Уля умерла

© Мария Рыбакова-Кремлёва, 2021

ISBN 978-5-0055-3639-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Пролог

– Идите, мои хорошие, идите, обниму, – говорю и раскидываю руки в стороны навстречу Матюше и Андрюше.

Переглянувшись в нерешительности, мальчики подходят к кровати маленькими шагами, робко улыбаются. В руке у каждого – по сорванному одуванчику. Цветы уже опустили желтые головки, стебли смяты от крепкой хватки маленьких пальцев. В конце концов, они совсем рядом, но между нами будто стена из сгустившегося плотного воздуха. Делаю усилие и наклоняюсь к ним, не обращая внимания на резко погасший свет в глазах. Сгребаю худые плечи в кучу. Опускаю веки, вдыхаю запах карамельного шампуня, травы, утренних бутербродов. Стук в висках успокаивается, внутри разливается приятное спокойствие. Да, они еще не привыкли, но уже намного лучше. Уже не дергаются от легкого прикосновения, а спокойно стоят, сопят под моим подбородком. Ждут.

– Это тебе, мама, – Матюша первый выбирается из объятий и сует мне цветок.

Андрюша следует за ним, и я, стараясь не показывать сожаления от быстро завершившейся близости, улыбаюсь и принимаю дары.

– Спасибо, спасибо, мои хорошие, – нюхаю жухлые одуванчики.

Складываю их вместе – получается два, как покойнику. Недалеко от правды. В день похорон мне принесли много цветов, но одуванчиков не было. Потому что когда все поехали в крематорий, Матюшу с Андрюшей оставили дома.

– Теперь мне нужна ваза, – подмигиваю им.

Улыбаются в первый раз. Не сговариваясь, поворачиваются друг к другу – камень, ножницы, бумага. Андрюша побеждает и вприпрыжку бежит в коридор. Повисает тишина. Матюша смотрит в окно – там покачиваются зеленые ветки старого тополя. Потихоньку вздыхаю, глядя на него. Такой серьезный, задумчивый, закрытый. Далекий. Вспоминаю его прощальные слова у моего гроба и несколько раз моргаю, прогоняя размытые пятна в глазах. Мокрые ресницы мгновенно тяжелеют.

– Хорошо там, на улице? – спрашиваю и тоже смотрю в окно.

Кивает. Потом поворачивается ко мне – глаза круглые, испуганные.

– А тебе никогда не разрешат больше гулять? – говорит и тут же отводит глаза.

Качаю головой.

– Думаю, разрешат, – отвечаю. – Попозже.

– Тогда ладно, – шепчет почти неслышно мой мальчик.

Дверь открывается и появляется Андрюша с пластиковым стаканчиком в руке. Вода плещется на середине ребристого бока. Он улыбается, подходит ко мне и ставит нашу «вазу» на тумбочку у кровати. Тишина распадается на шорохи, теплеет, обволакивает. Матюша радостно смотрит на вернувшегося брата. Вместе они наконец забираются на соседнюю койку. Скидывают кроссовки на пол, подтягивают ноги. Я аккуратно опускаю помятые стебли в воду. Как долго мне придется возвращать их к себе? Для меня мы расстались несколько дней назад, для них – прошел целый год.

– Как поживает Патрик? – пытаюсь разговорить их.

– Хорошо, – отвечает Матюша и замолкает.

Не всё так просто.

– Вы отмечали его день рождения? – вспоминаю я.

Мопса Патрика завели как раз около года назад, чтобы отвлечь мальчиков от того, что случилось с мамой, то есть со мной.

– Мы сделали ему торт из вкусняшек, – оживившись, начинает рассказывать Андрюша. – А потом гуляли с ним целых два часа! Он даже устал. Лег и лежал на траве, высунув язык. И папа тоже.

Матюша смотрит на брата, улыбается, вспоминая. Оба свесили ноги с кровати и болтают ими в воздухе. Я тоже улыбаюсь, хотя голова начинает плавно наливаться тяжестью.

– Папа тоже лежал на траве, высунув язык? – спрашиваю.

Мальчики прыскают, втягивая шеи. Щурят глаза, как на солнце, и между нами будто проходит теплая волна. Как раньше.

– Не-е-ет, – стонет Андрюша, снова закидывая ступни на койку.

Слышу его приглушенно, медленно вдыхаю, закрываю глаза. Когда открываю – встречаю два снова испуганных взгляда. Солнце спряталось за тучи. Киваю.

– Да, маме пора отдыхать, – шепчу я.

Знаю, что они обуваются, молча встревоженно переглядываются, встают с кушетки, переступают ногами. Снова открываю глаза, по краям моего поля зрения роятся мошки, не долетая до центра картинки. В центре – Матюша с Андрюшей, стоят уже рядом с кроватью. Чувствую тепло на правой руке. Сжимаю чью-то маленькую ладонь.

– Пока, мама, – тихо говорят мальчики хором.

Снова киваю, откидываю чугунную голову на подушку и в очередной раз погружаюсь в воспоминания – в одиннадцать месяцев и двадцать два дня назад.

Глава 1

В день своей смерти я проснулась рано…

В квартире стоит густая тишина, в которой зависают шорохи и слышен любой звук, даже от соседей, живущих двумя этажами выше. Все домашние еще спят. Слышу тиканье часов и дыхание в комнате. Гудение редко проезжающих машин за окном. Там, за двойным стеклопакетом – разлепляет глаза сонный серый Екатеринбург. Новый день. Очередной новый день, от которого сразу трещит голова и наваливается усталость. Хватаю сон за призрачные нити, ускользающие из рук. Сон, забери меня отсюда.

Каждое утро до последнего не открываю глаза. Да и зачем? И так можно представить всё, что увижу: полумрак; скучные бежевые обои, отстающие у потолка; темные шторы с пятнами краски – там, куда могут дотянуться шестилетки; игрушки повсюду – обкусанные карандаши, машинки, детальки лего, что постоянно впиваются в пятки. Двойняшки Матвей с Андреем – наши главные дизайнеры интерьера в доме – еще спят в соседней комнате. Муж Дима сопит сбоку. Если его голова повернута в мою сторону, то я чую несвежий утренний запах изо рта на каждом выдохе. Сегодня нет, видимо спит на другом боку. И он, конечно, опять бросил скомканные шорты и футболку на пол. Хотя в шаге от нашего дивана – шкаф-купе из Икеи. Кстати, разрисованный синей ручкой. Внутри шкафа – затхлый запах непросушенных полотенец, а чтобы найти свежую футболку, приходится перерывать все полки. Нет, нет. Лучше глубже зарыться в одеяло.

Надо вставать, надо готовить завтрак, надо собирать детей в садик, надо выходить на улицу и при этом выглядеть так, чтобы тебя не было жалко. Черт, это сложно, когда глаза вечно заплаканные и припухшие, одежда мятая, а губы забыли, как улыбаться – только усмехаются. Надо искать работу, надо платить ипотеку, надо покупать детям зимнюю одежду – (их двое, умножай эти конские цены на два), – надо привести себя в порядок, надо сварить что-то, кроме макарон и сосисок, которые уже достали всю семью…

Представляю гигантскую гору говорящих голов. Они отрезаны от тел, лежат смердящей подгнившей кучей, и каждая на свой манер монотонно мямлит с разной громкостью: надо, надо, надо… Каждый день просыпаюсь на этой горе и мгновенно чувствую, что еще немного – и меня вывернет наизнанку. Комок недопереваренного ужина подкатывает к горлу и кажется, что я – съёжилась внутри этого комка. Запах шевелит волосы в носу. Я ем этот запах. Меня тошнит. Спотыкаясь, морща нос, оскальзываясь на надо-головах, цепляясь босыми ногами за их спутанные волосы, наступая на говорящие рты с гнилыми зубами, я каждое утро пытаюсь как можно скорее спуститься с этой горы и убежать, удерживая рвоту, ощущая во рту её вкус, – не оборачиваясь, не думая. Дальше, дальше, в безопасное место.

В реальности я сжимаю покрепче зубы и просто механически делаю то, что от меня требуется: встаю, бужу детей, одеваю и собираю их. Пытаюсь не сорваться и не наорать за капризы. Ору. Выхожу на улицу, прячась в шарф, иду по гудящему с утра проспекту Космонавтов, тащу Матвея с Андреем в садик, покрикивая на ходу, чтобы они поднимали ноги. Сворачиваю в вечно грязный осенью двор. Собачьи какашки вперемешку с пивными банками и использованными презервативами. Открываю ржавую садичную калитку, которая когда-то была розовой. Здороваюсь с воспитателем, скидываю детей, будто всю жизнь мечтала от них избавиться, бегу домой, готовлю яичницу. Дима – невысокий, с мятым лицом, лохматый с утра – в это время еще толком не проснулся и проходит лениво в ванную, почесывая яйца. Молчу и жду, когда снова смогу остаться одна. Одиночество – это мое безопасное место. Можно снова лечь спать и ни о чем не думать.

Спать – самый простой способ побега из реальности. Засыпаю и не хочу просыпаться. Каждый раз переставляю будильник на давно устаревшем айфоне, снова и снова придумываю оправдание для еще одного часа сна. Дима смеётся, говорит, я – соня. Мне не смешно. Я – беглец из собственной жизни.

Иногда, прежде чем наконец уснуть, приходится долго вертеться с боку на бок. От нескончаемого сна ноет спина. Тогда я сажусь и бесцельно листаю соцсети, раз за разом проверяю почту, чтобы удалить спам или посмотреть новые вакансии на headhunter. На автомате читаю посты малознакомых людей, останавливаясь на середине текста с мыслью – зачем мне это вообще? Закрываю всё и откладываю телефон, но через несколько минут рука от безделья сама тянется к моей «пятерке». Это второй вариант побега.

Я не всегда была такой размазней. Еще пару месяцев назад я, как обычно, бесила Диму своим слишком простым, по его мнению, отношению к жизни.

– Да ты даже не оптимистка, ты чокнутая! – высказался он как-то во время ругани: дикий взгляд, слюни в разгаре криков. – Разуй глаза! Нельзя, понимаешь, нельзя вечно во всём и во всех видеть хорошее. Вокруг полно мудаков, а в жизни на каждом шагу куча дерьма. Сними грёбаные розовые очки!

– Я просто приветствую перемены, – парировала я упрямо, говоря это уже в спину разъяренному мужу, собравшемуся выйти покурить. – Нельзя вечно ныть, что всё плохо, это само по себе убивает! – пыталась я докричаться до него.

Не обернувшись, он только махнул рукой. В тот раз я хорошенько его достала. Но не сдавалась:

– Во всём можно найти что-то хорошее! – Даже в мудаках и дерьмовых поворотах, – хлопнула входная дверь, и остаток заготовленной речи я пробормотала себе под нос: – И я не оптимистка, а реалистка, просто с позитивным уклоном…

Я ведь правда в это верила. Видимо, поплатилась. В последний месяц я провалилась в ту самую реальность без розовых очков, потеряв свою способность всегда и во всём видеть хорошее. Будто наступила на ловушку, вырытую в земле и прикрытую ветками – с разбега ухнула в пустоту, потеряв опору. Такие провалы случались и раньше – от усталости, от трудностей, наступающих друг другу на пятки, от внезапного осознания, что я живу ради чего угодно, но не ради себя… Меня накрывало на день-два, но потом я выбиралась. Соскребала свой позитив со дна ловушки – перемешанный с грязью, веточками и птичьим пометом, – лепила из него что-то, убеждала себя, что это что-то и есть я, и выкарабкивалась. Но не в этот раз. В этот – яма оказалась слишком глубокой.

Глубокая-глубокая сырая яма, пахнущая землей, а на дне – гора голов, твердящих «надо» своими гнилыми дырявыми ртами. Надо выбираться. Месяц в яме – это слишком долго. Но я не находила сил. Переломила оптимистичный хребет при падении. Позитив размазался так сильно, что чем больше я его собирала – тем грязнее и неправдоподобнее он выглядел. С каждым днем я всё сильнее не узнавала себя и уже ненавидела эту ноющую копию Ули. Ненавидела и не могла с ней справиться – она слишком задержалась на моем месте, уже пустила корни. Она начала побеждать.

Чуть больше месяца назад я потеряла работу. В этом было всё дело.

…В день своей смерти, еще не открыв глаза, я думаю о том, что у Матюши с Андрюшей скоро день рождения. Волной накрывает уныние – тупое, как зубная боль после анестезии. Это я виновата. Виновата в том, что у детей не будет такого дня рождения, какой они хотят. Мы не сможем пойти в развлекательный парк, позвать друзей, оплатить им билеты и купить на всех пиццу. Как глупо. Совершенно банальный для городских детей праздник мы не сможем устроить из-за меня. Я никудышная мать. Я неудачница…

В нормальном состоянии я не позволяла себе расстраиваться из-за денег. Это же не проблемы – это расходы. Дима вечно ворчит на поднимающиеся платежи, психует по поводу высоких ставок в банке. Еще недавно я отмахивалась – ерунда. Раз приходится больше платить – нужно просто больше зарабатывать. Но сейчас я не зарабатываю ни копейки, и это размазывает мои убеждения и самооценку, как сопли по стенке.

Еще недавно я работала редактором рубрики «Лайфстайл» в местном глянцевом журнале. Ха, лайфстайл в региональном глянце! Это надо видеть. Гламурные нищеброды в шубах по бартеру, статьи в стиле «дорого-богато» о бутиках у метро, модные фотоотчеты о никчемных событиях с подписями о никому не известных людях. Цирк, спектакль для самих себя. Я смеялась, но продолжала за чашкой чая с лимоном писать интервью с городскими героями, клепать рекламные статьи, расхваливать типа премиальные заведения, магазины и студии красоты. Это работа, а у меня семья и дети. Главное – платили.

Иногда еще бралась вести соцсети модных кафешек и баров. Такие халтуры приносили еще 15—20 тысяч в месяц. Вместе с редакторской зарплатой выходило почти 60. Для Екатеринбурга уже прямо шикарно. Поэтому я и уговорила Диму взять ипотеку и наконец расширить жилье. Он уже 3 года работал менеджером в «Иль Патио» и уныло мечтал стать управляющим, а уж после этого расширяться. Я убедила его, что с моими подработками мы справимся с ипотекой прямо сейчас. Сколько можно вчетвером ютиться в однушке?

Продали старую малосемейку, взяли два миллиона в кредит, пустили в ход запылившийся маткапитал и переехали в 2014 году в новостройку на Уралмаше. Ура! Отдельные комнаты – какое счастье! Своими силами сделали бюджетный ремонт: поклеили эти самые бежевые обои, которые уже отваливаются, и купили в Икее мебель в рассрочку – ту, что уже вся разрисована. Гардероб «Пакс», пару стеллажей «Билли» и кровати для Матюши с Андрюшей с вовсе непроизносимым названием – о чем еще можно мечтать. Себе с Димой взяли дорогущий – почти моя месячная зарплата – диван-кровать. Я сначала долго на него любовалась в каталоге, который валялся на полу в туалете, и в магазине не смогла удержаться. Потом сдувала пылинки с этого чуда шведского дизайна, выглядящего гостем в нашей скромной обстановке. Ну ничего, обживёмся потихоньку – думала я.

Но потом бахнул кризис. Обжились. «Обвал рубля, Украина, санкции», – лилось из каждой щели. Мне в принципе было плевать, в обычной жизни я не сразу заметила перемены. До регионов даже проблемы докатываются медленно, как модные тенденции.

По-настоящему я насторожилась, только когда региональные бутики стали один за другим закрываться. То и дело на знакомых окнах в пол появлялась вывеска «Аренда», а рекламные полосы в нашем журнале стали слетать одна за одной. И спустя полтора года после нашего салюта шампанским над ипотечным договором редакцию моего журнала закрыли. Тогда у меня громыхнуло по-настоящему. В тот вечер я пришла домой с ощущением, что проглотила большого слизня, который застрял где-то чуть ниже горла. Молча упала на свой икеевский диван и пролежала так, не двигаясь, до утра. В голове звучал голос издателя: «Долги, зарплата будет позже, последние средства ушли на печать последнего выпуска журнала». Я даже не помню, как сказала об этом Диме. Ладно хоть всю рассрочку успели закрыть.

Искала работу – и ничего, кроме отказов. Людей сокращали, а не нанимали. В голове красной датой висел срок ипотечного платежа – через две недели. Модные кафешки не платили месяцами. Я бесилась, огрызалась и наконец стала отказываться от одного проекта за другим. Решила, что надо отдать все силы на поиск одной и постоянной работы – без задержек, с суммой, которая покроет все расходы. Диминой зарплаты хватало только на еду, садик и квартплату. С каждым днем я всё сильнее чувствовала себя врагом своей семьи за то, что настояла на кредите, который повис над нами, как топор, в такое неподходящее время… Жили бы на старой квартире, пробились бы как-то. А теперь… Когда подошел платеж, мы соскребли все старые заначки и оплатили ипотеку. На следующий платеж денег не было.

Несколько недель – и ни одной хорошей новости. Ни капли удачи. Мои надежды возрождались и умирали каждый день. Тишина после собеседований. Оптимизм таял, розовые очки пошли трещинами. Тогда-то я и провалилась в свою яму. Я больше не хотела надеяться, не хотела верить, не хотела радоваться. Хотела только не думать.

…В день своей смерти, сразу после мысли о дне рождения детей, я приступаю к этому новому любимому упражнению: не думать, не думать. Лежу с закрытыми глазами и жду, когда зазвенит Димин будильник. Договорились, что детей в садик сегодня отведет он. Надо попытаться снова заснуть.

В тишине громко тикают часы. Чтобы не слышать их, хочу повернуться на бок и накрыть голову подушкой. И не могу. Странная тяжесть во всём теле, будто меня накачали снотворным. Не могу определить, в какой позе лежу. Пробую открыть глаза – не выходит. Меня что, парализовало? Ощущения похожи на потерю управления машиной. Подушка безопасности стремительно бьет в лицо, и ты больше не понимаешь, в какой плоскости находишься. Холодная пустота внутри. Хочу замычать, но по-прежнему – только тиканье часов и проезжающие вдалеке машины. И тут тишину раздирает взрыв будильника.

Дима встает и выходит из комнаты. Вот он будит детей, дает им команды на умывание и одевание. Я – одно большое ухо. Мысли мечутся в голове так, что ни одну невозможно ухватить. Матвей с Андреем, как обычно, препираются, тянут время, хнычут, что не хотят никуда идти. Копошатся в прихожей, выпрашивают в очередной раз взять своих супергероев в садик. Лениво возмущаются, что нельзя. Наполняют пыхтением весь дом, когда наклоняются натянуть резинки штанов на ботинки, пихаются, шуршат дутыми рукавами. Выходят из квартиры. Ключ поворачивается в замке. Резкая тишина.

Что со мной?!

Через нестерпимо долгие полчаса возвращается Дима. Подойди же ко мне! Бренчит на кухне посудой – готовит себе завтрак. Изо всех сил стараюсь издать какой-то звук, пошевелить хоть пальцем, но ничего не получается. Неужели он так и уйдет на работу, не заметив, что со мной?

Нет. Перед тем, как уйти из дома, Дима всё-таки подходит ко мне…

Дима наклоняется поцеловать Улю и резко отстраняется. Слегка трясет её за плечо. Кривит лицо, прижимается ухом к Улиной груди и одновременно берет за руку.

– Уля, Уля… – бормочет он, чувствуя, как мир вокруг улетает куда-то, словно проткнутый воздушный шарик, а он остается с неуловимо изменившейся женой один на один.

Что-то не так, что-то не так – пульсирует в Диминых мыслях, когда он трясущимися руками гладит Улю по плечам, лицу, осторожно убирает волосы за уши. Она лежит на спине, глаза закрыты, голова немного повернута к стене. Дима пробует наклонить голову к себе, но она вдруг оказывается страшно тяжелой и безвольно возвращается в прежнее положение, как только он её отпускает.

…Я откидываю все лишние мысли и жду хоть чего-нибудь. Что, черт возьми, происходит?! Через мгновение я слышу грохот, с которым Дима рушится рядом на колени. Его сдавленный плач, приглушенные телефонные гудки. Когда на том конце берут трубку, мой муж, тяжело дыша и всхлипывая, чужим голосом говорит, что его жена умерла.

Глава 2

– Она на что-то жаловалась? – спрашивает у Димы докторша лет за пятьдесят. Хриплый голос, качание головой. Докторша прокашливается сигаретным дымом и подозрительно смотрит на Диму, сидящего истуканом на диване рядом с Улей. Взъерошенные волосы, стеклянный взгляд.

– Н-нет, – растерянно и тихо отвечает он и оживляется: – Хотя знаете, она была такой подавленной в последнее время, – осекается на этих словах и судорожно вздыхает; прячет лицо в ладони. – Не знаю… – приглушенно стонет голос из-под сомкнутых рук.

– Может, чувствовала, – смягчается докторша скорой. – Знаете, такое бывает. В любом случае нам придется забрать её для выяснения причин смерти.

…В голове звенит оглушительная тишина. Пока мы ждали скорую, время тянулось как застывший мед. Казалось, стрелки часов увязли в липкой массе, и вместо привычного тик-так звучало: тииик – гулкая тишина – крики за окном – шорохи – стук в моей голове, пауза, во время которой можно спеть песню, если бы только хотелось петь – тааак – бесконечное ожидание – лай собак где-то во дворе – тииик…

Я слышала, что Дима рядом, где-то в этой комнате. Иногда его надрывные вдохи и выдохи были совсем близко, иногда – дальше, порой – совсем затихали…

Дима ходил кругами, периодически останавливаясь рядом с Улей. Её тело одновременно притягивало и отталкивало его. Он узнавал свою жену и не узнавал. Ждал врачей, только чтобы не оставаться с Улей одному. Но и оставить её одну в комнате не решался. Еще круг – от края дивана до стены и шкафа, потом к окну и снова к дивану. Еще круг. Иногда на его пути попадались игрушки Матюши с Андрюшей, и Дима пинал их к стене, стараясь не думать о том, что вечером ему нужно забрать детей из садика.

…Мысли мечутся в полном беспорядке. Я в коме. Или парализована. Или у меня клиническая смерть. Как я могу быть мертва, если всё слышу, думаю, чувствую? Хотя нет, тела я как раз не чувствую. Сотая попытка пошевелить пальцами или повернуться – бесполезно, как толкать гору. Вот Дима подходит ближе – представляю, как делаю вдох. Обычно перед работой Дима пахнет смесью горьковатых духов и сигарет, а если обнять его и прижаться носом к вороту рубашки – слегка порошком и шампунем. Сейчас – ничего.

Без паники. Да, ничего не чувствую. Но шок, испуг, непонимание – это ведь тоже чувства? Просто душевные. Значит, у меня осталась одна душа? Или это мое угасающее сознание? Ничего, приедут врачи, они меня вытащат. Потом буду всем рассказывать, какой кошмар мне пришлось пережить. Даже напишу статью и посты в соцсетях…

Но врачи приехали, и кошмар продолжается. После осмотра и короткого разговора Дима с докторшей вышли из комнаты на кухню. «Наверное, оформлять бумаги», – автоматически пронеслось у меня в голове. Тонкая гипсокартонная перегородка задерживает тихие звуки и шуршание. Я давно хотела покрасить эту стенку со стороны коридора, но никак не доходили руки, и перегородка оставалась белой, в рифленых обоях под покраску. Почему я её не покрасила?

«Нам придется забрать её», – из памяти выскакивают слова докторши и сносят белую перегородку. Напрягаюсь, насколько это возможно в моем положении. Будут вскрывать. Пустота, которую я чувствую, увеличивается и заполняет всю комнату. Представляю себя на вершине горы с надо-головами. Я еще не голова – пока – но я буду «украшением» горы. Представляю себя телом. Восковое лицо, посиневшие губы, щеки, обвисшие вниз без напряжения мышц. Слово «вскрывать» будит старого слизня, который тут же бодро ползёт куда-то по моей гортани. Или это только память об ощущениях? Людей не вскрывают в обычной жизни. Только в кошмарных снах, которые хочется поскорее забыть. Это сон?!

Нет, просто я теперь – не человек, я – тело. Тело, тело, тело. Повторяю это слово в мыслях, пытаясь к нему привыкнуть. Жидкие волосы будут шевелиться от дуновений воздуха, когда меня станут рывками перетаскивать с места на место. Черт, а я вчера голову не помыла. Как же хочется сжаться в комок как зверь, и огрызаться, обнажая зубы, на всех подходящих ближе. Меня разденут и голую положат на хирургический стол. Маленькие груди растекутся в разные стороны, как два сдутых воздушных шарика, набитые крахмалом. Незнакомые и безразличные люди увидят мои лобок и промежность с тонкими волосами после эпиляции, рыхлый живот, шрамы, родинки и татуировки. Даже во время секса с Димой я всегда выключала свет. Нет, нет, нет. Почему, умирая, мы просто не возносимся на небо?!

А что, если даже души никуда не возносятся? Я же вот здесь, хотя сказали – умерла. Торчу на земле, запертая в гниющих коже и костях. Что я знаю о смерти? Одни догадки. Что, если вот она – горькая правда? Нет никакой загробной жизни, нет реинкарнации, нет забвения и нирваны. Остаешься лишь тот же ты со своими мыслями. Последние дни я пыталась ни о чем не думать, а сейчас думать – это всё, что мне остается. «Может, чувствовала», – вспоминаю снова слова врача. Бред. Если бы я чувствовала такое, то наверняка бы постаралась прожить свои последние дни более насыщенно. Как в «Достучаться до небес».

Хотя… Мне не хотелось начинать ничего нового, не хотелось бороться, не хотелось жить. Может быть, в глубине души я знала, что всё это не имеет смысла? А вдруг я умерла не сегодня, а день или месяц назад? Если со смертью вообще всё не так, как казалось, и унылые мысли остаются и после неё, то может, я ходила последние дни уже мертвой? Внутри холодеет. Что, если отсутствие жизни в живом – и есть смерть?