Хулиган для училки

Глава 7

Когда я зашла в учительскую раздевалку, мой взгляд автоматически метнулся к окну. А что если?..

— Ты там долго? — раздался стук в дверь, и я вздрогнула.

Я посмотрела на дверь, потом на окно. Медленно подошла к нему и оценила обстановку. Первый этаж… но с высоким цоколем. Высота оказалась достаточно внушительной, чтобы у меня, человека, испытывающего священный трепет перед любым подоконником выше первого этажа, похолодело внутри. Я хмыкнула.Или всхлипнула?

Дверь открылась.

— Училка, ты чего? — в его голосе прозвучала неподдельная тревога. — Мне показалось, или ты сейчас всплакнула?

— Нет, я… кашлянула. Подавилась воздухом, — выдавила я, отворачиваясь.

— А, понятно. Ты не против, если по пути заедем к моему другу? Он в частном секторе живёт.

Он не стал ждать ответа. Просто подошёл и, аккуратно подтолкнув меня за локоть, мягко, но неумолимо вывел из раздевалки, а потом и из школы. Я бросила отчаянный взгляд нашей вахтёрше, Зое Леонидовне. Та только загадочно улыбнулась и пожелала: «Приятного вечера!» Вот тебе и охрана объекта. Меня похищают при свете дня (ну, почти), а она — «приятного вечера»!

У его огромного внедорожника он открыл пассажирскую дверь и одной рукой, будто куклу, посадил меня на сиденье. В салоне пахло… неожиданно приятно. Чем-то свежим, морозным и… цветами?

Николай быстро запрыгнул на водительское место, перегнулся назад и вытащил… три огромных, роскошных букета.

— Так вышло, что я не знал, какие ты любишь цветы, училка, — сказал он с какой-то виноватой ухмылкой и… просто положил их на меня.

Нет, не вручил, аименно положил эту охапку.

Я крякнула. Один букет из пышных роз накрыл мне лицо, второй придавил ноги, а третий, с какими-то экзотичными лилиями, упёрся прямо в грудь. Я утонула в бутонах и зелени. От резкого, густого аромата у меня запершило в носу.

Я громко чихнула, а потом ещё раз.

— У тебя что, аллергия?! — Его реакция была мгновенной. Он резко сгрёб все три букета с меня, будто это были горячие угли, и швырнул их на заднее сиденье. — Я не знал! Тебе воды? Может, в аптеку?

Он уже завёл двигатель, его лицо было искренне испуганным.

— Нет-нет, нет аллергии! — затараторила я, испугавшись его паники больше, чем цветов. — Зачем… зачем цветы? На могилку? Или зубы заговариваешь? — выдавила я первое, что пришло в голову.

Он замер, уставившись на меня.

— Чего? На какую могилку? Кому я зубы заговариваю?! — он выглядел абсолютно ошарашенным. — Я хотел сделать тебе приятно! Просто не знал, какие ты любишь, и даже не подумал, что может быть аллергия… — он провёл рукой по коротко стриженным вискам. — Кто же знал, что училки такие несуразные…

Его последние слова прозвучали скорее с досадой, чем со злостью. И тут я вспомнила про свою легенду.

— А как ты себе представляешь? — сказала я, пытаясь вернуть себе хоть каплю достоинства. — Я иду на свидание с тремя букетами? Мой… ухажёр меня не поймёт.

В голове крутилась единственная мысль: если он бандюга, зачем дарить цветы жертве? Чтобы усыпить бдительность? Странный метод.

— Ой, да ну тебя, — махнул он рукой, отводя взгляд на дорогу. — Ладно, слушай, мне надо заехать тут быстро. А потом отвезу, куда скажешь.

Он тронулся с места, а я сидела, вся в иголках от роз и в противоречий. Этот человек, похожий на бандита, только что подавил меня цветами, а потом испугался за моё здоровье. Что, чёрт возьми, вообще происходит?

Наша школа находилась на окраине, в районе самого обычного, провинциального, частного сектора — бревенчатые дома семидесятых, кое-где обшитые сайдингом, в основном одноэтажные, с покатыми крышами. Редкие мансарды. Дорога до «пункта назначения» заняла минуты три.

Мы ехали молча. Я — в напряжённом ожидании развязки, он — странно сопел, будто надутый ёжик, которого что-то бесило.

Мы остановились у стандартного одноэтажного дома за железным забором. И моё сердце просто провалилось куда-то в сапоги. Возле забора стояла та самая машина, та «развалюха», на которой он чуть не сбил меня вчера.

Вот оно, истинное логово или склад конфиската.

Я вцепилась в ремень безопасности двумя руками. Что бы ни случилось, без боя не сдамся.

— Я быстро. Машину оставлю включённой, чтобы не замёрзла, — бросил он и выскочил наружу.

Эти пять минут ожидания показались вечностью. Мысли о побеге метались, как птицы в клетке. Бежать? Куда? По этому лабиринту заснеженных улиц? Так он меня нагонит за минуту. Стучаться в чужие дома? «Здравствуйте, я истеричка в оранжевом пуховике, спасите меня от человека, который… подарил мне три букета». Звучало как отрывок из дурного анекдота.

Николай вышел из ворот с каким-то свёртком в крафтовой бумаге, сунул его в пакет и направился к машине. Взгляд у него был хмурый, почти злой. Когда он сел за руль и швырнул пакет на заднее сиденье, тот с глухим стуком приземлился прямо на бедные лилии.

— А что в пакете? — вырвалось у меня. А вдруг там отрубленные пальцы за неуплату?

— Сало, — коротко бросил он, разворачивая машину. — засалю и тебе потом, кстати, дам.

— Посолишь… сало? — я не поняла. Это был какой-то код? Угроза?

— Да. Когда нервничаю, почему-то сало солю. Много сала. Потом его замораживаю, если не съедаем. — Он говорил, не отрывая глаз от дороги, абсолютно буднично. — Я вообще несколько вещей хорошо готовлю. Шашлык шикарно жарю, селёдку под шубой делаю и сало вкусно засаливаю. Поэтому там от друга свежее сало.

Я сидела, ошеломлённо уставившись на него, переваривая эту информацию. Какой-то странный бандит. Я украдкой посмотрела на пакет, который продолжал давить на цветы. И, странное дело, в этот момент я поверила, что там действительно просто сало.

Николай посмотрел на меня, потом на дорогу, снова на меня и улыбнулся простой ухмылкой..

— Вкусно у меня получается. Тебе обязательно потом дам, когда будет готово.

И в этот самый момент мой желудок издал громкое, предательское урчание. Настолько громкое, что его было слышно даже поверх шума двигателя.

— О, голодная, — констатировал он без тени насмешки. — Давай тебя накормим? В ролльню заедем?

— Так там же надо заранее заказывать! — автоматически возразила я, помня правила нашего городка.

— Не, мне сразу дадут. Не переживай.

— Нет, нет, спасибо! — замахала я руками. — Ты меня высадишь у магазинчика, я быстренько куплю чего-нибудь и домой. Там поем.

Он посмотрел на меня оценивающе, пока мы стояли перед закрывающимся железнодорожным переездом.

— Ты же на свидание вроде собиралась, — напомнил он мягко.

Я затаила дыхание. Провал. Полный и окончательный.

— От… отменилось, — выдавила я. — Свидание. Мне домой надо. Соседка позвонила, говорит, дочка печалится, зовёт. Вот я и отменила.

— Надо же, как печально, что отменилось, — пропел он, и в его голосе явственно звенела ехидная, довольная нота. — А твоя дочка маленькая, да? Два с половиной годика? Милашка-куколка, наверное?

Я просто кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Этот «Антихрист» только что рассказал мне про засолку сала от нервов, предложил накормить, а теперь с неподдельным, как мне показалось, интересом спрашивал про мою дочь. Мир переворачивался с ног на голову, и я уже совершенно не понимала, чего от него ждать.

Николай, к моему удивлению, не стал спорить. Он молча довез меня до ближайшего супермаркета, чем расстроил меня дико. Именно в этом маркете цены были на треть выше, чем в моей привычной «Берёзке». Он остановил машину у входа.

Он явно хотел продолжить разговор, но я уже открывала дверь, захлёбываясь благодарностями.

— Спасибо, Николай Александрович, что подвёз! Всё, всего доброго!

Я выпрыгнула из высокого салона, едва не споткнувшись, и, не оборачиваясь, засеменила к стеклянным дверям. Я чувствовала его недоуменный взгляд на спине. Я остановилась перед входом, делая вид, что копаюсь в сумке, а сама краем глаза видела, как его чёрный внедорожник плавно тронулся и скрылся за углом.

Только тогда я выдохнула. Осмотрелась и быстро, почти бегом, пошла прочь от этого сияющего царства изобилия. Мне нужно было в «Берёзку». Там хлеб дешевле, там скидки на молочку по вечерам, и там моя зарплата учителя хоть как-то тянула на скромную корзину.

Путь занял минут десять. Я зашла в знакомый полумрак небогатого магазинчика, взяла корзинку и, сверяясь со списком в телефоне, начала методично выбирать самое необходимое: гречка, паста, куриные окорошка, молоко, яблоки. Всё по акции. Я так увлеклась подсчётом в уме, что не заметила, как за моей спиной выросла знакомая тень.

— Так вот куда тебе надо было, — раздался прямо над ухом низкий, спокойный голос.

Я вздрогнула так, что чуть не выронила пачку масла. Николай стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на меня с таким выражением, в котором читалось и недоумение, и какая-то… досада.

Я не знала, что мне делать. Надо ли что — то объяснять или может испугаться? Он не стал ничего говорить. Просто шагнул вперёд, взял мою корзинку из ослабевших рук, поставил её на полку с макаронами, а потом взял меня за запястье. Не грубо, но так, чтобы не вырвалась.

— Пойдём.

— Николай, нет! Что вы делаете? Оставьте! — зашипела я, пытаясь высвободиться, но он просто вёл меня прочь от полок, к выходу.

— Я сам знаю, что делаю. А ты молчи.

Он привёл меня обратно к своему внедорожнику, посадил на пассажирское сиденье (опять как куклу!), защёлкнул ремень и захлопнул дверь.

— Сиди. Не двигайся.

Я сидела в полном ступоре, не понимая, что он затеял. Я будто была парализована как кролик. Прошло пятнадцать минут. Он вернулся, неся в каждой руке по два огромных, туго набитых пакета. Он погрузил их в багажник, сел за руль, и мы поехали.

Я не произнесла ни слова. Просто смотрела в окно, чувствуя жгучий стыд и странную, сдавливающую грудь тяжесть. Я не была нищей! Я сама справлялась! Но эта наглая, грубая помощь… она почему-то не злила. Она парализовала.

Он довёз меня до моего обшарпанного дома. Заглушил двигатель.

— Я помогу донести.

— Нет! — наконец прорвалось у меня. — Я сама! Вы уже сделали слишком много!

— Я сказал — помогу, — и опять его тон и тембр парализовал меня и заставил подчиниться.

Он выгрузил пакеты, взял три самых тяжелых, оставив мне один самый лёгкий, и молча пошёл к моему подъезду. Я, покорная и оглушённая, побрела следом. Он донёс всё до моей двери, аккуратно поставил пакеты на пол.

Потом выпрямился, повернулся ко мне. Мы стояли в холодном, пахнущем сыростью подъезде, и тишина между нами была густой и тяжёлой.

Он посмотрел на меня. Взгляд уже был не колючим, не насмешливым, а пронизывал всей серьезностью ситуации.

— Маш, слушай. Я, наверное, криво всё это делаю. Пугаю тебя, давлю. — Он провёл рукой по лицу. — Просто… ты мне нравишься. Вот такая, вся колючая и в этом дурацком пуховике. Я не знаю, как это объяснить по-другому. И видеть, как ты юлишь, потому что у тебя не хватает на нормальную еду… Я не могу это просто так видеть. Поняла?

Я стояла, прижавшись спиной к холодной деревянной двери, и не могла вымолвить ни слова. Его признание било в уши, как тяжёлый, неожиданный удар. Ведь я ждала разборок, требования закрыть долг Вадика. Требования отрабатывать его долг. Но почему-то его признание казалось самым искренним, что я слышала за последние годы. Воздух в подъезде уже не казался таким холодным.

Он сделал шаг вперёд, сокращая и без того маленькую дистанцию между нами. Его рука медленно поднялась, чтобы коснуться меня. Кончики его пальцев двинулись к моей щеке, и в этот миг во мне смешались паника, стыд и какое-то дикое, запретное любопытство. Я замерла, не в силах пошевелиться.

И тут с треском распахнулась дверь напротив — та самая, за которой жила моя соседка Ольга Фёдоровна. И на площадку, как маленькая, заряженная ракета, вылетела моя милая Оксаночка. Уже одетая в свою розовую курточку, с бантами, которые Ольга Фёдоровна, видимо, старательно завязала.

Но она пронеслась мимо меня. Её восторженный взгляд был прикован к одной-единственной, самой большой и незнакомой фигуре в этом тесном пространстве.

Она с разбегу врезалась в Николая, обхватила его мощные, в трениках, ноги и, задрав голову, залилась звонким, радостным и абсолютно уверенным криком, который эхом разнёсся по всему подъезду:

— ПАПА! ПАПА, ПАПА! ТЫ ПИЕХАЛ!

Время остановилось.

Рука Николая замерла в сантиметре от моего лица. Его глаза, секунду назад такие серьёзные и сосредоточенные на мне, округлились от неподдельного, абсолютного шока. Он посмотрел на маленькую девочку, вцепившуюся в его ногу, потом резко перевёл взгляд на меня. В его взгляде мелькнула паника, полнейшая растерянность и немой вопрос, от которого у меня ёкнуло сердце.

Из открытой двери показалась Ольга Фёдоровна. Она не выглядела удивлённой. Она смотрела на эту сцену с тёплой, понимающей и чуть грустной улыбкой.

А я просто стояла спиной к своей двери, с пакетом в оцепеневшей руке, глядя, как моя собственная дочь, моя маленькая Оксаночка, дёргает за штанину человека, который только что признался мне в симпатии, и называет его самым главным, самым страшным и самым желанным словом из своего крошечного словаря.

Папа.

Глава 8

После того как лёгкий шок прошёл, Николай отвёл взгляд от повисшей на его ноге малышки и посмотрел на меня. В его глазах всё ещё читалась лёгкая паника, смешанная с чем-то… нежным? Нет, показалось.

— Маш, — голос низкий, спокойный. — Открой дверь. Я занесу пакеты.

Я наконец отмерла. Попыталась взять ситуацию в свои руки. Ну или хотя бы сделать вид.

— Нет, я всё сама, Николай Александрович. Можете идти. — Я протянула руку к Оксане: — Доча, пойдём. Отпусти дядю.

Но Оксаночка и не думала отпускать. Она вцепилась в его штанину с такой силой, будто от этого зависела её жизнь. И тут в разговор вмешалась третья сила.

— Машенька, ну не отказывай ты Николаю, — пропела Ольга Фёдоровна, выходя из двери и окидывая нас обоих таким взглядом, словно уже видела на свадьбе. — Он на самом деле приятный и очень хороший человек. Добросовестный человек нашего города.

Повисла пауза.

Мы все замерли. Соседка — с улыбкой, Оксана — с восторгом, Николай — с лицом человека, который только что получил неожиданную характеристику, а я — с открытым ртом.

Добросовестный человек нашего города? Это он-то? Который в школе дрался, на тачках разъезжает как бандит, а теперь, видите ли, «добросовестный»?

Но я не успела ничего сказать. Николай вздохнул как-то устало, качнул головой, а потом просто подхватил Оксану на руки. Она взвизгнула от восторга. Он посадил её на сгиб локтя, и она, как маленькая, легкая пушинка, устроилась там, как на троне.

Я даже рта не успела открыть. А он уже ловко, одной рукой, перехватил все пакеты,включая тот, который был у меня в руке, и, не спрашивая, забрал у меня из пальцев ключи.

Аккуратно обогнул меня, заглянул в глаза мельком, но от этого взгляда у меня всё внутри перевернулось, и открыл дверь.

Дверь, которую я обычно мучительно открывала минут десять, проклиная старый замок.

Она открылась за секунду.

Я стояла в коридоре, раскрыв рот. В одной руке у него сидела моя дочь. В другой — висели тяжёлые пакеты. Он ещё и ключи держал. И при этом умудрился открыть дверь без единого усилия.

Мой мучитель мотнул головой, показывая: «Проходи».

Я не двинулась с места. Я вообще забыла, как двигаться. Хорошо хоть дышала.

Он хмыкнул и зашёл сам в мою прихожую с Оксаной на руках, которая уже что-то радостно лепетала ему про свои игрушки.

Я медленно повернула голову к соседке.

Ольга Фёдоровна улыбнулась, подмигнула и сказала:

— Приятного вечера! Оксаночка вела себя превосходно, я накормила её кашей. Всего хорошего, Машенька!

И удалилась.

Я осталась одна. В смысле не одна, у меня в квартире был он и мой ребёнок, и пакеты с едой, которую я не просила. Я поплелась за ним.

В голове всё перемешалось окончательно. Рэкетир? Бандит? Коллектор? Или, как сказала Ольга Фёдоровна, «добросовестный человек нашего города»? И что теперь делать?

Я зашла в прихожую и увидела картину маслом: огромный, накачанный, в татуировках мужик стоял в моём крошечном коридоре, придерживая пакеты, и слушал, как Оксана серьёзно рассказывает ему, что «коте Тимосе надо сметанки, он холосенький».

Николай кивал с абсолютно серьёзным лицом.

А после он окинул взглядом мою крошечную прихожую, прикидывая, куда бы приземлить пакеты, и, видимо, поняв, что вариантов нет, просто поставил их на пол. Я хотела протиснуться к нему, чтобы помочь, проконтролировать, сделать хоть что-то, но коридор у нас, мягко говоря, не рассчитан на габариты профессиональных культуристов.

А он уже снял с Оксаны ботинки. Посадил её на старенький пуфик, ловко, без суеты, будто делал это тысячу раз. И я вдруг остро осознала: он и делал. Женя, его племянник, был с ним с такого же крошечного возраста. Конечно, у него это отточено до автоматизма.

Я стояла, как вкопанная, и смотрела на эту картину. Внутри что-то сжалось в тугой, болезненный узел.

Сколько раз я корила себя за то, что не смогла дать Оксане полноценную семью? Сколько ночей я лежала без сна, перебирая в голове варианты «а что, если»? Даже после развода я не запрещала бывшему видеться с дочкой. Но он сам не стремился. Мы были в разных городах, и его звонки случались либо по пьяни, либо когда ему что-то было нужно от меня. Про Оксану он спрашивал в последнюю очередь или не спрашивал вообще.

А тут пришёл чужой мужик и за три минуты сделал то, что её родной отец не сделал за два года.

Оксана тем временем трещала без умолку на своём тарабарско-детском. Николай кивал, вставлял «угу», «ничего себе», «а он что?». Я понимала примерно каждое третье слово дочери. Он, судя по серьёзному лицу, не больше.

И в этот самый момент, когда я уже собиралась выдавить из себя слова благодарности и хоть как-то объясниться за всю эту безумную ситуацию, зазвонил мой телефон.

Я глянула на экран. Незнакомый номер.

Потом — на Николая. Он смотрел на меня с каким-то странным, затаённым выражением.

— Что-то не так? — спросил он. — Отвечать будешь?

— Нет. Я с незнакомых номеров не беру.

Я соврала. Обычно я брала. Это могли быть родители учеников, коллеги, кто угодно. Но сейчас — не при нём. Потому что внутри меня теплилась крошечная, хрупкая надежда. А что, если он не тот, кого я напридумывала себе? Что, если он — просто дядя Жени? Просто бывший одноклассник? Просто… тот, кому я понравилась?

Николаю моего объяснения оказалось недостаточно. Он нахмурился, шагнул ко мне, просто взял телефон из моих рук и ответил на звонок.

Я не успела возмутиться.Да и при Оксане я бы всё равно не стала.

— Слушаю, — его голос стал ниже, спокойнее, в нём появились стальные нотки. Пауза. — Да, она рядом. А кто её спрашивает?.. Мууууж? — он вскинул бровь, глядя на меня. — Вы что-то путаете. Она не замужем. Конкретно к ней какое дело?

Ещё пауза.

— Странно… Трубку бросил.

Он убрал от уха телефон, как ни в чём не бывало, и повернулся ко мне. Его лицо снова было спокойным, но в глазах мелькнуло что-то тёмное.

— Ну что, мама Маша. Там в пакетах я тебе взял салатиков. Не знаю, какие они в этом магазине, надеюсь, съедобные. По виду и запаху нормальные. — Он кивнул на Оксану. — Дочка, я так понимаю, сытая. А тебе надо поесть. А, да, там ещё копчёная курочка, если готовить сил нет. Поешь, Маш.

Он сделал паузу. Посмотрел на меня так, что у меня перехватило дыхание.

— Почему-то мне кажется, что мы с тобой друг друга недопоняли…

О Господи. Я закусила губу, отводя взгляд. Слова вываливались из меня комками:

— Я… мне кажется… я нафантазировала себе того, чего нет на самом деле…

Ведь нафантазировала же? Да? Про долги, про коллекторов, про то, что он бандит…

— Николай Александрович…

— Просто Коля. — отрезал он. Я сглотнула.

— Коя! Коя, коя! — Оксана, услышав знакомое сочетание звуков, мгновенно подбежала к нему и снова вцепилась в его ногу. Он обернулся к ней, и его лицо вдруг стало совершенно другим — мягким, тёплым, почти детским. Он улыбнулся, подхватил её на руки, и она повисла на нём, как маленькая обезьянка.

У меня внутри всё просто... расплавилось. Да что со мной не так?! Почему вид этого огромного, татуированного мужика с моей дочкой на руках вызывает у меня не страх, а какое-то дикое, неконтролируемое умиление? Я психопатка? Я сошла с ума?

— Мне надо ехать, — сказал он, осторожно передавая мне Оксану. — Жека дома один. Он у меня самостоятельный, но я его не оставляю надолго. — Он одной рукой понажимал на экране мое телефона, и у него в куртке что-то завибрировало в ответ. — Запиши мой этот номер. Это личный, его знают только несколько человек. А тот, который у тебя записан в карточке по Жеке, — рабочий.

Он уже стоял в прихожей, натягивая свои странные кроссовки. Я только сейчас заметила, что они совсем не по погоде. И вообще он одет легко для такого мороза. А я стою, как дура, с ребёнком на руках, и пялюсь на его спину.

— Ну что, девчонки, — он распрямился, повернулся к нам. — Приятного вечера.

Он уже взялся за ручку двери, потом остановился, обвёл пальцем мою прихожую ,обшарпанные стены, старый линолеум, скрипучую вешалку, и выдал:

— И это… готовься. Я тебе в этом месяце ремонт сделаю.

Потом он подмигнул. Сначала мне. Потом Оксане, помахал ей рукой: