить.

Франсуа почувствовал, как щёки заливает краска. Ему было стыдно, но он заставил себя улыбнуться — той самой чуть насмешливой, обезоруживающей улыбкой, которая часто выручала его в трудных разговорах.

— Месье Жермен, я понимаю ваше негодование, и вы абсолютно правы, — сказал он, слегка поклонившись. — Но прошу вас, поверьте мне ещё раз. Я буквально на днях получил заказ от одной очень важной дамы. Портрет Луизы Веронезе — вы, наверное, слышали о ней, она известная меценатка. Как только я закончу его, она заплатит мне приличный гонорар, и я сразу же погашу весь долг. Даже больше — внесу за два месяца вперёд, чтобы вы не волновались.

Жермен недоверчиво покачал головой, но в его глазах промелькнула искорка надежды.

— Веронезе? Та самая, у которой бывают все сливки парижского общества? — переспросил он. — Ну, если это так, то… — он помолчал, теребя край бумаги. — Хорошо, я даю вам ещё две недели. ровно две недели. Если к тому сроку вы не рассчитаетесь, я буду вынужден подать прошение судебному приставу. И поверьте, мне самому это будет неприятно, потому что вы, Легран, не хулиган и не пьяница, а просто… неудачник. Но неудачник, который не платит, не живёт в доме Жермена. Договорились?

— Договорились, месье Жермен, — выдохнул Франсуа и крепко пожал костлявую руку старика. — Слово чести, вы не пожалеете.

Он вышел из комнаты почти бегом, чтобы не дать себе передумать или снова не наткнуться на новые жалобы. Лестница теперь казалась ему более лёгкой, потому что груз отсрочки хоть немного спадал с плеч. Однако в желудке заныло с новой силой — и Франсуа понял, что пора добывать еду.

Он вышел на улицу, где уже вовсю кипела жизнь. По бульвару проносились двуколки, цокали копыта лошадей, смеялись торговки, зазывая покупателей. Франсуа направился в ту сторону, где знал прилавок Дидье — старого торговца фруктами и хлебом. Дидье держал свою лавку прямо под открытым небом, у входа в крытую галерею. Здесь пахло свежей выпечкой, яблоками, сыром и земляникой. Франсуа любил этот уголок, потому что здесь можно было купить батон по самой скромной цене, а иногда, если Дидье был в хорошем настроении, он кидал в корзину ещё и пару яблок в придачу.

Художник уже почти подошёл к прилавку, как вдруг замер. Его взгляд приковала к себе фигура, стоящая у корзины с персиками. Это была девушка. Она стояла немного в стороне от толпы, и, казалось, весь мир для неё сжался до этих пушистых золотистых плодов. На ней было изящное платье цвета слоновой кости с узкими рукавчиками и кружевной отделкой на воротнике. Шляпка, украшенная шелковой лентой и крошечной брошью, сидела на её голове чуть набок, придавая образу небрежное изящество. Светлые волосы, отливавшие мягким золотом, выбивались из-под полей, и ветер играл с ними, словно дразня.

Франсуа перестал дышать. Он видел много красивых женщин на парижских бульварах — кокеток, актрис, аристократок — но в этой девушке было нечто особенное. Она не крутила головой, не разглядывала прохожих, не стреляла глазами. Она просто смотрела на персики с таким выражением, будто вспоминала что-то очень важное и одновременно печальное. Её тонкие пальцы, почти прозрачные в утреннем свете, коснулись одного персика, затем другого, но она не брала их, а только гладила, словно проверяя, настоящие ли они.

Франсуа стоял в десяти шагах, не в силах двинуться ни вперёд, ни назад. Он чувствовал, как его собственное сердце забилось тяжело и гулко, как в те редкие минуты, когда он видел перед собой совершенную линию или свет, который хотелось перенести на холст. Это было почти физическое ощущение — будто кто-то нажал на невидимую струну внутри него.

Он сделал шаг к прилавку, но не к Дидье, а так, чтобы оказаться чуть ближе к девушке, но не слишком навязчиво. Он притворился, что рассматривает лежащие рядом абрикосы, краем глаза наблюдая за её профилем: прямой нос, чуть приоткрытые губы, длинные ресницы, отбрасывающие тени на бледные щёки. Девушка наконец вздохнула, словно очнулась от сна, и, не взяв ни одного персика, повернулась и медленно пошла дальше по бульвару.

Франсуа остался стоять с открытым ртом. Он даже забыл, зачем пришёл. Дидье, дородный мужчина с красным носом, окликнул его:

— Эй, Легран! Ты сегодня брать будешь или так и будешь стоять, как статуя? Отходи от прилавка, не загораживай проход!

Франсуа встрепенулся, вытер внезапно вспотевший лоб и, спотыкаясь, подошёл к хозяину.

— Да, да… батон, месье Дидье. Обычный, самый дешёвый.

Он протянул монеты, забрал хлеб, но взгляд его всё ещё искал ту золотистую шляпку среди прохожих. Она уже почти скрылась за углом, но образ — её спокойные руки, прикоснувшиеся к персикам, и задумчивый взгляд — уже навсегда отпечатался в его душе. Франсуа сунул батон под мышку и смотрел в сторону уходящей девушки.

Глава III

Франсуа стоял у прилавка Дидье с батоном под мышкой, но его взгляд всё ещё был прикован к тому месту, где только что стояла незнакомка. Она уже отшагала добрую сотню шагов, и её светлая шляпка мелькала в толпе, как маленький парус среди серых волн. Художник чувствовал странное, почти болезненное любопытство. Оно свербело под рёбрами и шептало: «Иди за ней. Ты должен узнать, кто она. Ты должен понять, почему её образ не выходит из головы».

Он переложил батон и не отдавая себе отчёта в том, что делает, сделал шаг вперёд. Затем ещё один. Ноги сами понесли его по бульвару вслед за удаляющейся фигуркой. Франсуа старался держаться на почтительном расстоянии, прячась за спинам прохожих и лотками уличных торговцев. Он боялся, что она обернётся и заметит его — и тогда придётся объяснять, что он, нищий художник, просто идёт по той же дороге. Но она не оборачивалась. Она шла медленно, плавно, словно парила над брусчаткой, и её платье цвета слоновой кости чуть колыхалось от каждого шага.

Франсуа заворожённо смотрел на её осанку, на то, как она держала голову, как изящно её рука, облачённая в длинную перчатку, придерживала на плече маленький ридикюль. В ней чувствовалась порода — та неуловимая аристократичность, которую нельзя подделать. «Она из высшего света, — с горечью подумал Франсуа. — И всё же я должен узнать, где она живёт. Просто знать. Это как набросок, который нужно завершить, иначе он не даёт покоя».

Девушка остановилась у входа в магазин дамских нарядов. Витрина была украшена кружевами, лентами и изящными шляпками. Она зашла внутрь, и Франсуа, замедлив шаг, встал у окна, делая вид, что рассматривает выставленный манекен в голубом платье. Он видел, как она подошла к прилавку, как продавщица поклонилась ей с подобострастной улыбкой. Девушка что-то спросила, показала на кружевной воротник, но, видимо, не найдя нужного размера, с лёгким разочарованием покачала головой и вышла.

Франсуа отскочил от витрины и притворился, что поправляет шнурки на ботинке. Девушка прошла мимо, даже не взглянув на него. Он выдохнул и снова двинулся следом, стараясь не слишком ускорять шаг.

Теперь она направилась к ювелирной лавке — одной из тех, что лепились друг к другу на бульваре Капуцинок. Витрина её сияла бриллиантами, золотом и серебром. Девушка остановилась у стекла, и Франсуа на мгновение замер, увидев её отражение. Она смотрела на колье с сапфирами, и выражение её лица было странным — не жадным, не восхищённым, а скорее задумчивым, почти грустным. Её пальцы коснулись стекла, будто она хотела прикоснуться к украшению, но знала, что это лишь иллюзия.

Франсуа, стоя за её спиной на расстоянии нескольких метров, тоже посмотрел на витрину, но видел только её отражение. Он подумал, что этот драгоценный камень — сапфир — того же цвета, что и его любимая краска «ультрамарин», которую он не мог позволить себе купить уже полгода. «Она смотрит на колье, а я смотрю на неё, и мы оба желаем того, что недоступно», — промелькнуло у него в голове.

Девушка отошла от ювелирной лавки, не войдя внутрь. Она слегка приподняла подол платья, чтобы не задеть грязь на мостовой, и двинулась дальше — в сторону более тихих и аристократических кварталов, где дома становились выше, богаче, а фонари изящнее. Франсуа продолжал следовать за ней, теперь уже не скрывая своего интереса, потому что заметил, что она ни разу не оглянулась. Она была погружена в свои мысли, и ей казалось, что весь мир принадлежит только ей одной.

Они прошли мимо особняка с колоннами, затем мимо частного сада, огороженного кованой решёткой. Девушка свернула за угол и оказалась на широкой улице, где стояли дома с балконами, увитыми плющом. Остановилась у высокой чугунной калитки, украшенной коваными цветами и вензелями. Франсуа видел, как она легко коснулась звонка, как дверь тотчас открылась, и лакей в ливрее почтительно поклонился. Девушка вошла во двор, и калитка закрылась за ней с мягким металлическим щелчком.

Франсуа остался стоять на другой стороне улицы, спрятавшись за стволом старого платана. Он смотрел на фасад дома — величественное трёхэтажное здание с лепниной, балконами и высокими окнами, за которыми угадывались тяжёлые портьеры. Над входом красовался герб, вырезанный из камня. «Де Валуа», — прочитал Франсуа на табличке у ворот. — Это одна из старейших фамилий Франции. Конечно. Где ещё может жить такое существо?»

Он почувствовал, как внутри поднимается волна тоски и отчаяния. Все его иллюзии разбились о железную калитку. Она не просто аристократка — она принадлежит к кругу, куда ему никогда не попасть, даже если он продаст свои картины по тысяче франков за штуку. Он перевёл взгляд на верхние окна: одно из них было чуть приоткрыто, и за белой занавеской мелькнул силуэт — может быть, это она, снимает шляпку перед зеркалом.

Франсуа стоял так долго, что прохожие начали поглядывать на него с подозрением. После этого, глубоко вздохнув, развернулся и побрёл обратно, к своей квартире на последнем этаже.

Дорога домой показалась ему бесконечно долгой. Он не замечал ни экипажей, ни криков разносчиков, ни запахов кафе. Перед глазами стояла только та калитка, которая отсекала его от мира, в котором жила она. Он злился на себя за то, что позволил себе такую глупость — следить за незнакомкой, как мальчишка. Но в то же время он был благодарен себе за это, потому что теперь у него был не просто образ, а целый дом, целая вселенная, к которой он мог прикасаться взглядом.

Войдя в свою квартиру, Франсуа бросил батон на стол, рухнул в продавленное кресло и уставился в потолок. Солнечный луч, пробивающийся сквозь пыльное окно, рисовал на стене золотистое пятно, похожее на ореол. Он закрыл глаза и увидел её — стоящей у витрины ювелирной лавки, задумчивой и недоступной.

— Ну вот, Легран, — прошептал он с горькой усмешкой. — Ты нашёл свою музу. Но эта муза живёт в золотой клетке, а ты — в картонной коробке. Что теперь будешь делать?

Он встал, подошёл к мольберту, взял уголь и начал рисовать. Быстро, жадно, почти лихорадочно. Он рисовал улицу, калитку, герб, а в центре — женский силуэт у витрины с сапфирами. Набросок получился живым, но Франсуа понимал: это всего лишь начало. Он должен увидеть её ещё раз. Обязательно.

В тот день он не притронулся к батону до самого вечера. Он сидел в кресле у окна, смотрел на темнеющее небо и думал о том, как странно устроена жизнь: ты живёшь в нищете, и вдруг одно лицо, один взгляд — и мир переворачивается. «Скажи мне, прекрасная незнакомка, — мысленно обратился он к ней. — Какая судьба свела меня с тобой сегодня утром? Может быть, ты просто привиделась мне? Но нет, я держу в руках батон, который купил у Дидье, и я помню каждую твою чёрточку. Значит, ты реальна. И я найду способ подойти к тебе. Даже если для этого придётся продать душу дьяволу».

Он рассмеялся собственному пафосу, но в смехе его слышалась странная решимость. Франсуа знал: с этого дня его жизнь разделилась на «до» и «после». До встречи с ней он был просто бедным художником, который ждал заказов. После — он стал человеком, у которого появилась цель, пусть и безумная, пусть неосуществимая, но живая. И эта цель давала ему силы, чтобы снова взяться за кисть и начать новую картину — ту, в которой будет свет, любовь и, возможно, надежда.

Он мысленно прокрутил сцену у прилавка Дидье. Вот она стоит, чуть склонив голову, её пальцы касаются персиков, а солнечный свет играет в её волосах. Она не замечает его — и никогда не заметит, потому что её мир находится по ту сторону чугунной калитки, а его — здесь, в этой каморке с паутиной на стенах. Он вспомнил, как она смотрела на персики — задумчиво, почти печально. «Интересно, о чём она думала в тот момент? — размышлял Франсуа. — Может быть, она тоже одинока? Может быть, она тоже мечтает о чём-то недостижимом?» Но тут же он рассмеялся над собственной наивностью. Как может быть одинока аристократка, у которой есть всё — и дом, и слуги, и жених, и драгоценности?

Он резко выпрямился в кресле, упёрся локтями в колени и закрыл лицо ладонями. «Ты сходишь с ума, Легран. Ты встретил красивую девушку, и уже готов рушить свою жизнь. Но вспомни: ты художник. Ты рисуешь образы. Пусть она останется в твоих картинах, а в жизни — просто незнакомкой, которая случайно оказалась на твоём пути. Работай. Двигайся дальше».

Он поднялся, подошёл к столу, взял батон, отломил кусок и принялся жевать, не чувствуя вкуса. Затем повернулся к мольберту, на котором стоял почти готовый портрет местной аристократки. Работа была хорошей, но ей не хватало огня, той искры, которая превращает портрет в шедевр. Франсуа взял кисть, но рука его замерла в воздухе. Он снова увидел лицо незнакомки — тот самый утренний образ — и понял, что ему не хватает не цвета, не света, а вдохновения. А вдохновение теперь было связано только с ней.

— Где найти заказ? — вслух спросил он у пустой комнаты. — Где найти того, кто даст мне деньги, чтобы я мог перестать думать о долгах и начать жить? Если у меня будут деньги… — он помедлил, — если у меня будут деньги, возможно, я смогу подойти к ней. Не как нищий, а как равный. Как человек, у которого есть имя и репутация.

Он снова сел в кресло, облокотился на спинку и уставился в потолок. Он стал перебирать в уме всех знакомых, всех возможных заказчиков, всех, кто мог бы помочь ему выбраться из нищеты. Луиза Веронезе уже сделала ему заказ. Но этого было мало. Нужно больше. Нужно, чтобы кто-то из её круга тоже захотел, чтобы картины писал именно он.

Франсуа закрыл глаза и начал мысленно составлять список: кто из аристократов может искать нового художника? Кто из меценатов открыт для молодых талантов? Он помнил имена, слышал сплетни, читал светскую хронику. «Юбер», — вдруг вспомнил он. — Юбер знает всех. Если я смогу через него выйти на нужных людей, возможно, дела пойдут лучше. Но для этого нужно появиться на каком-нибудь вечере, показать себя. А для этого нужно, чтобы какая ни -будь аристократка пригласила меня на свой раут.

Он открыл глаза и посмотрел на портрет. Да, раут — это его шанс. Там он сможет встретить нужных людей, показать свои работы, завести полезные знакомства. А если повезёт — возможно, он снова увидит её, свою незнакомку. И тогда уже не будет прятаться за деревьями. Тогда он подойдёт к ней и скажет: «Мадемуазель, я видел вас у прилавка Дидье. Вы смотрели на персики. Я рисую вас с тех пор, как вы ушли. Позвольте мне показать вам, какими вы были в тот момент».

Он усмехнулся собственной смелости. «Ну да, как же. Она испугается и убежит. Или, что ещё хуже, она не посмотрит на меня — потому что я буду для неё пустым местом. Но что, если… что, если я смогу изменить это? Что, если я действительно стану известным?»

Франсуа встал, подошёл к мольберту, взял уголь и на чистом листе бумаги набросал тот образ, который не давал ему покоя: она стоит у прилавка, рука тянется к персику, ветер играет с её шляпкой. Он смотрел на рисунок, и в его глазах загорался тот самый огонь, которого не хватало портрету Веронезе. Этот огонь был надеждой.

— Хорошо, Легран. Ты хочешь быть с ней? Для начала стань тем, кого она сможет заметить. Работай. Рисуй. Зарабатывай имя. И когда-нибудь, будь уверен, ты встретишь её не как нищий, а как человек, который может предложить ей нечто большее, чем просто восхищение.

Он отложил уголь, сел за стол, развернул чистый лист бумаги и принялся писать план: заказы, которые нужно выполнить, знакомства, которые нужно завести, шаги, которые нужно предпринять. Его рука двигалась быстро и уверенно. Глаза горели. Он больше не чувствовал себя бессильным. Он чувствовал себя воином, готовым к битве. И хотя его оружием были кисти и краски, он знал: даже с таким оружием можно завоевать мир.

За окном темнело. Зажигались фонари, уличные фонарщики зажигали газовые огни, и жёлтый свет пробивался сквозь пыльное стекло, озаряя лицо Франсуа, на котором застыло выражение решимости. Он взял кисть, обмакнул её в краску и нанёс первый мазок на новую картину — ту, что станет его главным произведением. На ней была изображена девушка, стоящая у прилавка, и персики в её руках. Он назовёт её «Муза». И когда-нибудь, когда мир увидит её, он скажет: «Это она. Та самая. Из-за неё я стал тем, кто я есть».

Глава V

Тем временем в роскошном особняке на улице Сен -Жермен, куда Франсуа так и не решился войти, протекала совсем иная жизнь. Та самая девушка, которую художник с таким трепетом провожал взглядом, звали Адель. Адель де Валуа — или, точнее, Адель, будущая госпожа де Валуа, потому что её брак с Арно был уже решён.