Конструирование адекватности. Поиск оснований. Часть II

Новый мир

Каковой может быть та мечта, которая может увлечь миллионы? Допустим, таковым может стать представление о том, что можно преодолеть предопределенность, включенность в качестве…, физическую замкнутость, историческую заданность, победить смерть21…

Опять же, все понятно, все как всегда, какая-то нормальность в виде обычного скотного двора. То есть в очередной раз все кончено, проиграли, раздавлены, уничтожены, и тот враг снова победил, и снова победил очередной ад, выдаваемый в качестве нормальности, адекватности, обычного состояния…

И, опять же, никто не желает замечать того, что присутствующая очередная тихая нормальность – это сползающая катастрофа… То есть ад тут может быть понят в качестве духовной тишины – и это, опять же, только сползание, которое может длиться очередные века, тысячелетия…

И стоит ли пытаться снова и снова пробовать – а зачем и для чего? Не проще ли уткнуться в благополучие «быть сейчас» и попробовать выкарабкаться наверх существующего мира, даже если этот мир – это только крушение или, возможно, кое-что похуже…

И кто-то, опять же, восстал против такого и сказал, что «такое – это не нормальность»22, и такое – это не адекватность.

И чем дольше длится сползание в воронку небытия, тем меньше возможности завтра двинуться туда, к той мечте Незнайки, которая воспроизводит действительно-нового человека.

Но если будут опущены руки, тогда надежда погибнет, а вместе с ней угаснет и этот род.

И то, ради чего страдали все предыдущие темные века, все поколения до тебя – все было напрасным…

И тогда, возможно, приходит осознание того, что каждый – это особая историческая сила, часть сильного стремления, реализация тут, в этом чего-то, сверхцели (экзистенциализм).

То есть каждый может стать создателем нового мира, какого-то очередного «Провинстауна», или чего-то другого…

И тогда, возможно, возникнет и ощущение того, что каждый отдельный мечтатель – это особый пилигрим, который в одиночку не может осуществить строительство, как это раскрыто в Бердяевских «Истоках…», и требует других, или сильного коллективного стремления.

И такое стремление к солидарности – это и есть суть той старой проблемы, которая произрастает из древней глубины исторического бытия в виде именно человеческой натуры и в виде исторической человеческой морали, законов, права (мышление, выдернутое у Гегеля).

И солидарность группового бытия для целей остановки самоедства23 – это древняя мечта адекватного присутствия того, кто стал человеком. И может ли быть стержнем адекватности такое учение о солидаризме? И как примитивное понимание такого может уничтожать адекватность? А как такие стремления могут облекаться в нечто основательное, а точнее, они и были облечены в нечто, что существует так долго, что оно может быть определено словосочетанием «человеческая цивилизация»? (мышление, взятое у Гегеля).

Причем все это, ставшее человеком, как-то произвело на свет вот такое групповое бытие (человеческое сообщество). И такое моральное бытие останавливает нечто такое, нечто дочеловеческое, и утверждает автономию, и одновременно с этим предполагает действительную свободу в качестве стабилизации автономного бытия.

Но такая автономия все же требует и вовлечения другого, то есть разрушает себя…, и такое вот присутствие – между стремлением полностью утвердить окончательную абсолютную солидарность и одновременно тотальную автономию – это проклятие конкретного присутствия.

Но каким должен быть и будет новый мир? И почему новый мир не будет очередным скотным двором Оруэлла, как, возможно, и все предыдущие миры до него? Или, возможно, тут дело только в каком-то социальном оптимизме, в кажимости? То есть, предположительно, и нет никакого строительства нового, а существуют «только акты», выдаваемые за такое? И, возможно, надежда – это молодость нового поколения, это возбужденные силы молодого народа? А упадок, а скотный двор – это нормальность, положительный пессимизм, практичность, реализм? Или, возможно, – это показатель старения, затухания неких сил?

А может быть, что «теория миров», и «теория лучшего человека», и «теория поступательного развития» – это только иллюзии логоса, слабые мечты? И как жить с такой адекватностью, с тем, что подобные мечтания – это только особое нервное расстройство?

Но если мечта – это иллюзия, неадекватность, ненормальность, то и следование мечте – это отрицательный идеализм, и стремления к сильному новому – это бессмысленность. И в таком постмире, мире пессимизма и разложения, можно предположить только сверхсвязанность, или наоборот, сверхнесвязанность, но и первое, и второе – это нечто абсолютно-неадекватное. И для того чтобы оставаться нормальным в таком постмире, необходимо сначала изображать особый прагматизм, а после – и заинтересованность в различном скотстве, так как иначе нежелающий предъявлять пресыщенность будет отброшен на периферию, в какое-то прозябание. И все законы, вся мораль, все кодексы, все ограничения, вся нормальность – это выдумка, это условность в таком мире. И существуют только «жрецы очередной адекватности», которым нужно охранять выдуманную нормальность. А выдумка все это, или ложь, или, возможно, что-то другое – это неважно… И важно только сохранять видимость адекватности, видимость присутствия смысла, законности, справедливости, сверхзамысла и целеустремленности… к животному прагматизму.

Но зачем Человеку с большой буквы мир с маленькой буквы? Зачем терпеть старый высохший мир? Зачем терпеть эту «предустановленную гармонию» бессмысленности, на самом деле превращенную в сверхскотство? Зачем не верить в такую адекватность, но терпеть? Или выбора нет?

Или любой «новый мир» – это только допущение, упрощение, примитив, с помощью которого пытаются сгладить тягостное присутствие?

Или, опять же, «очередной мир» – это только обязательно-необходимое для обуздания чего-то в человеке, чего-то того, что позволяет переделать в адекватность врожденную неадекватность? (The Matrix)

Но если предположить, что «нечто невозможное присутствует»? А после очередной слетевший с катушек тихой нормальности ринется туда, к мечте Незнайки, к сверхблагу очередного искателя. И последующий после рывка, в эпоху остывания, вопрос об адекватности такого всегда будет открыт, а после – и закрыт. И многое из того, что будет происходить после акта усталости, конечно же, расставит все на свои «очередные места», но опять же, такая расстановка – это не окончательная определенность.

И почему строительство присутствует только как специфический «процесс горения», или процесс выхода сверхэнергии через строителей сюда? И, чаще всего, именно первые основатели являются именно теми, через кого происходит сильный выход такого?

И очередной архитектор-строитель зиккурата, который может быть обозначен по-разному (например, понятием «свободный каменщик»), конечно же, бросит вызов старому миру, но и, одновременно, он окажется в ситуации значительных испытаний. Его ждет встреча с возникающей новой адекватностью. Но каким он станет после такой встречи, и что будет с ним после…?

Но, увы, вернуться назад нельзя, разве что в мышлении. И великая мечта изменит строителя, а строитель воспроизведет новый мир, но затем наступит очередное «после», то есть возникнет конкретный старый мир, в котором вчерашние строители будут играть уже совершенно другие роли.

Но подразумевает ли строительство нового мира «коренное изменение» и самого строителя? При этом, такое предполагаемое изменение должно в обязательном порядке являться и центральной мечтой? А если строителя нельзя затронуть в том, в каком-то последнем значении, тогда построено будет то же, что и всегда? Но тогда зачем все это?

И строительство нового мира – это всегда разрушение старого, это всегда кровь и слезы, но «цель оправдывает средства», или все сложнее? А если непонятно кем запущенный, непостижимо как существующий исторический процесс остановить нельзя? А если присутствует только возможность выбирать сторону и место в таком процессе? И процесс, все же, – это некая сверхконстанта, которая сметает все преграды и любое «слабое зачем»?

И на что похож очередной новый мир тем, кто из вчера, или тем, кто извне? И, возможно, для тех, кто извне, такой мир – это безумие, а для тех, кто из вчера – это завершение их мира? И такой извне, и какой-то из вчера, возможно, всегда является в итоге концептуальным противником?

И, возможно, противник тоже строит (или мечтает построить) свой мир, и для него чужой новый или старый мир – это антиблаго? И для него чужое строительство – это брошенный вызов?24 И такой вызов или чужую мечту – он хочет уничтожить, уничтожить вместе с памятью о том чужом мире, мире мечты?

И если новый мир – это великая надежда преодолеть эту предопределенность, то как быть с теми, кто вовне? И с теми, кто завтра изменит мечте, решив, что это глупость, опасное заблуждение, иллюзия? Когда строители устанут, то что в итоге? А если уставшие станут контр, но такое контр не будет предполагать «куда»? То что тогда или что после? И кто был адекватен в итоге?

И почему бывшие строители – это всегда то, что подлежит искоренению под корень? И, возможно, тут дело не в том, что у них «уже теория не та», возможно, тут дело в каком-то «корне», который требует глобального удаления? И что о таком «корне» сказал Бердяев в работе «Истоки»? То есть извне контр, он всегда будет врать про то, что лечить будут теорию – всегда, на самом деле, лечить будут другое…

И, конечно же, создавая очередной новый мир, строители не считаются ни с чем, они не жалеют ни себя, ни других. Но так себя ведут не только очередные строители, но и защитники старого мира, на фундаменте которого будет возникать это нечто иное, и новое ли? И ради своей мечты, ради своего мира все иногда готовы на что угодно… И уже-готовые, они смогли преодолеть предопределенность, предопределенность тех, кому без мечты уготована участь удобрения, мирка на окраине мира, забытого захолустья, ресурсной базы для тех, кто сейчас что-то строит в том настоящем значении.

И любые строители, и даже те, кто, возможно, устал – они смогли создать новый мир пирамид, и такой мир – это памятник их величию, величию тех, кто смог бросить вызов смерти, и стал бессмертием в том, другом мире. Но такое является действительным только до тех пор, пока проект строителей – это вызов смерти. Когда же акт вырождается, когда он коченеет, тогда такое может воспроизводить нечто обратное… таковому. И это нечто то, что становится противоположным бессмертию, оно становится чем-то дурно пахнущим очередным декадансом, а точнее, тем, что в последующем станет удобрением для других новых строителей других миров, но обязательно «миров блага и закона», допустим чего-то на букву «Ш».

И действительным строителям безразлично, что об этом всем их строении, и о них в том числе, будут думать после. Им безразлично, что завтра кто-то скажет, что «это было зря…». Что все опять же поглотит мещанство и скотство… И что завтра их идеализм будет казаться глупостью… А что не глупость? И что является тем, ради чего стоит жить?

Конечно, возможно, потомки или «те, кто идет следом» смогут двинуться дальше… Очень возможно… Но в какой-то момент мечта угаснет, мутирует, обрастет разным… И что дальше? И тут вопрос открыт… «А создали ли создатели очередного мира какой-то действительно новый мир – или они осуществляли только очередную надежду на такое?»

Но после очередного разочарования и разложения, после цикла катастроф существует ли надежда? Надежда создать нечто не просто следующее, а то, что действительно будет превышать то выродившееся скотство, в котором оказались очередные недобитые потомки мечтателей-пилигримов? И если мышление тождественно бытию – то, увы, надежды нет, но если «мечта» – это нечто, что посильнее причинности, то вопрос все же открыт…, и будет открываться вновь и вновь, с каждым новым поколением особых мечтателей…

И всегда существует предопределенность, существует какая-то заданность, то, что налагает ограничения. Но почему-то человек способен помыслить нечто то, что противоречит такому происходящему. И, конечно же, всегда можно утверждать принцип историзма, обусловленности, связи с тем, что было до. Но все же это не отменяет загадочную способность обрывать все определенное, входить в состояния вдохновения, влюбленности, сверхмечтательности…

И, возможно, «запредельная мечта» – это и присутствует как то, ради чего стоит жить, а после это становится «конкретным как надо», что в последующем будет придавать всему происходящему особый фон адекватности.

Мечта о создании сверхсубъектии и противостояние на внешнем контуре

Те, кто думает только о стремлении куда-то, часто забывают, что любая мечта является конструированием субъектии после, но что вокруг такой субъектии? Какой-то вакуум или пространство, заполненное чем-то или кем-то?

Мечта о создании сверхсубъектии – это мечта, но можно ли создать окончательную субъектию? Или, возможно, для того чтобы создать что-то такое, необходимо подключиться к сверхпроцессу куда-то, и для создания подобного придется преодолеть все бывшие частные интересы субъектий. Но что произойдет, когда цель-мечта устанет – тогда опять распад, затем снова что-то другое, или окончательный конец, захват извне?

И любая субъектия всегда находится внутри противостояния. И субъектия только на краткий миг может стать всеобщей субъектией25. Поэтому те, кто сосредотачивается только на цели, на мечте, будут сначала игнорировать гео-, ну или другое26 противостояние субъектий с разными стержнями. И для сильного понимания такого необходимо размышлять об одном движении с полуострова…, ну или о доктрине изоляции…

– Но те, кто с помощью мечты27 (открытия) соорудили субъектию, став в итоге правящей структурой внутри сверхсложного постобразования, через время в обязательном порядке, или даже сразу же, вступают и в тот другой процесс, в процесс противостояния на внешнем контуре.

– И такое противостояние, конечно же, не устранит постоянную корректировку цели, стремление занять ключевые точки внутри субъектии, борьбу за распределение ресурсов, борьбу групп внутри субъектий за различное значимое, а после произойдет распад или очередное объединение вокруг чего-то нового…

– И столкновение вне субъектии, с другими такими же, будет предполагать и прямое военное противостояние, и дипломатические игры, и специгры, и спецпротивостояния, которые будут направлены против разного в каком-то враге…, но и против врага в целом.

И все такое происходящее – это значительная сложность… То есть включить в свою субъектию остальные субъектии с помощью мечты – не получится, так как с той стороны наличествуют живущие для себя, для своей мечты-субъектии, и в них обязательно присутствуют собственные контролеры, которые удерживают свое тело. И кто в здравом уме позволит переключать свое тело с помощью другой мечты? И другим поводырям безразлична чужая цель, и если они даже и готовы будут взять что-то из возникшего чужого на вооружение, то зачем им включаться по чужим правилам? Зачем им терять субъектность? Но все может быть…

И если правящие все же тронутся умом и разрешат доступ к своему телу, то понятно же, что они могут потерять контроль над всем их происходящим, а в итоге они утратят и свою субъектию в целом, но если повезет, то иногда только как-то частично…

Или правящим «субъектии на грани катастрофы» будут предложены другие, лучшие условия и перспективы по сравнению с теми, что для них наличествуют сейчас. И в истории было немало такого, или таких примеров в истории того же Древнего Рима.

«Как надо», или Что значит быть первым

Что значит стать и быть первым, победителем, избранным, в отличие от тех, кто желает или не желает, но присоединится?

Тот, кто желает и может быть не рабом, или желает освободиться, иногда становится тем, кто может превозмочь различное сковывающее, закрепощающее…

И как с подобным соотносится логика освобождения сверх-не-человека, избавленного от предрассудков человека, от опоры на нечто, что делает человека специфически адекватным, но и одновременно слабым в представлении Ницше?

И что такое логика господина и противоположная такому логика слуги (Гегель)? И чем является логика особой сверхнаглости господина, его самоуверенности, его нежелания подчиняться предопределенности и его итогового стремления к свободному действию, творчеству – к тому, чтобы подчинить себе весь этот мир? И что по этому поводу можно прочесть у Аристотеля и других? И как с таким соотносится итальянский гуманизм, различные мысли Петрарки, Лоренцо Валла и других?

Возможно, основанием такой сверхуверенности может быть, допустим, вера в свое особое предназначение. Таким предназначением, основанием для него может быть специфическая сверхадекватность:

– Возможно, таковым будет протестантское или другое… усилие в строительстве праведного мира и опора на какое-то сильное основание в таком процессе?

– Или такой уверенностью будет являться вера в собственное специфическое понимание того, что происходит, представление об особой силе разума строителя, о силе рационального освобожденного мышления, научного мышления, техники, и о массовом производстве, и окончательно выродившихся позитивистских представлениях о происходящем в последующем? И упрощенное представление о Фаусте в таком контексте будет значительным упрощением, потому как вопрос о ведьмах (она) тоже будет нависать над таким «рациональным».

– Или, возможно, такой уверенностью будет являться представление гуманистов о своей особой избранности для решения особых сверхзадач, задач освобождения, освобождения от присутствующей темноты, от рабства, от темноты духа, от темноты незнания? Но для чего? Возможно, для создания Нового Человека? Но Для Чего Человека?

И, конечно же, любая подобная логика – это логика из того мира, но в этом происходящем – такое всегда будет обрастать разным, а в результате порыв ждет увядание, а после произошедшее для будущих «преемников былого величия» – будет казаться каким-то СЛИШКОМ, чем-то неадекватным, чем-то ненужно громким… И если не будет обнаружен новый сильный стимул для напряжения, то кто-то из какого-то «рядом» обратит «все это бывшее сильное вчера» в «вещь для себя», в камень для строительства собственного здания величия.

И любая реализация господствующей логики требует суммы господ, и прений между освобожденными господами или особой грызни в таком нездравом коллективе, а после – последующего установления особых правил взаимодействия, специфического устроения, что в обязательном порядке будет взято на вооружение и другими в рядом происходящем. И тут, в таком контексте, могут возникать разговоры об особой демократии, вертикали лож, специфической коллективности, просвещенной монархии, парламентаризме, империуме, очередном разделении властей, номенклатуре, партократии, скрытом политбюро, и о другом, очень разном…

И в итоге такого будет возникать цивилизация первых, цивилизация победителей.

И выигравшими всегда становятся те, у кого существует логика о том, что «И в том строю есть промежуток малый – Быть может, это место для меня!» (из стихотворения Расула Гамзатова). И это не логика, когда «свободному от участия28 все рано, но и одновременно, – уже почему-то поздно». И в таких мирах, где «рано – это всегда поздно» существует в качестве принципа – это уже-уставшие, обреченные субъектии, и такой мертвый принцип – это не логика победителей, не логика «господ» Гегеля (и не только) или тех, кто стремится выполнить свое «особое предназначение».

И любой «разговор о первенстве, первородстве, предназначении» всегда связан с положительным и сильным утверждением о том, что:

– «Я действительно знаю, что сейчас происходит», и у меня для определения этого «наличествует сильная теория адекватности», которая и является «действительной программой к действию».

– Но рядом с таковым всегда присутствует сомнение: а действительно ли это так? И желающие быть первыми точно знают, что сейчас происходит? Или у них присутствует только «теория очередной адекватности»?

И любой «разговор о предназначении», об «особой адекватности», о «конкретных основаниях» всегда связан с «особым безумием», с «особым состоянием встречи», с «особой действительной связью с той стороной», «тем берегом». Но если этого нет, а наличествует только некая имитация – то это уже нечто угасшее, пустые громкие разговоры, выхолощенные стихи и песни, скучающие собрания, надрывные лозунги, произносимые в пустоту…

4. Утверждение оснований как адекватность и как ПРАВО