Большая луна

Она стояла у высокого окна своей спальни, глядя вниз, на улицу, где ещё недавно мелькала фигура странного молодого человека с батоном под мышкой. Ей показалось, что он смотрел на неё, когда она входила в калитку, но она не придала этому значения — мало ли кто бродит по парижским бульварам. Она сняла шляпку и небрежно бросила её на пуф, затем провела ладонью по лбу, смахивая усталость.

Комната, в которой она находилась, была образцом аристократической роскоши. Стены, обитые шёлком нежно -кремового цвета, украшали старинные гобелены. Массивная кровать с балдахином из тяжёлого бархата занимала центр комнаты, а у стен стояли резные шкафы красного дерева с инкрустациями из перламутра. На туалетном столике, заваленном флаконами духов, пудреницами и щёточками, стояло серебряное зеркало в позолоченной раме. Всё здесь дышало достатком, всё здесь было продумано для удобства и красоты. И всё это казалось Адель чужим, навязанным, как платье, сшитое не по её мерке.

Она подошла к столу, взяла с тарелки виноградину, но не съела её, а просто покрутила в пальцах, глядя на свой бледный силуэт в зеркале. Ей было двадцать три года, но в её глазах иногда мелькала усталость зрелой женщины, которая давно поняла, что жизнь — это не бал, а скорее цепь обязательств. В её внешности чувствовалась порода: тонкие черты лица, ровный нос, чуть припухлые губы и глаза цвета лесного ореха, которые умели быть и тёплыми, и ледяными одновременно. Но сегодня они были просто грустными.

Внезапно дверь распахнулась без стука — это была привычка, которую Адель ненавидела. На пороге стоял Арно, её жених. Он был высок и худощав, с резкими, почти хищными чертами лица. Коротко стриженные тёмные волосы открывали высокий лоб и цепкие серые глаза, в которых редко появлялось тепло. Арно всегда казался собранным, даже когда отдыхал: его плечи были расправлены, подбородок чуть приподнят, и весь его облик излучал уверенность человека, привыкшего отдавать приказы и не терпеть возражений.

Он нёс в руке букет белых роз — не потому, что хотел сделать приятное, а потому что так было положено.

— Адель, дорогая, — сказал он, чуть склонив голову, — я принёс тебе цветы. Они прекрасны, как ты. Поставь их в вазу.

Адель взяла букет с натянутой улыбкой, но в душу её закралась привычная пустота. Она знала, что за этим жестом не стоит ни страсти, ни нежности — только формальность. Арно был человеком долга и порядка, и его чувства к ней напоминали скорее заботу о ценном предмете интерьера, чем любовь к живому человеку.

Она поставила розы в хрустальную вазу на камине и обернулась к нему:

— Спасибо, Арно. Они действительно красивы.

Он подошёл ближе, остановился почти вплотную и провёл пальцем по её щеке — жест, который мог бы показаться нежным, если бы не его каменное лицо.

— Я хочу, чтобы ты знала, — сказал он тихо, но с металлическими нотками в голосе, — после нашей свадьбы я буду заботиться о тебе. Но я также хочу, чтобы ты помнила: ты принадлежишь мне. Я не потерплю, чтобы ты общалась с кем попало. Твои подруги — эти болтливые пустые девушки — только отвлекают тебя от истинных обязанностей. С сегодняшнего дня я запрещаю тебе видеться с мадемуазель Мартен и её сёстрами. Они слишком вольно обращаются с языками и могут дурно на тебя повлиять.

Адель почувствовала, как внутри неё закипает волна гнева. Она хотела возразить, сказать, что подруги — это единственное, что делает её жизнь выносимой, что без них она сойдёт с ума в этом доме, где всё подчинено каким-то правилам и предписаниям. Но она сдержалась. Она уже знала: спорить с Арно бесполезно. Он не слушал. Он просто объявлял решения, как прокурор, и ждал, что их примут.

— Но Арно, — попыталась она мягко, — я знаю их с детства. Они как сёстры. Зачем ты лишаешь меня этого?

Он нахмурился, и его брови сошлись на переносице, как две тёмные тучи.

— Ты слишком молода, чтобы понимать, что для тебя хорошо. Я старше и знаю жизнь. Эти девушки только и делают, что сплетничают и сеют сомнения. Мне нужна жена, которая будет сосредоточена на моём доме, на моих делах, на моей репутации. Ты станешь госпожой де Валуа — это большая ответственность. И я не позволю, чтобы кто-то подрывал твой авторитет, а значит, и мой. Вопрос закрыт.

Он развернулся и вышел из комнаты так же внезапно, как и вошёл, оставив за собой лёгкий запах дорогого одеколона и тяжёлое чувство подавленности. Дверь захлопнулась с глухим стуком, и Адель осталась одна. Она опустилась на кушетку, прикрыла глаза и почувствовала, как к горлу подступает ком.

«Пленница, — пронеслась в её голове мысль. — Я как птица в золотой клетке. У меня есть всё: украшения, наряды, слуги, комфорт. Но нет свободы. Мне нельзя выходить, когда я хочу, нельзя встречаться с теми, кто мне дорог, нельзя даже выбирать, как провести вечер. Всё решает он. Всегда он».

Она подошла к окну и снова посмотрела на улицу. Там кипела жизнь: проезжали экипажи, шли люди, смеялись дети. Она видела женщину, которая несла корзину с хлебом, и вдруг позавидовала ей — этой простой торговке, которая могла пойти куда угодно и делать что угодно, никому не отчитываясь.

Адель вздохнула и провела пальцем по стеклу, оставляя на нём влажную дорожку. Она вспомнила, как сегодня на рынке она смотрела на персики, и ей показалось, что они блестят как маленькие солнца. Ей захотелось взять один, почувствовать его бархатистую кожу, вдохнуть сладкий запах лета. Но она не взяла, потому что Арно не любил, когда она брала фрукты на улице — это выглядело «недостойно». Она только посмотрела и ушла, как всегда, оставляя свои желания внутри, где их никто не видел.

Внезапно она вспомнила того молодого человека у прилавка. Он стоял чуть в стороне, держал батон и смотрел на неё так странно — словно видел в ней что-то большее, чем просто аристократку. В его взгляде было восхищение и одновременно какая-то потерянность, как будто он тоже искал что-то, чего не мог найти. Адель тряхнула головой, прогоняя наваждение. «Какой вздор, — подумала она. — Он просто бедный художник, наверное, искал клиентов.

Я ему ничего не должна».

Но странное чувство осталось. Ей показалось, что в той короткой встрече было нечто большее, чем случайность. Может быть, потому что он смотрел на неё не как на невесту Арно или дочь аристократов, а как на женщину — живую, настоящую. Это чувство было таким редким, что она почти забыла, как оно пахнет.

Она отошла от окна, села в кресло у камина, взяла книгу, но не открыла её, а просто смотрела на огонь, который плясал в камине. Мысли её были далеко. Она думала о том, что свадьба приближается, что скоро она навсегда свяжет свою жизнь с этим холодным, расчётливым человеком, и что ей никогда уже не испытать того, что называют любовью. Она знала, что обязана семьёй, что брак этот — спасение для её отца, который едва держится на плаву. Но иногда по ночам, когда в доме воцарялась тишина, Адель позволяла себе мечтать о том, что где-то есть другой мир — свободный, где можно любить и быть любимой без условий, без сделок, без «надо».

Она сжала пальцы в кулак и прошептала в пустоту:

— Господи, дай мне сил. Или пошли мне чудо.

Но в ответ лишь трещали поленья в камине, да где-то внизу хлопала дверь — Арно уехал по делам, оставив дом в её распоряжении, но вместе с тем оставив и ту холодную тишину, которая была почти осязаемой.

Адель подошла к туалетному столику, открыла шкатулку и достала маленький медальон — единственное, что осталось от матери, умершей, когда ей было шесть лет. Внутри была миниатюра: улыбающаяся женщина с тёплыми глазами. Адель поцеловала её и прошептала:

— Мама, ты бы поняла. Ты бы позволила мне быть счастливой. Почему я не могу быть просто счастливой?

Она спрятала медальон и посмотрела в зеркало. Её глаза были влажными, но она заставила себя улыбнуться — той улыбкой, которую привыкли видеть гости и слуги. Это была улыбка маски, и никто под ней не различал настоящего лица. Все, кроме, может быть, одного человека, стоявшего сегодня с батоном у прилавка. И даже не зная его имени, Адель вдруг почувствовала, что в этом мире есть кто-то, кто видит её по-настоящему. И эта мысль была единственной искоркой света в её золочёной клетке.

Глава VI

Утро следующего дня встретило Париж ясным, почти летним солнцем, хотя календарь упрямо показывал середину осени. Франция ещё не остыла после тёплых дней, и золотистые лучи пробивались сквозь кроны каштанов, что росли вдоль бульваров, отбрасывая кружевные тени на брусчатку. В особняке де Валуа было оживлённо: слуги сновали по коридорам, готовя завтрак, а у парадного крыльца уже стояла открытая повозка с парой гнедых лошадей — Арно решил, что погода достаточно хороша для прогулки.

Адель спустилась по лестнице в лёгком платье цвета лаванды с кружевным воротником и маленькой шляпке, украшенной тёмно-синей лентой. Она выглядела свежо, почти беззаботно, если бы не лёгкая напряжённость вокруг глаз, которую выдавал лишь внимательный взгляд. Арно уже ждал её внизу, одетый в безупречный серый сюртук и держащий в руке тонкую трость. Он подал ей руку, помогая сесть в экипаж, и его прикосновение было холодным и официальным, как приветствие на официальной церемонии.

— Садись, Адель, — сказал он, занимая место рядом. — Сегодня прекрасное утро для прогулки. Я хочу обсудить с тобой кое-что важное.

Лошади тронулись, и экипаж плавно выкатился на улицу. Ветерок шевелил волосы Адель, и она чуть прикрыла глаза, наслаждаясь этим коротким мгновением свободы. Вокруг проплывали знакомые здания, витрины магазинов, прохожие, спешащие по своим делам. Где-то вдалеке слышался перезвон колоколов церкви Святого Сульпиция, а воздух был наполнен запахом свежей выпечки, смешанным с дымом каминов.

Арно сидел прямо, чуть приподняв подбородок, и зорко поглядывал по сторонам — он не пропускал ни одного знакомого лица, иногда чуть кивал проезжающим экипажам. Но в его взгляде не было той лёгкости, которая бывает у людей, наслаждающихся прогулкой. Это был взгляд хозяина, обозревающего свои владения.

— Итак, Адель, — начал он, повернувшись к ней, — наша помолвка становится главной темой в свете. Я хочу, чтобы ты знала: через две недели мы проведём официальный приём в честь этого события. Будут все: мои дядя и тётя, герцогиня де Монфор, граф де Ларош, семейство Люмьеров — они, кстати, уже прислали согласие. Отец твой, разумеется, тоже будет.

Адель кивнула, хотя внутри у неё всё сжалось. Она знала, что такие приёмы — это не радость, а обязанность: бесконечные реверансы, пустые разговоры, взгляды, оценивающие её наряд, её манеры и её приданое. Она уже мысленно перебирала имена, которые назвал Арно, и чувствовала, как холод пробегает по спине. Все эти аристократы будут смотреть на неё, как на выгодное приобретение, как на звено в цепи фамильных союзов. И никому не будет дела до того, что она чувствует на самом деле.

— Звучит великолепно, Арно, — сказала она ровным голосом. — Я уверена, приём пройдёт безупречно.

— Безусловно, — кивнул он, явно довольный её смиренным ответом. — Я уже отдал распоряжения управляющему: заказаны лучшие вина из Бордо, будет играть струнный квартет, и меню составлено по рекомендации самого шеф-повара из ресторана «Труа Фрер». Моя семья привыкла к лучшему, и я не намерен ударить лицом в грязь перед гостями.

Он сделал паузу, затем повернулся к ней с неожиданно оживлённым лицом.

— Но это всё впереди. Завтра у нас есть возможность немного развлечься. Я хочу пригласить тебя на ипподром в Булонском лесу. Там будут проходить осенние скачки, и я договорился встретиться с Эженом и Бертраном. Мы сделаем ставки — говорят, есть несколько великолепных жеребцов, на которых можно хорошо заработать.

Адель взглянула на него с лёгким удивлением. Она не была любительницей шумных сборищ и азарта, но она понимала, что для Арно и его друзей это способ показать себя, утвердить свою значимость. И в этом не было никакой романтики — чистая игра на публику.

— Завтра? — переспросила она. — Но я думала, ты хотел посетить музей искусств, о котором говорил в прошлый раз.

— Пустяки, — отмахнулся Арно. — Музей может подождать. Скачки бывают лишь раз в месяц, и Бертран уже несколько дней говорит, что его лошадь «Вихрь» в отличной форме. Я хочу быть там и посмотреть на её триумф. И, возможно, сделать ставку на соперника — интрига, знаешь ли, всегда добавляет остроты.

Он усмехнулся, и его глаза загорелись тем холодным блеском, который появлялся у него только когда речь заходила о деньгах и соперничестве. Адель видела, как он сжимает трость, как чуть напрягаются его пальцы — верный признак того, что он настроен решительно и не потерпит возражений.

— Хорошо, Арно, — ответила она покорно. — Я поеду с тобой. Но, возможно, я не буду делать ставки. Я просто посмотрю на лошадей и на людей.

— Как пожелаешь, — сказал он, слегка пожав плечами. — Главное, чтобы ты выглядела соответственно. Кстати, надень то белое платье с кружевами — оно тебе очень идёт. И шляпку с перьями, которую я тебе подарил на прошлой неделе. Всем будет видно, что ты будущая госпожа де Валуа.

Он произнёс это с таким самодовольством, будто наряжал куклу. Адель почувствовала, как внутри закипает обида, но она подавила её, как делала всегда. «Он говорит о моём платье так, как будто я — его картина, которую он выставляет на обозрение, — подумала она. — Но я не вещь. Я человек».

Экипаж тем временем подъехал к парку, и Арно попросил кучера остановиться, чтобы полюбоваться видом на озеро. Вода блестела на солнце, и лебеди медленно скользили по зеркальной поверхности. Несколько детей кормили уток с мостика, и их весёлые голоса доносились до повозки. Адель залюбовалась этим мирным зрелищем и почти забыла о присутствии жениха, но он тут же напомнил о себе.

— Завтра мы будем сидеть на главной трибуне, — сказал он, обводя рукой пространство, будто представляя, как там будут толпиться зрители. — Я уже заказал шампанское. Ты будешь пить за победу «Вихря» вместе со всеми. Это будет грандиозное зрелище, обещаю. Ты увидишь настоящий азарт, огонь в глазах жокеев, трепет лошадей. Это то, что называют жизнью, Адель. Жизнью в её самом ярком проявлении.

Она посмотрела на него с лёгким недоумением. Для него жизнь была в ставках, в выигрышах, в светских победах. А для неё — в чём? В этом озере, в детях, в тех маленьких вещах, которые он даже не замечал. Она вдруг поймала себя на том, что вспоминает художника у прилавка — как он стоял с батоном и смотрел на неё, как будто она была не просто девушкой из высшего света, а живым воплощением красоты, достойной кисти. Арно никогда так не смотрел на неё. Для него она была лишь дополнением к его репутации.

— Хорошо, Арно, — сказала она тихо, когда экипаж снова тронулся. — Я буду готова завтра к полудню.

Он одобрительно кивнул, и на этом разговор о скачках был закончен. Арно переключился на перечисление имён своих друзей, которым он уже сообщил о помолвке, и Адель слушала вполуха. Её взгляд блуждал по парижским крышам, по балконам, где сушилось бельё, по открытым окнам, из которых доносилась музыка. Она думала о том, что где-то там, в этих домах, живут люди, которые не знают о её существовании. Люди, которые свободны. И, возможно, один из них — тот самый молодой человек с батоном.

Экипаж въехал на улицу Сен -Жермен, и Адель уже узнавала знакомые очертания своего дома. Прогулка заканчивалась, и вместе с ней заканчивалась иллюзия свободы. Она вздохнула, поправила шляпку и сделала лицо, которое ожидали увидеть слуги и сам Арно — спокойное, благодушное, достойное будущей аристократки. Но внутри неё, глубоко, горела маленькая искра протеста. Она ещё не знала, что эта искра разгорится в пламя, когда она встретит того, кто сможет разглядеть настоящую Адель под маской.

Когда повозка остановилась у крыльца, Арно помог ей выйти и, коснувшись её руки, сказал:

— До завтра, дорогая. Надеюсь, сегодня ты отдохнёшь и будешь в наилучшем расположении духа. Я хочу, чтобы на ипподроме все видели, какая у меня прекрасная невеста.

Адель улыбнулась — той самой дежурной улыбкой — и вошла в дом, оставив Арно стоять у крыльца, смотреть ей вслед и, вероятно, уже мысленно подсчитывать свои будущие выигрыши. Она поднялась в свою комнату, закрыла дверь, сняла шляпку и подошла к окну. За ним всё так же кипел Париж, свободный и равнодушный. И где-то там, на чердаке старого дома, сидел молодой художник и рисовал её портрет, не зная, что она уже чувствует его присутствие в своей судьбе.

Глава VII

Время шло, а вместе с ним — и долги Франсуа. Каждый день, просыпаясь, он слышал скрип половиц и тихий голос совести, который напоминал о приближающемся сроке, обещанном Жермену. Но судьба, словно сжалившись над бедным художником, решила подкинуть ему спасательный круг.

Это случилось в один из серых парижских дней, когда небо нависало над городом, как мокрое одеяло, и дождь мелко барабанил по черепичным крышам. Франсуа сидел в своей квартире, пытаясь придать завершённый вид натюрморту с яблоками, когда в дверь постучали. Это был мальчишка -посыльный из местной типографии — он принёс небольшой конверт, запечатанный воском с аккуратным вензелем «V». Франсуа сломал печать и прочитал письмо, написанное изящным женским почерком:

«Мсье Легран, я наслышана о вашем таланте от госпожи Дюбуа, которой вы написали портрет в прошлом году. Мне нужен художник для парадного портрета, и я хотела бы обсудить с вами детали. Буду ждать вас завтра в полдень по адресу: бульвар Осман, 14. С искренним уважением, Луиза де Веронезе».

Франсуа перечитал письмо дважды, чтобы убедиться, что это не ошибка и не шутка. Луиза де Веронезе! Это имя было известно в парижских художественных кругах. Она была дочерью итальянского ростовщика, разбогатевшего на финансовых операциях, и женой покойного банкира. Овдовев, она посвятила себя искусству, стала меценаткой, покровительствовала молодым художникам, устраивала выставки и салоны. Если она заметила Франсуа — это мог стать его звёздный час.

На следующее утро Франсуа, несмотря на дождь, натянул свой лучший сюртук, пригладил волосы и отправился по указанному адресу. Он шёл пешком, держа под мышкой папку с эскизами, и старался не обращать внимания на лужи, которые то и дело попадали на его ботинки. Бульвар Осман был одним из самых фешенебельных районов Парижа — здесь жили банкиры, промышленники и аристократы. Дом номер 14 оказался особняком с белым фасадом, лепниной и высокими окнами, за которыми угадывались тяжёлые портьеры.

Франсуа позвонил в дверь, и его встретил дворецкий в безупречной ливрее. Тот провёл художника через мраморный вестибюль в гостиную, где было светло и просторно. На стенах висели картины старых мастеров — Рубенс, Ватто, несколько полотен современников. Франсуа замер на мгновение, разглядывая их, и почувствовал, как сердце забилось быстрее от восторга.

В гостиную вошла сама Луизаде Веронезе. Это была женщина лет сорока пяти, полная, но не грузная, с живыми тёмными глазами и волевым лицом. Её тёмно-каштановые волосы были уложены в высокую причёску, украшенную жемчужной диадемой. Одета она была в дорогое платье из тёмно -бордового бархата, которое подчёркивало её стать. В её осанке чувствовалась уверенность женщины, привыкшей командовать и распоряжаться, но при этом в улыбке её было столько тепла и искренности, что Франсуа сразу же почувствовал себя почти как дома.

— Ах, мсье Легран! — воскликнула она, протягивая ему руку для поцелуя. — Как я рада, что вы пришли! Я так много слышала о вас от мадам Дюбуа — она сказала, что вы умеете улавливать в лице то, что не видят другие. Это именно то, что мне нужно.

Франсуа поклонился, стараясь не выдать своего волнения.

— Мадам, для меня огромная честь, что вы обратились именно ко мне. Я сделаю всё возможное, чтобы оправдать ваше доверие.

Луиза улыбнулась, жестом приглашая его к креслам. Они сели друг напротив друга, и между ними завязалась беседа. Она расспрашивала о его обучении, о том, где он выставлялся, о его любимых техниках. Франсуа отвечал искренне и с воодушевлением, и вскоре он заметил, что мадам де Веронезе слушает его с неподдельным интересом, иногда кивая, иногда задавая уточняющие вопросы.

— Я хочу, чтобы мой портрет был не просто парадным, — сказала она, чуть наклонившись вперёд. — Я хочу, чтобы на нём была видна моя душа. Хочу, чтобы он передавал не только моё лицо, но и мою любовь к искусству, мой характер. Вы сможете это сделать?

Франсуа почувствовал, как его охватывает вдохновение. Он уже видел этот портрет мысленно: тёплые тона, мягкий свет, падающий на её лицо, лёгкая улыбка, в которой угадывается мудрость.

— Я постараюсь, мадам, — сказал он. — Для этого мне нужно несколько сеансов. Я хочу уловить ваши самые естественные выражения, ваши жесты. Я хочу, чтобы портрет был живым.

Она кивнула и позвонила в колокольчик, приказав слуге принести кофе. Когда они выпили по чашке, она показала ему комнату, где он мог бы работать — просторный зал с высокими окнами, откуда лился рассеянный свет. Идеальное место для художника.

— Вы можете начинать хоть завтра, — сказала она. — Я предоставлю вам все материалы. Мои условия: портрет должен быть написан в течение месяца. Я хочу показать его на моём осеннем салоне. Плачу пятьсот франков, и если результат меня устроит — я готова рекомендовать вас всем своим друзьям.

Франсуа едва сдержал радостный возглас. Пятьсот франков — это покрывало все его долги на несколько месяцев вперёд. Это был шанс не просто выжить, а начать строить карьеру.

— Мадам, я сделаю всё в лучшем виде, — ответил он, вставая и кланяясь. — Завтра я приду с кистями и красками.

Он вышел из особняка почти в полной эйфории. Дождь уже прошёл, и солнце выглянуло из-за туч, озаряя мокрую брусчатку золотым светом. Франсуа шёл по бульвару, насвистывая какую-то весёлую мелодию, и не чувствовал ни усталости, ни голода. У него был заказ! У него была цель! И эта цель давала ему надежду, что его жизнь изменится к лучшему.

Вернувшись в свою квартиру, он бросил сюртук на спинку стула и встал перед мольбертом. Его руки дрожали от волнения, когда он натягивал новый холст на подрамник. Он выбрал самый лучший лён, который у него был, и аккуратно загрунтовал его, стараясь, чтобы поверхность была идеально ровной. Затем он подготовил палитру, выдавил краски — охру, умбру, киноварь, белила — и смешал их, ища нужные оттенки, которые он видел в воображении.

Он работал до позднего вечера, делая первые наброски углём на холсте, намечая композицию. В его голове уже вырисовывался портрет: мадам де Веронезе, которая сидит в кресле, опираясь рукой на подлокотник, свет падает слева, создавая мягкие тени на её лице и подчёркивая достоинство её фигуры. Он добавил фон — драпировку тёмно-зелёного цвета, которая оттеняла бы её бордовое платье. На столике рядом он набросал несколько книг и небольшой бюст Венеры — символ искусства, который она так любила.