Скорлупа

СКОРЛУПА

«Жёлтый лист задрожал, но расстался, с ветром вальс закружив в унисон; оторвавшись от ветки, пытался убедить себя — это не сон. Разнесло в клочья кровные узы и ничем не загладишь разрыв; от скреплённого небом союза беспощадный уносит порыв. Никогда не вернётся, что было, не придёт, что навечно ушло. Может быть, и она разлюбила, может быть, он ей сделал назло? Ни к чему теперь эти вопросы, и ответы на них — ни к чему. Сквозь разлуки прогорклые слёзы вихрь несёт его в тлен и во тьму. Даже если она пожалеет и покается в том, что слепа, он в ту пору безмолвно истлеет и покроет его…»

Митя Осилин вытянул вперёд губы, опустил очи долу и, сосредоточенно кусая шариковую ручку, напряжённо задумался, пытаясь подобрать подходящую рифму. В голову шли зловещие и абсолютно неуместные «черепа», бессмысленная в данном контексте «шантрапа» и неведомо откуда взявшаяся в его лексиконе «голытьба». А ещё на кончике языка крутилась, хоть и аппетитная, но совершенно не подходящая по ритму «шурпа». Впрочем, это легко объяснялось усиливающимся чувством голода, которое подсказывало: приближалось время ужина, а значит, совсем скоро с работы домой должна была вернуться его дорогая супруга Виктория Романовна.

Творчество требует свободы, а брак — компромиссов, поэтому к её приходу следовало основательно подготовиться, поскольку именно сегодня ему не миновать неприятного с ней разговора.

От осознания этого обстоятельства мысли его совершенно смешались, как листья, подхваченные порывом осеннего ветра. Так и не придумав нужного созвучного слова, Митя с сожалением захлопнул тетрадь со «стихопрозой», как он называл свои вирши, и убрал её вглубь ящика старенького секретера, спрятав под кипу рабочих бумаг, для пущей надёжности накрыв их сверху увесистым томиком комментариев ко второй части Гражданского кодекса.

Отточенным движением Митя вытянул из лотка картонную папку с очередным пакетом документов, раскрыл её, небрежно бросив на стол, отчего она недовольно взмахнула тряпичными завязками, оскорбительно застыв в неловкой позе. Более не обращая на неё внимания, он предусмотрительно оставил включенным свет настольной лампы и, шлёпая по линолеуму босыми ногами, направился к покосившемуся шкафу, дабы поскорее облачиться в домашнюю одежду, поскольку супруга его испытывала неприязнь к внешнему виду мужа, ежели заставала его в одних семейных трусах и шерстяных носках на босу ногу.

Конечно, Митина фигура и раньше, в пору далёкой молодости, не отличалась атлетизмом, а уж теперь, когда возраст его приближался к пятидесяти годам, и вовсе производила удручающее впечатление — впрочем, самого хозяина это ничуть не тревожило.

Иное дело — Виктория: строгая, решительная женщина, привыкшая поддерживать какую-никакую гармонию в их скромной квартирке на четвёртом этаже обшарпанной хрущёвки. Неэстетичные очертания худощавых рук и ног супруга, резко контрастирующие с округлым животом и двумя крупными складками на боках, неизменно вызывали у неё приступ раздражения. А допускать оного сегодня нельзя было ни в коем случае.

Вспышек её агрессии, внезапных и порой беспричинных, Митя не то чтобы боялся, но опасался до крайности: ему казалось, что в такие минуты она ненавидит его всей душой и готова буквально растерзать. Теряя над собой контроль, благоверная, бывало, безо всяких на то оснований устраивала первостатейный скандал, перерастающий в истерику, с остервенением выплёскивая на него ушат помоев, накипевших на медленном огне её нереализованных желаний и несбывшихся надежд. По счастью, подобный всплеск эмоций продолжался недолго, быстро лишая сил их обоих.

Но если Митя после очередной перепалки чаще всего обидчиво дулся, закрываясь в своей комнате, то его жена испытывала подлинные телесные муки: её настигала сильнейшая мигрень и пугающая слабость. Пульсирующая в висках головная боль, от которой не помогало даже сильное обезболивающее, сдавливала череп железными тисками. Головокружения накатывали внезапно, без причины: лицо стремительно бледнело, а взгляд, прежде полный гнева, становился пустым и отрешённым. Иногда он замечал, как она брезгливо вздрагивала, когда по коже пробегала колючая волна мурашек — словно невидимые иголки кололи её плечи.

Задёрнув шторы, без сил падая в кресло, погрузившись в темноту и тишину, Виктория медленно приходила в себя и только после этого слабым голосом звала супруга мириться. Неуверенно ступая в полумраке, будто теряя опору, дрожащими руками заваривала любимый ромашковый чай с мелиссой и мёдом, растолковывая ему глубинные причины своих моральных и физических страданий. Хуже всего, что после подобных сцен она ещё несколько дней могла выглядеть бледной и опустошённой, и каждый раз у него сжималось сердце при взгляде на свою хоть и сварливую, но любимую женщину. Откровенно говоря, такие перепалки не обогащали их семейную жизнь — напротив, они постепенно обнажали ту степень отчуждения, которая возникает у близких людей с течением времени.

Любовь начинается с иллюзий, а зрелость — с их утраты. Порой Мите казалось, что ещё тогда, после рождения дочери, в их отношениях появилась незаметная трещина, которая с каждой ссорой становилась всё шире. В этот провал, как в бездну, осыпались счастливые воспоминания, совместные планы и крепкие чувства. И, чтобы не рухнуть вслед за ними, ему приходилось изо всех сил цепляться за привычный быт и опостылевшую рутину.

Вот и сейчас, чтобы избежать даже малейшей причины для возможного скандала, Митя привёл себя в порядок: нацепил клетчатые домашние штаны, выцветшую футболку с облезлым Карлсоном и надписью: «Мужчина в полном расцвете сил», сунул ноги в тапочки с меховой опушкой и, приглаживая растопыренной пятернёй остатки редеющей шевелюры, вытащил из папки документы, создав видимость занятости важным делом.

Как оказалось, вовремя. Поскольку именно в этот момент в прихожей раздался тихий звук поворачивающегося ключа. Протяжно скрипнули петли (надо смазать!). Раздался грохот тяжёлой двери. Хоть он и ожидал этого звука, но всё равно вздрогнул.

*

— Митя, я дома!

Он выскочил в коридор в ту же секунду.

— Здравствуй, Тори, душенька моя! — они оба считали свою семью интеллигентной, поэтому он иногда любил вворачивать в свою речь подобные фразы, а супруга нередко поддерживала его в этом. — Что ж такое нынче с тобою приключилось, отчего ты изволила задержаться почитай на четверть часа?

— В гастрономе сёдни минтай без башки по хорошей скидке, да гречку дешёвую завезли; пока очередищу отстояла, да пока допёрла, — устало ответила она, явно не собираясь сегодня подыгрывать ему. — Давай-ка, бери сумки, а то руки уже отвалились. Чёрт меня дёрнул столько набрать! Мог бы догадаться, встретить с остановки.

— Так я тут, это самое, работаю… — начал оправдываться Митя, но она, скинув туфли, уже исчезла в уборной, избавив его от ненужных объяснений. Схватив действительно тяжёлые пакеты, он отволок их на кухню, достал было замороженную рыбу без головы, но, бросив её на столешницу размораживаться, застыл, тревожно погладив себя по щекам. Робко поскрёб в дверь туалета. — Торь, а Торь!

— Что? — глухо отозвалась она из уборной.

— Тебе это… суп подогреть или голубцы?

В ответ ему поначалу раздался долгий журчащий звук, и только через некоторое время последовал сдавленный ответ:

— Мить, и то, и другое, — снова возникла небольшая пауза. — Голодная сегодня, как чёрт. Опять без обеда. И чай погрей!

— Ага. Щас сделаем! — излишне бравым голосом ответил он, бросившись выполнять наказ. Включив газ в двух конфорках, на одну поставил кастрюлю с остатками борща, на вторую — железную тарелку, плеснув туда подливки и бросив пару разваренных голубцов. Заметив, что старые часы над плитой остановились, Митя привычно поправил в них батарейку, и они снова неохотно пошли, громко отсчитывая секунды.

Тем временем из туалета раздался и тут же утих мощный гул смываемого унитаза, уступив место неровному звучанию крана в потрескавшейся желтоватой раковине. Через несколько минут, когда ужин почти подогрелся, дверь, наконец, отворилась, выпуская на подиум кухни достопочтенную Викторию Романовну в ярко-жёлтых носках, красных трусах и коричневом, вытянутом на локтях свитере. Её юбка с колготками, по всей видимости, остались на сломанной стиральной машине, уже давненько использующейся в качестве места для хранения вещей, которые было лень донести до шкафа, тоже, кстати, нуждающегося в замене.

Бросив случайный взгляд на молочно-белую, немного дрябловатую кожу широких бёдер и до сих пор стройных, чуть полноватых ног супруги, Мите внезапно пришло в голову, что раньше они вызывали в нём дикую, почти безудержную страсть, а сейчас это чувство осталось так далеко в прошлом, что казалось чем-то чужеродным, как будто даже и не связанным с ним. Чья же в этом была вина, — подумалось ему — её или, может быть, его?

Видимо, этот вопрос так явно прочитался в Митиных глазах, что Виктория, не говоря ни слова, тут же плюхнулась на деревянный табурет, в мгновение ока спрятав неидеальные ноги под стол, да ещё прикрыв их застиранным кухонным полотенцем.

Прожив вместе более четверти века, они научились понимать друг друга с полувзгляда и полуслова. Возможно, истинная близость рождается именно так, постепенно, год за годом, в долгих разговорах и столь же долгом совместном молчании, когда нет нужды показывать себя с лучшей стороны и можно просто быть собой. Наверное, именно тогда у двух людей возникает нечто общее, делающее их единым целым, и тела начинают говорить без слов: мимикой, позой и даже движениями передавая всё то, что остаётся невысказанным, раскрывая глубину потаённых чувств и мыслей. В конце концов, брак — это диалог, в котором некоторые реплики лучше оставить при себе.

Вот и сейчас появившееся и тут же исчезнувшее задумчивое выражение его лица рассказало Виктории всё то, о чём он никогда бы не решился сказать вслух. Они оба это поняли, но сделали вид, что ничего не произошло. В сущности, так оно и было, однако Митя тут же принялся исправлять ситуацию.

Для этого у него был припасён запасной план, который срабатывал практически всегда. Виктория любила эстетику. Поэтому нужно было всего лишь красиво сервировать стол, правильно разложить приборы и побыстрее перевести разговор в нужное русло. Налив в тарелку борща, положив её любимую ложку и отрезав большую краюху хлеба, он полюбопытствовал:

— Торь, как дела на работе? Есть что интересненького у нашей воспитатины?

«Воспитатиной» называла её одна из девочек в младшей группе детского сада, где Виктория Романовна много лет подряд работала педагогом. Она души не чаяла в своих воспитанниках и всегда разговаривала с ними как со взрослыми, обязательно приберегая для дома пару-тройку забавных фраз, которые регулярно выдавали малыши.

Правда, годом ранее её повысили до должности заместителя заведующей, и после того, как она перешла на административную службу, большая часть рабочего дня стала уходить на бюрократию: составление бесконечных планов, заполнение журналов и прочую бумажную волокиту. Поэтому общение с ребятишками сократилось до минимума.

Однако пару недель назад одновременно заболели сразу двое воспитателей, и Виктории пришлось встать на замену в среднюю группу. Так что в глазах её снова появился счастливый блеск, а коллекция детских перлов начала пополняться.

Услышав вопрос мужа, она устало улыбнулась, задумчиво задержав ложку, вспоминая сегодняшний день.

— Да, было что-то. Дай-ка подумать. А! У нас парнишка шкодный есть, Серёжка Гвоздев. Ушастенький такой и бровки домиком! Сегодня после обеда подходит ко мне, зевает во весь рот и говорит: «Викторимановна, я так спать хочу, что у меня глаза отваливаются». Отвела я его в спальную комнату, только одеялом укрыла, как он вырубился моментально, буквально за секунду. И вот, тихий час закончился — но Серёжка всё сопит, не просыпается. Я его тормошу легонько, а он хнычет спросонья: «Зачем ты меня разбужаешь? Мне ещё сон не отоснился». Сел в кроватке, недовольный, губы надул, слёзки на колёсках, я на него смотрю, и так хохотать хочу, что еле сдерживаюсь. Ой, и смех, и грех.

Митя улыбнулся, перекладывая себе и ей в тарелку голубцы. И сразу же вспомнил дочь: как сидел с ней вечерами на полу у кроватки и долго гладил волосы, не в силах оторваться от вида сопящего ребёнка, подложившего кулачок под щёку. Злата в детстве была милой девчушкой, со светлыми, немного завивающимися волосами и ямочками на щеках. Зато теперь выросла выше его, перекрасилась в брюнетку, самовольно проколола пупок и ушла жить в общежитие при институте, где училась на кафедре журналистики. Домой заходила нечасто — пару раз в месяц, чтобы поваляться в ванной, поесть домашней еды и постирать вещи. А как у них стиральная машина сломалась, так и того реже.

И вновь жена угадала мысли мужа, сообщив новость:

— Златка, кстати, вчера звонила, сказала, что в субботу зайдёт и даже останется на ночь.

— Ух ты! — довольно воскликнул Митя, хлопнув в ладоши. Вместо скучных выходных вдвоём за просмотром какого-нибудь дурацкого вечернего шоу или сериала его ожидали запоминающиеся выходные с самыми любимыми людьми на свете. Он почувствовал, как внутри всё затрепетало от предвкушения, прямо как в детстве. — Вот это новость, так новость!

— Угу, — Виктория хлебала борщ, отвечая с набитым ртом. — Три недели уже не заходила, засранка. Совсем родителей забыла.

— Некогда, наверное, — неуверенно заступился за любимицу Митя. — У неё и друзья, и подруги, и учёба… Может, жениха себе нашла?

— Нечего ей пока про хахаля думать, — отрезала жена, стукнув ложкой о край тарелки. — Пусть сначала институт закончит, на работу пойдёт, профессию получит. А то знаю я этих кобелей — закрутят девку так, что бросит учёбу, если ещё чего хуже не случится.

— Да что ты такое говоришь? — возмутился он, осторожно переливая воду из трёхлитровой банки с марлей на горлышке в чайник. — Двадцать первый год девчонке, пора бы уж. Ты, кстати, примерно в этом возрасте со мной и познакомилась. Помнишь? Я уже заканчивал юридический, ты училась, по-моему, на третьем курсе художественного. Жаль, что не доучилась — сейчас, наверное, известным искусствоведом была бы …

— Так я про это и говорю, — с досадой перебила его Тори. — Не ушла бы тогда в декрет с концами, глядишь, не в такой заднице, может, и жили бы.

— Да в какой опять заднице? Что ты, я не знаю! — выпучил было глаза Митя, но, вспомнив, что сегодня ругаться с дражайшей половиной нельзя ни в коем случае, только махнул рукой и поставил чайник на конфорку, повернувшись к ней спиной и сделав вид, что полностью поглощён процессом. — Ладно, давай не будем ссориться.

*

Виктория сразу заметила неестественность в его словах. Перестав жевать, она наклонила голову набок, погрузившись в раздумья о внезапной перемене в поведении мужа. По его спине ничего нельзя было прочесть, а он всё никак не поворачивался. Доев суп, Тори принялась за голубцы, не сводя с супруга пристального взгляда. А он, достав из шкафчика треснувшее блюдце с печеньем и налив чай, чересчур медленно размешивал сахар, оттягивая момент, когда придётся встретиться с ней глазами.

— Мить, — позвала его Виктория.

— М? — промычал он ей в ответ.

— А ты меня завтра встречаешь?

— Я? Не знаю. Думаешь, нужно?

— Мы же с тобой договаривались, что после работы пойдём в магазин за новой стиралкой. Я и Златке уже об этом сказала. Она целую сумку белья принесёт постирать. Ты ведь уже ходил туда, советовался с продавцами, какую лучше выбрать? А? И что там по доставке — завтра привезут или в субботу? Ми–ить? Ты чего молчишь? И повернись, пожалуйста, ко мне, когда я с тобой разговариваю.

В ответ он втянул голову в плечи, а обернувшись, тут же отвёл взгляд в сторону. Виктория положила вилку на тарелку, требовательно постучав ладонью по столу:

— А ну-ка садись ко мне.

— Да я постою.

— На ногах будешь есть, что ли? — в её голосе прозвучала показная забота. —Давай, присаживайся рядышком да покушай нормально.

— Стоя больше влезет.

— Сядь, я сказала! — супруга повысила голос, хлопнув ладонью по столу. Этого хватило, чтобы муж повиновался. Тон её тут же стал приторно-елейным. — А что это ты глазоньки прячешь, а, Митюш?

— Торь, да я… — он виновато поглядел на неё. Понимая, что тянуть дальше бессмысленно, Митя сглотнул, собрался с духом и выпалил:

— В общем, как тебе сказать? Я в этом месяце без премии остался.

— Как это без премии?! — ошарашенно отпрянула она. — Почему?

— Да… понимаешь. Ерунда такая, на самом деле, — он тяжело вздохнул, не зная, чем обернётся его признание. — В общем… Я на работе написал несколько исков… в виде рассказов. И вот…

— Рассказы? — не поняла Виктория, нахмурив брови. — В судебных исках?

— Да! — виновато улыбнулся он, по-прежнему избегая её взгляда. — Ты же понимаешь, я эти долбаные бумажонки всю жизнь пишу, с тех пор, как институт закончил. Но как-то с годами надоело это всё. Обрыдло. И вот недавно подумал, что было бы неплохо оформить их в виде… какого-то рассказа, что ли? Ты не подумай — всё юридически правильно, с предметом, основанием, требованиями и так далее, но только в литературном оформлении. И представляешь, — Митя улыбнулся, вспоминая, — потом ко мне подошёл помощник судьи и сказал, что ему очень понравилось. В смысле, не только помощнику, но и самому судье. Их впечатлило, как я пишу!

— И? — вопросительно наклонила голову Виктория, подперев подбородок ладонью. — Что дальше?

— А что дальше? — снова ссутулился Митя. — Об этом узнал Антон Бориславыч и, конечно, наорал. При всех. Сказал, что за такие художества лишит меня премии. И не только за это, а ещё потому, что я медленно работаю, — он безвольно пожал плечами. — У нас же все ребята молодые, я — самый старый. Они хоть и делают тяп-ляп, но зато быстро. Антону это нравится. Вот и получается, что они, выходит, более эффективные, чем я. И их хвалят, а меня — нет. — Митя обиженно поджал губы. — Но ничего, у меня ещё всё впереди, я ещё им покажу, что качество важнее количества!

Срывая досаду, он нервно схватился за вилку и ожесточённо принялся разрезать уже почти остывший голубец, торопливо отправляя в рот кусок за куском.

— Мить, знаешь, что? — Виктория вытянула шею и настойчиво постучала пальцем по столу. — Мы с тобой уже не в первый раз про это говорим. Ты к этому Антону Обосралычу два года назад устроился юрисконсультом. Что ты мне тогда сказал? Что там тебя ждёт большое будущее! И клялся, что через полгода станешь старшим юристом или даже руководителем отдела. А что в итоге? Чёрт-те что и сбоку бантик! Как был рядовым сотрудником, так им и остался. Ни зарплата не прибавилась, ни чего. Никакого движения, никаких подвижек, а теперь ещё и премии лишили, — она всплеснула руками. — Ни стиралку теперь не купить, ни шкаф в спальню. Ну, пипец!

Митя, заметив, что при обсуждении такого щекотливого вопроса жена не повышает голос, пришёл к выводу, что скандала она не желает, и, может быть, сегодня его удастся избежать. Это показалось ему идеальным шансом попробовать выразить свою точку зрения и даже постараться переубедить Викторию. Несмотря на внутреннюю дрожь, он осторожно приступил к контраргументам.

— Откровенно говоря, Торь, я особо и не хочу никакого повышения. Это же на процессы придётся ходить, в апелляции, в кассации, в переговорах участвовать, а я этого терпеть ненавижу. Чуть что не так скажешь — шкуру спустят и фамилию не спросят. А уже если дело проиграешь — всё, пиши пропало. Можно сразу увольняться. Что я, дурак, такое тёплое местечко терять? Ну уж нет. Я пока тихо-скромно посижу, иски посоставляю, да разные там досудебки. Однажды он всё равно заметит, что я к делу подхожу основательно, и что по моим исковым выше процент выигрышных дел. Вот тогда и наступит мой день, вот увидишь!

Виктория Романовна слушала супруга, не перебивая. Но по лицу её, темневшему с каждым его словом, становилось понятно, что Митины аргументы она не одобряет и соглашаться с ним не имеет никакого желания. Более того, в её голове крутились десятки аргументов и сотни едких фраз, коими она могла встряхнуть своего нерешительного мужа так, что он надолго бы запомнил её слова. Но, может быть, по причине вкусного и сытного ужина, а может, по каким-то иным ведомым только ей мотивам, она сдержала себя в руках, не желая портить вечер. Поэтому заговорила с ним не сразу и очень спокойно:

— Я всё это понимаю. Но и ты меня пойми! На нашу с тобой зарплату, да ещё и без премии мы долго не протянем. Так что я тебя выслушала, а теперь ты меня послушай. — Виктория взяла кружку с чаем и сделала несколько больших глотков. Воспользовавшись паузой, Митя снова отрезал кусочек голубца.

— Может, я бы тоже лучше простым воспитателем работала — ты же знаешь, что с детьми мне больше нравится возиться. Но мне пришлось пойти на повышение, стать заместителем заведующей. У меня после этого и зрение упало, потому что бумажки заполняю целыми днями, и ответственность прибавилась, и труд неблагодарный, и планы, и контроль, и тэ дэ, и тэ пэ — начала она загибать пальцы. — Да ещё и педагогический стаж не идёт. Но ничего! Уже год держусь, хоть и хочется сорваться почти каждый день. Только вот ты говоришь, что у тебя всё впереди, хотя тебе в этом году сорок семь исполнилось, между прочим, а я прекрасно понимаю, что моё время прошло, и дёргаться мне нынче некуда. Поэтому я через себя переступила и пошла в замы. Пройдёт ещё пять-десять лет, и я, глядишь, заведующей стану. Понимаешь, в чём разница? Ты витаешь в облаках, а я реально смотрю на мир.

Виктория снова сделала несколько больших глотков чая.

— Поэтому говорю тебе в сотый раз: давай и ты начинай уже что-то предпринимать. Добивайся карьерного роста. Что ты, не справишься с тем, чтобы тоже ходить в суды? Чего в этом сложного, я понять не могу?

— Да что ты заладила одно и то же! — неосознанно повысил голос Митя, нервно сжимая кулаки. — Это у них, у молодых, язык подвешен. Они на процессе хоть кого заболтают. Наденут костюм, часы, выфрантятся, как фанфароны, — с кожаным портфелем, в красивом галстуке. А я?! Сама-то подумай! Там нужно быстро соображать, на ходу принимать решения — это совсем не про меня, ты же понимаешь! Хотя, на самом деле, знаний у них — с гулькин нос: ни процессуальных норм толком не знают, ни статью правильно назвать не могут, а всё туда же! Юристы называются! — он состроил презрительную гримасу. — А наш Антон Бориславыч, говорят, к тому же нашёл какую-то новую пассию и бегает за ней, как собачонка…

— Да плевать я хотела на твоих гантонов и их шалав! — начала заводиться Виктория, отчего на её шее и щеках появились небольшие пунцовые пятна. — Мне нужно, чтобы ты рос по службе! Чтобы больше зарабатывал! И чтобы премии не лишали по всяким глупостям!

— А это не глупости! Это не глупости! — выпучил глаза Митя, но, видя, как его супруга постепенно начинает входить в то самое состояние, после которого её уже нельзя будет остановить, мгновенно начал сдуваться, втягивая голову в плечи и словно уменьшаясь в размерах. Заметив его преображение, Виктория Романовна тоже сбавила пыл. И, не зная, что ещё ему можно сказать, взяла из тарелки печенье, молча откусив половину.

Понимая, что разговор закончен, он со вздохом поднялся, собрал всю посуду, надел полинявший фартук и включил воду в раковине.

*

Отмывая губкой куски прилипшей пищи, Митя терзал себя вопросом: а стоит ли и дальше приносить в жертву оставшиеся годы ради материальных благ, да ещё таких незначительных? Разве погоня за деньгами не превратилась в бесконечную и бессмысленную гонку по замкнутому кругу, где финиш вечно ускользает за поворотом?

Да, порой он мог позволить себе какую-нибудь дорогостоящую покупку — например, стиральную машину. Но радость от обладания быстро угасала, оставляя после себя лишь пустоту. Ещё больше времени — в топку, ещё больше барахла — в кладовку…

Тогда кому нужен этот карьерный рост, о котором без устали талдычит Виктория? А как же ощущение полноты бытия? Может, стоит плюнуть и уволиться, махнув на всё рукой?

Но мысли о неизвестности пугали ещё сильнее — они буквально парализовали волю и желание что-либо менять. Митя отчётливо понимал: с каждым днём он всё крепче привязывается к ограничивающей его зоне комфорта — пусть она сковывала его, лишала мечты, зато дарила хрупкую, но такую необходимую уверенность. И в этом заключалась горькая ирония судьбы.

Так, может, и правда стоит идти по проторённой дороге? Продолжать добиваться чего-то на нелюбимой работе, как настойчиво советует Виктория?

Митя быстро обернулся и мельком взглянул на неё. Супруга задумчиво отламывала тонкими пальцами кусочки печенья, устремив пустой взгляд куда-то вдаль. В наступившей тишине каждый из них думал о своём, но оба — об одном и том же.