На пути в прекрасное далеко. Приглашение к разговору

Я понимаю – сегодня жизнь за окнами наших домов другая, не романтическая… мы её романтическую…прошляпили. И как не парадоксально – в советское время. Шестьдесят пять лет назад это подметил советский поэт-мечтатель Николай Асеев, практически за три года до своей смерти написавший:

“Ещё за деньги                    люди держатся,как за кресты                    держались людиво времена                    глухого Керженца,но вечно этого не будет.Ещё за властью                    люди тянутся,не зная меры                    и цены ей,но долго                    это не останется —настанут времена иные.Ещё гоняются                    за славою, —охотников до ней                    несметно, —стараясь                    хоть бы тенью слабоюостаться на земле                    посмертно”.

Написаны эти строки в 1960 году. До Ельцинского суверенитетского разгуляя.

Поэт осуждает тех россиян, которые ещё не совсем… осоветились что ли – денежный эквивалент личной жизни для них лучше, чем коммунистические призывы войти “в широкие, просторные края всеобщего богатства”.

Женщина прерывает размеренную речь свою и резко, словно следователь на допросе, спрашивает:

– Вам не кажется, что уже тогда в семидесятые годы у некоторых проклёвывался недуг стяжательства, превратившийся сейчас в олигархическое растаскивание страны? Уже тогда вирус грабежа богатства страны замешивался во властных советских структурах! Не кажется?

Мне, пришедшему проведать больного товарища, сразу ничего не “казалось”.

Я смотрел на женщину и не видел в ней сломленного горем человека. Всё, о чём она говорила, в её словах не было сие минутной растерянности. Она давно для себя решила, как ей жить дальше – с НИМ, и потом – без НЕГО. Ей просто сейчас нужен был собеседник, разделяющий её мысли, которые, как она считала, были не только её.

– Простите! Просто, стало невмоготу жить, наблюдая, как гибнет муж, а найти, кто бы нам помог без денег выходить его, вернуть к полноценной жизни, таких людей или организаций, не нашлось. И страна наша сегодня отвернулась от каждого отдельного человека. Разговоров о народе пруд пруди – особенно усердствуют богатеи…Я не оригинальничаю, но сытые о голоде не рассуждают – человеку с толстым кошельком хорошо призывать кого-то позаботиться о благополучии своего бедного народа.

Именно кого-то призывать… За этим ведь ничего не последует – никто в их карман не сунется.

Мне, кажется, в России-матушке настала такая вот жизнь, и моему романтику уже не суждено рассказать о ней. Может, вы попробуете?

Опять напоминает о себе звонок. Женщина, направляясь к мужу в комнату, вопросительно смотрит на меня, и я согласно киваю ей головой.

– Спасибо, – говорит она, – я вам ещё позвоню… А пока – до свидания и… извините: мне опять надо идти.

Не успеваю выйти на лестничную клетку и притворить дверь квартиры моего умирающего товарища, как входная дверь квартиры напротив резко распахивается.

В проёме двери – дама, в ярком вишнёвого цвета японском кимоно, расписанном цветками сакуры. С боку – мордашка мальчика.

– Уже уходите? Так скоро? Как вам Полина Владиславовна? Измаялась бедняжка – такое горе у неё… Мне кажется, в последнее время она стала заговариваться: всё ищет кого-нибудь, кто бы взялся что-нибудь про жизнь написать… муж, говорит, сам хотел это сделать да вот болезнь прицепилась. Вам не предлагала? А мне вот кажется…вы бы сумели – у вас бы получилось.

Дама сделала шаг ко мне, притронулась к рукаву куртки. – Да вы зайдите к нам… Я люблю беседовать с талантливыми людьми…сама, вроде, таковой становлюсь…

– Дядь, ты не Айболит? – спросил мальчик. – А у бабы Поли дедушка болеет.

– Не мешай нам, пожалуйста!

Дама легонько взъерошила волосы на голове малыша.

– Такой любопытный! Никому проходу не даёт… Так вот, сосед наш, ещё когда в здравии был, мне нравился …беседовать с ним было интересно – начитанный был ужасно..

Дама вдруг истово закрестилась.

– Господи, что же я дура говорю? – и тут же, – Думаю, бог меня не накажет… человек хоть и не умер, но ничего уже сказать не может. а вы можете – писатели всё могут!

Обратный путь до дома (на троллейбусе, метро и трамвае) оказался быстротечным. В голове – пустота. Перед глазами – почти восковая, безволосая голова больного. Чтобы сразу не заходить в подъезд дома, присаживаюсь во дворе у детской площадки на скамью.

Закрываю глаза, но погрузиться в одиночество не успеваю.

Почти у самого уха слышится детский голос:

– Дядя болеет?

В ответ – нетерпеливый, женский:

– Конечно – нет. Дядя просто отдыхает…

А у “дяди” в голове новые голоса. Почему-то умерших.

И думы наплывают.

Друзья детства становятся бывшими.Друзья юности тоже не с нами.Хоть кричи, не кричи – не услышишь их!Не хранит их давно наша память.Школа, юность – этап биографииВ нашей бывшей стране Синегории,За лесами, полями, годами ихМы оставили всё для истории.Мы с годами всё больше теряем,От чего-то большого уходим.Вроде крепко по жизни шагаем,Но душевный покой не находим.Думы часто уносят нас в прошлое:Только там наша крепость заложена,Словно очень расчётами сложнымиЧья-то жизнь гениально в нас вложена.

Чья жизнь вложена в умирающее тело моего старого товарища? О чём он хотел поведать всему ещё живущему человечеству?

“Вы бы сумели!

У вас бы получилось!

Писатели всё могут!”

Дама в кимоно выдала мне аванс, но я так не думаю: ни силёнок, ни таланта для такого произведения у меня нет – не Александр Сергеевич Пушкин, не Лев Николаевич Толстой, не Алексей Максимович Горький, не Михаил Александрович Шолохов, не говоря уже о литературных корифеях зарубежья.

Не знаю – к месту или нет, но вдруг, как вспышка в мозгу, вспомнилось обращение Наума Коржавина к вождю мирового пролетариата Владимиру Ильичу Ленину:

“Пусть много смог ты, много превозмогИ даже мудрецом меж нами признан.Но жизнь – есть жизнь. Для жизни ты не Бог,А только проявленье этой жизни.Не жертвуй светом, добывая свет!Ведь ты не знаешь, что творишь на деле.Цель средства не оправдывает…Нет!У жизни могут быть другие цели.Иль вовсе нет их. Есть пальба и гром.Мир и война. Гниенье и горенье.Извечная борьба добра со злом,Где нет конца и нет искорененья.…Но человеку душен плен границ,Его всё время нетерпенье гложет,И перед жизнью он склониться ниц, —Признать её незыблемость – не может.

Поэт, напоминая разрушительно-созидательные действия Ильича в руководстве страной, продолжает:

…В окне широком свет и белый снег.На ручках кресла зайчики играют…А в кресле неподвижный человек. —Молчит. Он знает сам, что умирает.Над ним любовь и ненависть горит.Его любой врагом иль другом числит.А он уже почти не говорит.Слова ушли. Остались только мысли”.

Жизнь не захотела в 1924 году быть с Владимиром Ильичом. Ушла от него, позволив любому из нас по косточкам разбирать его земные прижизненные шаги и дотошно вгрызаться в его оставленное для нас эпистолярное наследство.

Какая глыба, а уже не человек!

Более миллиарда людей на земном шаре завидовали советскому народу, сумевшему претворить в жизнь идеи Ленина построить на земле свободное от господ коммунистическое общество.

Мы, живущие в этом обществе, каждый день не стеснялись благодарить своего Вождя, не испугавшегося царской охранки встать во главе революции и повести народы Российской империи в светлое будущее.

Мы выходили на площади в дни революционных праздников и горланили:

“Ленин всегда живой!Ленин всегда с тобой!В горе, надежде и радости!Ленин в твоей судьбе!В каждом счастливом дне!Ленин в тебе и во мне!”

Мы, советские россияне, не предъявляли вождю никаких претензий за ту разруху в стране, которая пришла в Россию вместе с революционными преобразованиями; мы благодарили его за то, что его печатные труды, его лозунги, пламенные речи его соратников вдохновляли нас на строительство нового справедливого общества на земле.

Мы не забивали головы революционными противоположностями:

Гром – пальба.Мир – война.Горение – гниение.Добро – зло.Жизнь – смерть.

Мы знали, что “у жизни могут быть другие цели”!

Весенний гром приносил с собой живительную влагу небес в виде дождя.

Мир расселял над планетой покой и благоденствие.

Горение молодых сердец звало на подвиги во имя всеобщего добра и счастья.

Жизнь приносила с собой Любовь.

Знал ли обо всём этом великий Вождь?

Знал, но не мог отвязаться от навязчивой мысли: без великих потрясений не бывает великих свершений.

– Деда, а ты не заболел?

Приоткрыл глаза, а передо мною чудо человеческой природы – дитя женского пола. Росточка не высокого, глазищи чёрненькие, широко улыбается малозубым ртом.

– Правда не заболел?

– Эми, не мешай дедушке!

– Мамочка, я ему не мешаю – я спрашиваю. Вдруг ему надо пилюльку?

– Пилюльки у него свои. Сейчас отдохнёт, заглянет в пивнушку, примет своё лекарство и сразу поздоровеет…

Понимаю издёвку молодайки с детским оранжевым ведёрком, полным песочка из песочницы в левой руке, лопаткой – в правой. Вижу – ей хочется продолжить диалог, начатый девочкой, ждёт, что огрызнусь.

Не огрызаюсь, потому, что в голове без пилюлек молоточки стучат: “В жизни без великих потрясений не бывает великих свершений!”

“Но жизнь – есть жизнь… Для жизни ты не Бог,А только проявленье этой жизни”.

Ильич – проявленье?

А я – проявленье?

А мой умирающий товарищ – проявленье?

Про Владимира Ильича жёстко сказано, незаслуженно.

Конечно он не Бог, но он мог быть им; пусть не для всего человечества, но для многих россиян он и сейчас живее всех живых – в мавзолее лежит, похорон своих дожидается.

Когда-то я в своей “Лебединой песне”, о жизни своей, кажется, сказал больше, чем следовало и, видимо, поэтому хорошо знакомая мне женщина попросили написать о перипетиях жизни НЕЧТО. Я же сомневаюсь – напишу ли?

Про товарища, жизнь которого на грани… Тут надо думать! Я даже не попрощался с ним. Может, живого уже не застану… А ведь раньше совместно не один пуд соли съели.

Помню, как он декламировал:

Лишь только среди туч проглянет бездны просиньИ яркий солнца луч зажжёт красуМеня опять взволнует чудо-осень,Взгрустнуть заставит журавлиный клин.На крик души их, грустный крик прощальный,Откликнется поток прошедших моих лет…У каждой жизни есть конец печальный,У каждого из нас бессмертья нет.Жизнь подползла к осеннему пределу,Деньки летят пожухлою листвой;Тоска гнетёт и нет желаний смелых,Дамоклов меч висит над головой.

Грустно. К такому состоянию мог прийти только усталый человек.

В молодые года кто же ведал о чувстве усталости?Любви радостный груз мы по жизни с восторгом несли.Где же нам было знать, что любовь вытравляется                                                                             старостью,Превращаясь порой в неприглядный старушечий лик?Хорошо, если жизнь наградит нас любовью нетленною,Обоюдным теплом двух сердец наградит,Тогда путь наш закончится, словно мечта сокровенная,Без занудных упрёков, без рыданий и глупых обид.

Ему повезло – у него надёжная, любящая жена, а стихи, которые я написал в неуютное для меня время, на ум ему приходят в не соответствующие этому обстоятельству:

Помоги нам, Господь, жизнь закончить в любви и согласии,Огради от хулы, от косых взглядов сытых людей,Чтоб союз двух людей, как всегда,                                                              доброхоты не сглазили,Подари им судьбу, как у преданных двух лебедей.

Неужели провидение уже тогда что-то ему подсказывало? Чувствовал свой близкий уход и, как говорила его жена, что даже страна не будет готова ему помочь?

Не то время!?

Пытаюсь по привычке поворошить память – есть ли там такое зверство, чтобы смертельно больному человеку в советское время отказали в помощи и бросили умирать в неприспособленных домашних условиях?

Память ничего не подсказывала.

Прошлое молчало. Оно не знало подобных случаев. Советские врачи могли быть бессильными перед болезнью, не имели соответствующих лекарств, но доверять умирающего больного родственникам, не имеющим достаточного опыта ухаживания за беспомощными людьми, такого кощунства не наблюдалось.

Кого сейчас винить? Россию?

Но как можно винить страну, которая всегда оказывается бессильной против произвола её правителей или не прикрытого недовольства смутьянов, коллективного демарша несогласных?

Любое неблаговидное происшествие в любой стране накладывает негатив на эту страну, озвучивается её название, а имена виновников большей частью становятся достоянием только соотечественников. И страна несёт этот негатив, довольная, может быть, лишь тем, что её собственный народ, не смотря ни на что, её всё-таки любит.

Именно поэтому я каждый раз, вновь и вновь, повторяю стихотворные строчки знаменитой россиянки, воительницы, блокадной ленинградки, поэтессы Ольги Берггольц, обращённые к России:

“Гнала меня и клеветала,Детей и славу отняла,А я не разлюбила – знала:Ты – дикая. Ты – не со зла”.

Огромные просторы России, неухоженные из-за недостатка рабочих рук, не могли быть не дикими.

Народная память услужливо подсовывала величайшую разруху гражданского противостояния двадцатых-тридцатых годов прошлого столетия.

С разрухой приходила беда в дом каждого россиянина.

Народ дичал, превращаясь то в красных, то в белых; хватался за оружие, истребляя безжалостно свои лучшие силы. Зло гуляло по стране, но через границу не перепрыгивало. Уехавшее белое воинство да несогласное меньшинство оплакивало свою бывшую теперь для них Родину, продолжало не показушно любить её и не имело претензий к озлобленному бедняцкому люду, оставшемуся строить новую Россию уже без них, понявших, что России им уже больше не видать.

“Ты была и будешь вновь,Только мы уже не будем.Про свою к тебе любовьМы чужим расскажем людям”.

Это Дон-Аминадо (Аминад Петрович Шполянский), соратник Ивана Алексеевича Бунина по эмиграции, так разговаривал с покинутой Родиной и грустно жаловался ей:

“Живём. Скрипим. И медленно седеем.Плетёмся переулками PassyИ скоро совершенно обалдеемОт способов спасения Руси”.

Известнейший в эмиграции поэт-сатирик, по словам его современников этакий новый Козьма Прутков, сумел одним стихотворным мазком показать жизнь и настроение покинувших Родину. Они продолжали любить её издали, ничуть не меньше Ольги Берггольц, Родину, дикую в своей революционной расхлябанности, порой безжалостную, но всегда желанную; любили, как любят мать – суровую и притягательную с незабываемыми материнскими чарами.

Часто плачут люди, вспоминая детство,Плачут по утрате матерей:На маму и на детство можно опереться —Крепче нет опоры и верней.Уходя из дома, делались взрослее,Грелись у костров, где горячо,Но ничего на свете не было теплее,Если рядом был мамин бочок.

Любовь человека к Родине, к матери, к окружающей природе, в которой рос и мужал, к людям, с кем жил и бескорыстно делился хлебом и солью, эта любовь “звала к перу, перо к бумаге”, эта любовь обогащала мир привлекательностью и всеобъемлющей красотой человеческого бытия.

Понятно, что на жизненном пути встречались преграды, порой не преодолимые для одного человека, но всему человечеству они путь-дорогу не загораживали.

Подумали ужаснулся. Это я о чём? Или о ком? Об умирающем товарище, стоящим на краю незнаемого? Из него назад в живое человеческое братство не возвращаются: оно братство, усопшего похоронит, брешь в своих рядах собой прикроет – встанет рядышком плечом к плечу и зашагает в будущее без него.

И горько сознавать, что уходящий человек, день за днём отдававший свою жизнь за благо России называться Россией, уже никогда не встанет в ряды её защитников.

За каждодневной суетой людям не замечаются катафалки, бегущие к погостам.

Приходится констатировать, что современное городское общество

Привыкшее играть с судьбой-злодейкой в салки,Не охнет, не вздохнёт, увидев средь машин,Везущие беду и траур катафалкиВ том ритме, что для мёртвых и живых один.

Везущие беду и бегущие. Будто на радостях. А ведь в них – бывшие россияне. А их – на предельной скорости и к могилке. Без положенных почестей – словно их не заслужили. Прохожие видят беду и молчат. А могли бы если не прокричать, то хотя бы подумать:

Да, подвела жизнь итоги,Впереди, может, ад, может, райские кущи;Есть надежда – воскреснем, как боги,В памяти живущих.Они вспомнят нас былыми,Какие мы у них в памяти всплыли,Может, весёлыми, может, злыми,Но мы тогда были.Мы были у жизни во власти,Учились, работали, любили, дружили,И свою толику личного счастьяМы заслужили.Но никто никогда не узнаетИстинную нашу ценность,А она измерится адом иль раемВ доме небесном.

Молчит и Родина.

Рыдания родственников не в счёт.

В современной России слёзы россиян плохо видятся, плач – не слышится.

Глухота.

Только тоненький голосок очаровательной девчушки:

– Деда, ты не заболел?

Только неожиданная просьба жены моего товарища:

– Напиши за него про жизнь!

Чью? Который раз задаю себе вопрос – чью? Всеобщую?

Жизнь любой знаменитости, начиная с древнего мира, описана-переписана.

Про жизнь и деятельность современных президентов всех рангов, полководцев всех войн, неожиданных олигархов, воров в законе, бандитов и пр., и пр. услужливые журналисты каждый день трезвонят всему миру в своих газетёнках, солидных газетах и глянцевых журналах, монографиях, художественных бестселлерах.

Тележители-долгожители, так называемые шоувумени шоумены, до чёртиков надоели рядовому телезрителю своими крикливыми постановками с кривлянием и собственным восхвалением.

Жизнь маленького человека, труженика, впряжённого в телегу под названием Родина, нигде не освещается, ни кем не прославляется. А заплатить телебоссам за своё даже секундное появление на экраненечем – пуст карман трудяги, поскольку воровать не умеет, в чиновный ряд не допущен, за труд свой копейки получает и почти не ропщет.

Главное – “маленькие” люди всех учёных в тупик своей терпеливостью ставят и про себя, может быть, ехидничают:

Пусть учёные морщинят лбы, ворочают умы,Зовут на помощь бедную науку:Хотят узнать, кто мы.А мы пришли из тьмыВеков,и космос в том порука.Мы сотканы из злобы и любви,Из ненависти и из нежного общенья;У нас всего намешано в крови —Сыграет ретивое – нет спасенья!

Они, люди, которых во властных структурах фамильярно зовут – “народ”, конечно же понимают, что Родина у народа одна, а у властелинов всех рангов несколько отличная – для простолюдинов она мать родная, кормилица и поилица, для управленцев – страна, за счёт которой можно неплохо устроится, как дома, так и за границей.

Что может сделать “маленький” человек страны под названием Россия, весь мир мог ознакомиться, обратившись к ушедшему в Историю ХХ веку. Он ещё не совсем забыт, он – кровоточит ранами.

Проснёшься утром, раскроешь глаза, ощупаешь себя – жив. Услышишь – часы тикают.

Часы тикают, тикают, тикают,Сердце бьётся им в такт и дрожит,И стекает по капле великоеВ никуда достояние – Жизнь!

Унять сердечную дрожь помогает решительность. Быстро встал, энергично потянулся и, если услышал, что

Человек, земной шар оседлав,В бездне летит, подвластный Божьей воле,И силы нет, которая смогла бЕго освободить от неизвестной доли,

твёрдо сказал себе:

– Стоп – это не про меня! Понятно, что впереди может ад, а, может, райские кущи, но я-то ещё жив! Пусть

Бог всё видит, да мы-то не знаем,Что он с нами готов выйти в путь;Бог всё может, да мы-то не знаем,Кому может облегчить он путь.

А потому – в дорогу?!!

Единственно, что не надо делать в пути, если грусть-тоска станет часто посещать нас, людей не первой молодости, так это подвергаться грусти. Мы ведь ещё живы, а жизнь такая выдумщица! – подскажет на какой огонёк путь править.

И перво-наперво таким огоньком должен служить огонёк семейного очага. Только в семье

Можно крикнуть: “Ура, я ещё не старик!”Утром встал – ничего не болело;Не беда, что жена – недовольства родник,Но душа почему-то всё пела.Распахнул шире дверь, свежий воздух впустил,Щёлкнул пса по лохматой макушке,Пробежался чуток, ощутил прилив сил,Брызнул влагой в лицо из кадушки.Краем глаза увидел: в окошко женаЛюбопытненько этак глядела;Пусть посмотрит: жена – она видеть должна,Что я годен для всякого дела.Могу с нею по улице гордо пройти:Пусть увидят, какой я везучий!Я такую красавицу смог отхватитьНа века!Не на всякий там случай.Могу дров наколоть, зимой печку топить,Чтобы было тепло в нашем доме;Я себя самого могу просто забыть:Рядом с ней я предельненько скромен.А ещё: рядом с ней я всегда не старик,Встану утром – улыбка мне светит,И навстречу жена – лучезарный родник,Но ещё – лучезарнее дети.И когда так бывает?Подумай чуток!Ну, конечно же – в свой день рожденья!В этот день мне поведают кто я и что,И расхвалят без сожаленья.Я послушный мужчина и верить привык,А семье и друзьям верю втрое;На другой день проверил – да я не старик,И ничто не болит и не ноет.Можно крикнуть: “Ура!”Пусть услышат мой крикТе, кто молодость мне напророчил.Ничего, что жена вновь бурчащий родник —Это как бы шутя… между прочим.

Мир людей не прост: каждую секунду кто-то что-то делает – не может не делать: он живёт, ибо что-то делать могут только живые люди.

И мой умирающий товарищ тоже пытается что-то делать – за жизнь цепляется, вызывает звоночком жену, чтобы, может, в последний раз насмотреться на неё, не теряя при этом надежду, что только она может помочь ему обрести утерянное здоровье.

В былые годы он, как и я, легко и восхищённо бежал по жизни и пел:

Восхищаюсь нашим миромИ луной, и темнотой,И лучом в окно квартиры,И девичьей красотой,Солнцем в небе, днём погожим,Шумным дождиком в лесу,И арбузом толстокожим,Что домой в руках несу.Восхищаюсь детским смехом,Словом преданных друзей,Детством, что далёким эхомПеснь поёт в душе моей,Горизонтом, что расцвеченЯрким пламенем огня,Что из встреченных мной женщинКто-нибудь любит меня.

Былые годы остались за спиной, пришло время размышлений. В душе много сомнений, но как сказал мудрец: “И огрызком карандаша можно написать поэму!”

Прав мудрец!

Если у тебя за спиной годы пройденных дорог, значит, им сопутствовали годы испытаний.

Каждое испытание несло с собой кусочек мудрости, они упаковывались в жизненный багаж и делали человека носителем великолепных знаний. Вот только к этому времени жизненные силы потихоньку покидали хозяйское тело, а хорошо отточенные карандаши в молодости, данные для написания поэмы жизни, превратились в огрызки.

Тут надо спешить!

Миру нужны поэмы, в которых присутствуют познания жизни для будущих поколений. Помешкаешь – остатками карандашей воспользуется нелюди. Есть такие среди нас – людей.

А не помешкаешь – поэмы напишутся. Пусть в них иногда проглянут грустные нотки по неизбежным потерям в пути, но зато там обязательно будут воспеты героические будни россиян, направленные на укрепление живучести родного государства.

* * *

Кстати – о грусти.

Не могу не привести, чуть изменив афоризм Дон-Аминадо, который он адресовал в своё время русскому зарубежью в первой половине двадцатого столетия, говоря, что “на каждом лице россиянина раньше можно было прочесть:

– Продолжение следует…

А теперь на каждом лице только и читаешь:

– Окончание следует”.

На дворе 2014 год, а у россиянина до сих пор нет дорожной карты в Будущее, нет даже намёка на него – светлого и счастливого, того, в которое в советское время звали тамошние вожди. Нам, нынешним, о нём не рассказывают и в него не зовут.

Мы сейчас живём за границей того удивительного государства, гордо величавшего себя Союзом Советских Социалистических Республик.

Мы – то ли беженцы из него, то ли он покинул нас, оставив нам вместо себя священные земли России.

Только на землях российских уже не хозяйничает человек труда. Нет у него жизненного восторга оттого, что впереди “планов громадьё”, поскольку в современной России нет этих планов. Впереди у большинства пессимистическое следует окончание.

В “Воспоминаниях” того же Дон-Аминадо читаем:

“Смена власти произошла чрезвычайно просто. Одни смылись, другие ворвались”.

Это он описывал захват власти в Одессе атаманом Григорьевым и его сподвижником Мишкой Япончиком в начале ХХ века.

Дальше: “недорезанные и не расстрелянные стали вылезать из нор и щелей… Все молчали. И те, кто стоял внизу… и те, кто стоял вверху… Каждый думал про своё, а горький смысл был один для всех:

Здесь обрывается Россия Над морем Чёрным и глухим”.

Тогда, в 20-м году ХХ века для многих российских беженцев Одесский причал стал последним обрывком взбунтовавшейся Родины.

В конце ХХ века молчала уже вся страна, где смена власти произошла чрезвычайно просто: одни смылись, другие ворвались.

Затаившиеся, хамелеонистые, неопознанные и неразгаданные особи, притаившиеся среди советских людей, стали вылезать из нор и щелей, у некоторых уже тогда обрисовывалось мурло олигарха.