- -
- 100%
- +
© Рясной И., 2015
© Оформление ООО «Издательство „Э“», 2015
Из-за угрозы международного резонанса Никита Хрущев в 1964 году приказал засекретить это дело. Жесточайшее по меркам СССР преступление было раскрыто благодаря сотрудникам МУРа Владимиру Чванову и Свердловского уголовного розыска Николаю Калимулину, которые явились прототипами героев книги.
Глава 1
По осенней тайге, плюща мох и траву тяжелыми сапогами, шел среднего роста человек. Его лицо было обветренным и изъеденным мошкарой, борода свалявшейся. На его плече висело охотничье ружье. Телогрейка топорщилась от привязанных на поясе мешочков с разными нужными вещами, на спине пристроился объемистый мешок. Вид для тайги типичный. Это мог быть кто угодно – охотник, старатель, варнак, беглый зэк. Вековые деревья много кого видели на своем веку, и этот человек мало чем отличался от других.
Он имел уголовную кличку Грек. И сейчас спасал свою жизнь.
Ушел Грек вовремя. Он всегда успевал распрощаться вовремя. Те, с кем сводила его судьба и кто не успевали уходить вовремя, давно уже мертвы. Может быть, и его недавних попутчиков по жизни Глиста, Пономаря и Ржавого уже нет в живых? Греку об этом неведомо, да и не волновали его больше их проблемы. Он ушел от них навсегда.
Семь месяцев назад Грек и несколько классических сибирских бичей, живущих чем бог пошлет и ни в грош не ценящих чужие жизни, нашли в тайге золотую жилу. Нет, они не отыскали золото и не мыли его, собирая по крупицам. Не будет никогда работать тот, кто может забрать все, что ему нужно, силой.
Народ в этих краях тертый, охотничье ружье более привычный предмет обихода, чем вилка и ложка. И старатели, моющие золотишко, выживающие в тайге в любую непогоду, готовые сойтись в схватке с любым хищным зверем, пусть даже этот зверь – человек, стреляют, не слишком долго думая. Поэтому за три месяца шайка потеряла двоих. Одного сразил наповал шустрый старатель. Другой бич повредил в тайге ногу, да так, что заработал открытый перелом. Ни тащить его на себе, ни лечить возможности и желания ни у кого не было, пришлось добить.
Дела делались. Золото копилось. Но однажды Грек понял – время пришло. Они слишком долго дергали удачу за хвост. И он ушел, прихватив свое. Чужое не брал никогда – крысятничество, то есть кражу у своих, считал несмываемым грехом. Один из немногих грехов, которые он признавал…
Он не знал, как все обернулось на оставленной им заимке. А обернулось все так. Их шайку свободный и удалой местный народ считал бешеными псами и приговорил лиходеев. Собрались старатели, как бывало всегда, всем миром да устроили настоящую охоту. Прошли по следам, просчитали все маршруты, нашли и положили всех без лишних разговоров и жалости. Даже хоронить не стали, бросили зверью на съедение – очень уж сильно злы на них были.
И знать об этой дикой охоте властям вовсе не обязательно. Народ тут десятилетиями на свой страх и риск мыл золотишко, потом сдавал его государству в золотоприемную кассу. После запрета на вольноприносительство в 1951 году сбагривал ушлым скупщикам-ингушам, которые начали скупать приисковое золото задолго до Советской власти. Так что государственный закон здесь особо никогда не чтили. И вопросы с залетными лиходеями старатель всегда решал сам, без сопливых рассуждений о ценности человеческой жизни. Что при царе батюшке, что в СССР – тайга большая, она все спишет. «Закон – тайга, медведь – прокурор» – это ведь не сегодня сказано и не завтра потеряет смысл…
Грек уходил длинным таежным маршрутом. Знал, что милиция и чекисты не спят и очень внимательно следят за тем, кто приезжает и покидает эти дремучие края, обыскивая людей и транспорт, вытряхивая багаж в поисках золотого песка. Оно и понятно. По их мнению, каждая золотинка должна идти в сокровищницу страны. Но золотишко, оно ведь как вода – через любые преграды и крохотные щели путь свой найдет и утечет тонким ручейком. Мимо них, комиссаров, пройдет, как они ни пыжатся.
– Совдепия, – прошипел Грек, пробираясь по кочкам через бесконечную трясину и проклиная все на свете.
Он ненавидел страну, где родился. Ненавидел людей, рядом с которыми жил. Ему хотелось чего-то большего, чем бескрайние снежные просторы, горбатящийся за станками и на полях бестолковый народ. Ему всю жизнь хотелось воли, а его всю жизнь запирали в камеру.
– Суки краснопузые, – прохрипел он любимое выражение своего отца, относящееся к воцарившейся в России власти.
И надо же, именно после этого восклицания он и провалился в трясину. Чертыхнулся. Дернулся, пытаясь вырваться и сперва еще не веря, что это всерьез. Но жижа не хотела отпускать его. Он еще раз рванулся и замер. С каждым движением трясина затягивала его глубже.
Когда мерзкая жижа подобралась к груди, он вдруг совершенно ясно осознал – а ведь это конец. Ему не выбраться. Это не трясина, а сама смерть сжимает его в своих объятиях. И на этот раз она не отойдет в сторону, не отвернется, как это делала очень часто. На этот раз она заберет его с собой.
Он развел руки, рванулся, но в результате конвульсивных движений погрузился еще глубже. И уже вне себя от сдавившего его ужаса, закричал:
– Помогите!
Но смешны были его призывы о помощи. Способны лишь забавлять дикое зверье, да еще, наверное, нечистую силу, которая наверняка водится в этих проклятых бескрайних болотах. Кричи не кричи, а тут на десятки, если не на сотни километров ни одной живой души.
Грек застонал, грязно выругался, попытался извернуться. С тем же успехом – только погрузился еще глубже.
Его порывы, планы на жизнь, счета, по которым надо заплатить, – все в эти минуты перечеркивалось жирным крестом. Все, нет ни прошлого, ни будущего. Остались только он и трясина.
– Нет! – заорал он.
Разум оставил его, уступив место древним инстинктам. Продолжая кричать что-то нечленораздельное, он отчаянно забился. Извернулся ужом, пытаясь скинуть с себя тяжесть овладевшей им трясины. Он погибал и должен был использовать свой последний шанс.
– Н-е-ет!
Грек рванулся, зная, что это его последняя попытка…
Лежа на твердой земле, исходя кашлем, он пытался понять, как ему удалось освободиться из плена трясины… Хотя так и должно было быть. Он всегда выбирался. Из всех трясин. Вот и сейчас – в последний момент уцепился за какую-то скрытую мхом корягу и вытянул свое отяжелевшее тело на берег. Повезло. Схватил фарт. Он вообще фартовый по жизни.
– Рано хороните, суки, – глядя в небеса, обращаясь непонятно к кому, изрек он.
Окончательно придя в себя и вернув способность к ясному мышлению, Грек навел ревизию своих вещей. И она его не порадовала. Ценнейшую часть груза – две трети мешочков с золотым песком, а вместе с ними и ружье взяла трясина как плату за проход. Плату за жизнь.
– Вот тебе бабушка и Юрьев день, – прохрипел Грек.
Золота было жалко до боли. И дело не в том, каких рисков и крови стоило его добыть. Просто Грек любил золото. Любил даже не само по себе, а какую-то его сущность, мерило ценностей, которое оно овеществляло.
Впрочем, горевать долго не приходилось. Надо действовать. Он без ружья в тайге. И ему еще предстоит выбраться на Большую землю и не попасться на глаза органам. А это было нелегко. Главное, дойти до людей. А дальше они обогреют и помогут. Только дойти. Справиться с этой тайгой, давним его врагом.
И он справился. Исхудавший, похожий на болотного черта, вышел к людям, сумел перекрутиться, добраться до Хабаровска. Там у него были кореша, имевшие большие возможности. Его по воровскому закону обогрели, накормили и помогли, чем смогли. Он сбросил часть оставшегося золота, обменяв на рубли и новые документы. И снова вперед.
Он опять остался один на один с бескрайней ненавистной страной. Дикий волк, обезжиренный, голодный, жаждущий добычи. Весь этот мир с его тюрьмами и этапами, уголовкой и участковыми, паспортами и пропиской был против него. В этой гигантской машине, со слов ее водителей, катящейся к вершинам коммунистического рая, не было места лишней шестеренке, которую звали Грек. Но это его не удручало. Он знал, что возьмет от этого мира свое, и людям, населявшим Совдепию, это обойдется дорого.
Куда двигать? В Сибири ему теперь воли нет. Да она ему и надоела. В Москву – рановато, надо немножко в себя прийти, пообвыкнуться. Сейчас ехать в столицу – это голову самому в петлю сунуть. Там слишком силен совдеповский контроль. На запад, понятно дело, надо, но куда именно?
И решил Грек навострить лыжи на Урал. Он не знал, будут ли ему там рады. Но точно знал, что его примут. В его голове, из которой ничего не пропадало, как из надежного банка, хранилось множество адресов и имен по всему Советскому Союзу. Адресов людей, к которым он мог податься…
Нижний Тагил, Магнитогорск, Пермь – этот путь занял не один месяц, накопилось немало дел в тех местах. Но как-то не заладилось у него там.
Однажды апрельским вечером 1964 года он возник на окраине Свердловска на пороге покосившегося деревянного дома, по виду давно не знавшего доброй хозяйской руки, и произнес, глядя на мрачного оторопевшего человека, открывшего ему дверь:
– Здрав будь, хозяин.
– И тебе здоровьица, Грек, – совершенно нерадостно произнес хозяин дома. – Ты ко мне?
– Ну, если примешь гостя.
– Приму. Я же не скурвился, как многие. Я…
– Бедновата хата, – оборвал хозяйские излияния Грек, проходя в комнату. – Но это не страшно. Поправим…
Он поставил фибровый чемодан на пол, без спроса присел за стол и криво улыбнулся:
– Ох, и дел мы с тобой, Куркуль, натворим…
Глава 2
– Василий Васильевич, принято процессуальное решение о вашем освобождении из-под стражи, – произнес Виктор Поливанов сухим официальным тоном. – Следователь сегодня официально объявит.
– Что? – Зубенко непонимающе посмотрел на сидящего напротив него высокого подполковника милиции с жилистыми руками. Костюм на страже закона сидел мешковато, узел галстука был распущен.
Тускло светила лампочка под потолком комнаты для допросов Бутырского следственного изолятора, массивная мебель была прочно прикручена к полу. Зубенко показалось, что и помещение, и мебель как бы качнулись, очертания потеряли какую-то ясность. Будто его выдернули из привычного мира и поместили в какой-то другой. Потому что в его мире подполковник не мог произнести таких слов. В его мире ему, трижды судимому рецидивисту по кличке Зуб, суждено было сгинуть в лагерях или быть расстрелянным по приговору суда.
– Следствием доказана ваша невиновность. – Поливанов снял очки и протер их бархоткой – глаза у него были красные, как у давно не высыпающегося человека.
– Это как? – Зубенко не мог поверить своим ушам.
– Вы что, не рады?
– Это что же получается? – Зубенко встряхнул головой.
– Такие вот у нас кренделя получаются, гражданин Зубенко.
Арестованный ошарашенно глядел на подполковника. Он глубоко вздохнул, пытаясь нащупать связь с реальностью. Нащупал. Уронил лицо в ладони. Плечи его затряслись.
– Вот ведь, – прошептал он. – Как же… Извините.
Когда арестованный немного успокоился, Поливанов продолжил:
– Официальные извинения за арест вам принесет следователь. Ну а я неформально тоже прошу – извините. Мы оказались к вам несправедливы.
– Какие извинения? Спасибо. Если б… Тогда… А кто убил?
– Да местная кастанаевская шпана, – Поливанов немного расслабился, самая неприятная часть разговора миновала. – Поспорили на улице с Хилым по пьяному делу. Тот их на принцип решил взять – я, мол, вор авторитетный, все зоны оттоптал, а вы кто такие. И за финку схватился. А они ему сзади нож в спину. И весь разговор.
– Суки, суки… Порвал бы.
– А вот этого не надо, – строго произнес Поливанов. – Ими займется теперь суд…
История эта началась два месяца назад. В районе частных домов рядом с только что отстроенной многоэтажной Кастанаевской улицей был обнаружен труп с множественными колото-резаными ранами. Убитым оказался неоднократно судимый Андрей Бутько по кличке Хилый. Приехал в Москву он после освобождения повидать друзей по зоне и погулять от души.
Убийства в Москве не так часты. И подполковник Поливанов, как начальник отдела по раскрытию особо тяжких преступлений Московского уголовного розыска, старался выезжать на каждое. За нераскрытые убийства драли страшно, каждый такой «висяк» – это гарантированная проработка по служебной, да и по партийной линии. Поэтому он старался держать на контроле все. Во всяком случае, насколько позволяли сутки с их двадцатью четырьмя часами.
Дело было ясное. Бутько по освобождении приехал к своему лучшему дружку по последней отсидке Зубенко. Последний освободился два года назад, устроился работать слесарем в трамвайном депо имени Петра Апакова на улице Шаболовка, прописался у жены, с которой у него была шестилетняя дочь. Они получили полгода назад квартиру в новом доме. Но старых привычек Зуб не оставлял. Активно общался с различным уголовным элементом, пользуясь там определенным авторитетом. Была информация, что одно время он даже приторговывал огнестрельным оружием, но взять на этом его не удалось.
Так совпало, что жена – проводница поездов дальнего следования – укатила в рейс далеко и надолго, дочка жила у бабушки, а у Зуба накопилась куча отгулов, поэтому он был полностью в распоряжении Хилого. Пили они так, что дым коромыслом стоял. Потом появились какие-то потасканные дамы легкого поведения. Водка рекой, доступные женщины – ну как тут без скандала обойтись? Хилый своему тюремному приятелю что-то сказал нелестное, к чему-то там приревновал. Зуб огрызнулся. Померили друг друга матюгами от души. Хилый, человек вздорный и вспыльчивый, пообещал пришить кореша, даже махнул для острастки перед его носом финкой. А потом собрался и с обиженным видом удалился во тьму. Зуб, со слов собутыльниц, отправился следом. Вернулся через некоторое время, промычал что-то невнятное и забылся в пьяном сне.
Когда Зубенко взяли, тот сперва отнекивался. Мол, он честный вор, а не презренный мокрушник. Потом под давлением улик признался в содеянном и просил одно – побыстрее направить дело в суд с учетом чистосердечного раскаянья и отъехать в свой дом – тюрьму.
– Стыдно перед женой, – вздохнул он, когда беседовал с Поливановым, подписав признательные показания. – Я же обещал. А она поверила… И дочка…
А Поливанова с самого начала беспокоили противоречия в деле. Да, у Зубенко была кровь на одежде, притом группа, как у потерпевшего. Но гулящие девки утверждали, что у Хилого пошла носом кровь еще во время пьянки – он сам говорил, что нос слабый, после хорошей выпивки постоянно кровотечение открывается. Локализация пятен на одежде Зубенко какая-то нехарактерная для фонтанирования крови, которое было, когда резали Хилого. Да и обвиняемый путался в показаниях, под конец заявив, что спьяну ничего не помнит, но готов подтвердить все что угодно, лишь бы ему скидка вышла и к стенке не поставили. А такой вариант тоже был. Учитывая количество нанесенных ран, следствие могло расценить преступление как совершенное с особой жестокостью, а это уже расстрельная «мокрая» сто вторая статья, которую уголовники боятся как черт ладана. Орудие преступления тоже не найдено. Зубенко утверждал, что выходил из дома без ножа. Наверное, в ходе конфликта на улице отобрал у Хилого финку, с которой тот с детства не расставался. Где сейчас эта финка? Зуб только пожимал плечами – наверное, выбросил куда-то.
Следователь прокуратуры, старый, опытный, начинавший службу еще в довоенные времена, тоже прекрасно понимал, что в деле не все так просто, и не спешил с направлением в суд.
– Не нравится мне обвинение, – говорил он Поливанову, приняв его в своем крошечном кабинете. – Столько прорех.
– Согласен, – кивал Поливанов. – Не клеится оно.
– Понимаешь, никогда греха на душу не брал. Недаром ведь говорят – все сомнения в пользу обвиняемого. Мы же за совесть работаем. А совесть не простит невиновного осудить, Семеныч.
– Вы правы.
– Снаряди своих сыщиков, пускай еще по окрестностям пройдутся, с людьми переговорят. Должны же быть свидетели какие-то. Иначе у меня душа неспокойна.
– Да согласен я, Сергей Игнатьевич. Все сделаем.
Поливанов снял всех свободных сотрудников отдела и отправил на новую отработку жилого сектора. Удача улыбнулась старшему оперуполномоченному Владимиру Маслову, въедливому, обладающему потрясающей способностью в любой ситуации разговорить незнакомых людей любой социальной прослойки, образования и служебного положения. Он прошелся мелким чёсом по частному сектору, где ждали сноса перед лицом наступающих пятиэтажек старые деревянные дома, и узнал, что в этих трущобах давным-давно вольготно себя чувствует обнаглевшая шантрапа.
– Вон, посмотришь на них – и когда они только работают, – тараторила говорливая бабуся в оренбургском платке. – Бельма зальют и полночи по улице шатаются, к кому задраться ищут. И в ту ночь, что ты, сынок, спрашиваешь, тоже ходили, брандахлысты, скандалили… Тьфу, хоть бы вы их посадили, что ли.
– Обязательно посадим, – заверил капитан Маслов. – Когда найдем за что.
Появилась новая вполне реальная версия. А проверка ее – это дело техники. Маслов пообщался с местными оперативниками уголовного розыска. Узнал, как у них обстоит с агентурой на территории. С этим дело обстояло вполне нормально. Поэтому удалось быстро подвести источник информации прямо к Гусю – заводиле этой гоп-компании.
Агент с Гусем выпил, закусил и, будучи человеком опытным, надавил на гордость: мол, скоро вас городские в вашем районе тряпками гонять будут.
– Да мы тут весь район гнем! – возмутился Гусь. – Вон, заявился один. Я вор, кричит. И перо в пузо получил. И где он теперь?
– И ты ментов совсем не боишься? – с уважением спросил агент.
– Я? Их? Ха… Да им бы план, дурачкам малахольным, сделать. Вон, взяли какого-то собутыльника. И довольны… Я здесь главный. Вот этим ножичком козла и запорол. Поэтому со мной не балуй. А наливай-ка еще.
С бодуна после попойки с той самой финкой Гуся и взяли. Оперативники обнаружили следы застиранной крови на одежде в его шкафу. И еще одну финку нашли, хорошую, с наборной рукояткой, которую Гусь у Хилого отобрал и выбросить пожадничал.
Раскололся главный туземный хулиган сразу. Единственное его условие было – чтобы дали опохмелиться. Ну за этим у оперов никогда дело не ржавело. Опохмелиться, чаек, курево – чего только не дашь человеку, который изъявил желание дать признательные показания.
– Зачем вы вину на себя взяли? – спросил Поливанов у Зубенко, который нервно водил ногтем по крышке стола в комнате для допросов.
– Да мне так гладко все доказательства предъявили, – Зубенко оставил стол в покое. – С одной стороны, я отлично помнил, что никого не убивал. А с другой – прикинул, что мог спьяну и запамятовать. Или просто что-то другое себе надумал. Так что решил раскаяться и срок скостить.
– Обвинение-то с вас сняли, гражданин Зубенко. Да только что это меняет? И что, жизнь так и пройдет – пьянки, отсидки, кражи?
– Да хотел завязывать. Жизнь-то вроде наладилась. Семья, квартира. И жене обещал. Она у меня хорошая, все понимает. Но что-то меня опять притягивает ко всему этому. Как железную стружку магнитом, ей-богу. Ну, таким меня природа создала, гражданин начальник.
– Ты человек? – перешел на «ты» Поливанов.
– Ну, человек.
– А человек тем и отличается от обезьяны, что меняет и себя, и природу. Пора тебе окончательно завязывать, Василий. Это ведь последний звоночек. Утянут тебя эти дружки и девки легкого поведения вниз, в черный омут.
– Понимаю, но…
– Сегодня ты никого не убил. А завтра?
– Этого не будет. Я вор, а не мокрушник. И пером махать – это дело глупое, нехитрое и позорное.
– Ну, тогда тебя пришьют…
– Эти могут, – вздохнул Зубенко. – А знаете, после войны меня, беспризорного, блатные пригрели, не дали с голодухи опухнуть. Это как бы моя семья. А семью не выбирают.
– Какая-то не та семья у тебя. Ущербная… Пойми, конец вашим воровским законам настает. Нет у вас будущего. Поэтому надо перестраиваться. Вливаться в общее дело. Страну вместе со всеми советскими людьми обустраивать. Посмотри, как жизнь к лучшему меняется. А ты…
Зубенко вздохнул:
– Судьба такая.
– Что ты заладил… Припомнишь наш разговор, когда однажды для тебя встанет вопрос выбора. Окончательного выбора.
– Я понимаю. И спасибо…
– Следователя благодари. Он тебе поверил. А мы люди служивые. Нам сказали бежать – побежали и нашли.
– Все равно спасибо.
Эта история оставила у Поливанова двойственное ощущение. С одной стороны, справедливость восторжествовала. Грех не порадоваться, что так удачно все вышло. Все по закону, все в порядке. С другой стороны, не оставляло неприятное чувство. В разговоре с Зубенко чувствовалось, что человек тот не конченый, что совесть у него еще осталась. И все равно цеплялся он за своих корешей, за малины эти поганые, за девок вульгарных, за муть эту всю мерзкую, жить без всего этого не мог. Цеплялся за уходящее навсегда прошлое и готов был остаться в этом прошлом, когда вся страна стремится в будущее. И что с ним делать? Как мозги вправить? Нет на это ответа…
Глава 3
На своем участке, располагавшемся недалеко от центра Свердловска, лейтенант Иванов служил уже больше десяти лет. Работа, конечно, суетная. Наверное, ни у одной службы нет больше пунктов отчетности, чем у участкового. Отвечаешь за все, даже за вывоз мусора. С одной стороны, это утомляет, с другой, наверное, так и надо. Потому что на своем участке ты советская власть. Именно советская, то есть от народа, для народа и близкая к народу – в этом лейтенант был свято уверен и вел себя всегда соответствующе. Именно к тебе идут за помощью. Именно ты можешь окоротить словом, приструнить, а можешь и наказать по всей тяжести закона. Алкоголики, воришки, семейные дебоширы – все на твоей территории, и за всеми ты присматриваешь.
Если к службе относиться добросовестно, то знаешь практически всех на участке. Постепенно у тебя появляются доверенные лица, для старушек на скамейках и для дворников ты становишься своим. И завсегдатаи вытрезвителей, когда ты появляешься на их горизонте, прячутся по щелям. Пацаны дядей Вовой именуют.
Да, ему нравилась беспокойная работа участкового, которую он не готов променять ни на какую другую. Нравилась сопричастность к жизни многих людей. Он был горд, что может помочь им в трудную минуту. И не было в нем никогда упоения властью, как, к сожалению, бывает у некоторых коллег. Жители относились к своему участковому в целом хорошо, с пониманием и уважением. Конечно, всяко бывало, но все конфликты старался решать по справедливости и как-то по-семейному.
Лейтенант Иванов поздоровался с дворником, который поздно вечером вышел мести асфальт. Судя по всему, тот утром хорошо принял на грудь и весь день отсыпался. Ладно, с кем не бывает, главное, о работе не забывает. Хотя внушение завтра надо будет сделать…
Во дворе пятого дома обычно собираются пацаны в возрасте от десяти до шестнадцати годков. Бывает, папиросы покуривают. Однажды даже за выпивкой их застал, где-то портвейн «Агдам» достали, стервецы, – этого уж спускать нельзя! Но сейчас во дворе никого не было.
В седьмом доме хулиганы проживают – местные знаменитости. Лет под тридцать лбам неразумным, а все как соберутся, напьются, так давай местных жителей или прохожих задирать. Одного из этой компании он уже успел направить на перевоспитание в места не столь отдаленные, сколь малонаселенные. Других пришлось поучить по-свойски, тумаками – иногда затрещина лучше действует, чем тюрьма. Так что пару месяцев в седьмом доме тишина и спокойствие.
– Саныч, а ну иди сюда, – крикнул Иванов, увидев отирающегося у подъезда седьмого дома местного пожилого пьянчужку.
Тот подошел, виновато тупя взор.
– Что с женой не поделил? – строго спросил лейтенант. – Вон, соседи на вас жалуются. Шумите, спать не даете.
– Так бабы же дуры. Я ей – ты чего, мол… А она… Ну а я… Ну она и в крик. В общем…
– В общем, на пятнадцать суток в следующий раз уедешь. Ты меня понял?
– Да понял, товарищ участковый. Извините… Как выпью, чего-то у меня с головой. Может, врачу показаться?
– Покажись. Только не буянь больше…
Иванов пошел дальше. Взглянул на новенькие часы «Ракета» – их начали выпускать в честь полета первых советских космонавтов в космос. Полдесятого уже. Припозднился на службе, но это дело обычное. Сейчас в отделение, надо сдать, как положено, в оружейную комнату пистолет, который привычно оттягивал пояс. Сколько лет Иванов таскал эту тяжесть, и ни разу не довелось применить. Силушки всегда хватало в руках, чтобы разнимать дебоширов и задерживать воришек. Да и стрелять по народу, пусть даже подвыпившему, агрессивному или преступному, не каждый сможет. Тоже же ведь люди.