Дважды кажется окажется. Книга 2

Глава 4

По ту сторону

Речной трамвайчик привёз их в Китай-город. Тротуары, к которым из воды вели склизкие ступени, были вымощены брусчаткой. Через канал – от дома до дома – перекинуты красно-золотые ворота с тремя черепичными крышами, скаты которых загнуты наверх. На кончиках крыш щерились драконы, улыбались толстогубые рыбы.

Керамические коты в витринах монотонно махали лапами, красные бумажные фонарики мигали, как ёлочные гирлянды. Старик с мальчиком свернули вправо, вглубь: воздух тут был плотным из-за запахов еды, за заляпанным стеклом на крюках висели копчёные утиные туши, коричневые и пупырчатые. Цабран услышал рычание. Оно шло из-под пола каморки. Это урчал желудок его огромного тела. «Я голоден, – догадался он и сразу же подумал: – Вот бы упасть в обморок на улице! Это привлечёт внимание!»

– Надо тебя покормить. – Старик будто прочитал его мысли. А может, в животе бурлило слишком громко.

Он сел по-турецки, прислонился к замызганной стене какой-то забегаловки. Достал из шальвар голубое блюдце с отколотым краем. Покопался в другом кармане и кинул туда монетку в один богат.

– Чем богаты, тем и рады, – скаламбурил Ахвал, – садись рядом.

Ноги тела подогнулись.

Старик начал рассказывать тихо, но голос его был слышен, он прорывался сквозь гвалт воробьёв, купавшихся в пыли, сквозь звяканье водных автобусов, сквозь разговоры людей и маридов:

– Всю жизнь провёл в седле могущественный хан Гирей. Неутомим и ненасытен был он в кровавых набегах. Прошло двадцать лет царствования хана, всё он имел, что может желать человек, не было только у него наследника.

Первые слушатели, мама и сын лет четырёх, остановились возле них. Из пакета у женщины торчал батон хлеба, и Цабран вновь услышал рычание своего живота.

– Однажды хан выходил из дворца, – Ахвал голосом притягивал людей. – Его остановил старец, похожий на дервиша, и сказал: «Государь! Я хочу помочь тебе избавиться от горя». Гирей грозно посмотрел на ничтожного смертного, осмелившегося остановить хана, но старик не смутился. Гирей приказал ему явиться вечером во дворец. Никто не знал, о чём они говорили наедине. Слугам было велено к полуночи приготовить двух осёдланных коней, и ровно в двенадцать часов дервиш и хан выехали за город и поскакали к глухому ущелью, известному под именем Тёмного. Въехав в ущелье и сойдя с лошади, дервиш сказал: «Хан, ты имеешь ещё время раздумать и возвратиться домой. Решай!» – «Делай со мной всё, что надо», – ответил хан. Дервиш повёл его в тёмную расщелину. Некоторое время спустя хан выскочил оттуда бледный, трясущийся. Вслед за ним из пещеры вырвались дым и багровое пламя. Не переводя духа, хан вскочил на коня и что было силы рванул повод…

Вокруг них уже была толпа. Цабран давно заметил, что в Москови было намного больше людей по сравнению с его родным городом: если в Агаресе в основном жили мариды, то в столице людей и маридов было примерно поровну.

Двое мужчин вынесли раскладные табуретки из соседней лавки, расположились на них и покуривали. Остальные просто стояли и слушали. Некоторые мариды несильно подлетали над землёй. Увлечённые рассказом старика, они даже не замечали этого. Цабран видел их лица: они будто спали с открытыми глазами.

– Девять месяцев спустя жена хана родила сына. На лице ребёнка лежал красный отсвет, словно оно было опалено огнём. С детских лет в мальчике открылся ужасный характер. Его могли упросить не капризничать, только пообещав показать казнь. – Цабрану показалось, что Ахвал улыбнулся. – Хан это видел и радовался: сын рос таким, каким он хотел видеть его, – человеком без сердца.

Первые монеты посыпались в блюдце. Люди, отдавшие Ахвалу свои богаты, сразу отходили, чтобы уступить место новым слушателям.

– Наступило время умирать хану. Он призвал к себе юношу и рассказал ему историю его рождения. Закончил старый хан так: «Я добыл тебе жизнь. Своей кровью я скрепил договор с могучими духами. Когда ты вступишь на престол, то в полночь должен обязательно отправиться в Тёмное ущелье, чтобы поблагодарить дервиша. И скажешь ему, что ты хочешь иметь, но только что-то одно, самое-самое главное для тебя. Обдумай хорошенько, что ты намерен попросить, чтобы быть довольным всю свою жизнь». Умер отец. В полночь молодой хан вскочил на коня и помчался к пещере. У входа его встретил дервиш. «Ты приехал благодарить меня? – спросил дервиш. – Я знаю твоё желание. Ты хочешь, чтобы весь свет трепетал перед тобой, чтобы имя твоё пугало людей». – «Ты угадал», – ответил молодой хан, боясь взглянуть в глаза старика, горевшие зловещим огнём. «Я дам тебе столько золота, что ты сможешь вооружить огромную армию, какой нет ни у одного царя на свете. Взгляни вон туда, на Чатыр-Даг. Видишь трещину у подножия? Доберись до неё, отбрось несколько лопат земли, и под ней найдёшь неистощимую россыпь золота. Оно – твоё. Золото это будет служить тебе». Сказав это, старик исчез. Молодой хан нашёл трещину у подножия Чатыр-Дага, разгрёб землю возле неё и действительно открыл там золотую россыпь. Набив перемётные сумки, он возвратился к себе во дворец.

Когда Ахвал говорил за кого-то, рассказывая свою притчу, голос у него становился чужим. По-особому, с хрипотцой и злостью, гаркал у него хан Гирей, сильно и грубо – молодой хан. Но когда Ахвал говорил за дервиша, голоса он не менял.

– …и с той поры забыл о покое молодой хан. Задумал он устроить набег на страны, лежащие к северу от Крыма. Его несметная конница двинулась в поход. Задрожала земля под десятками тысяч копыт. Запылали селения, полилась кровь, от стонов и криков людей содрогнулось небо. Бесконечные колонны пленных потянулись по пыльным дорогам. В числе пленниц была женщина, имевшая двенадцатилетнюю дочь. Когда воины хана нагрянули в их деревню, её дочь спряталась. Теперь несчастная мать мучилась мыслью, что дочь умрёт от голода на пепелище деревни или будет растерзана зверями. Но девочка не погибла. Она пошла по следам разбойничьей орды. В Крыму девочка узнала, что пленников угнали в горные селения у Чатыр-Дага. Она направилась туда, надеясь разыскать мать.

Женщина, та самая – с сыном и батоном, крепче обняла своего ребёнка. Вокруг повисла тишина: голуби перестали курлыкать, а маленькие волны – биться о ступеньки.

– Несколько дней спустя, во время сильной грозы хан возвращался от золотой россыпи с сумками, полными золота, – продолжал старик после небольшой паузы. – Он проскакал мимо девочки, укрывшейся под деревом у дороги, и в этот момент из сумки выпал слиток. Девочка окликнула хана и подняла золото, чтобы отдать владельцу. «Господин! – сказала девочка. – У тебя много золота. Дай мне хоть маленький кусочек. Я выкуплю из неволи мою мать». – «Как ты осмелилась сказать мне это, дерзкая?» – с яростью воскликнул хан, и его плеть со свистом, словно сабля, упала на девочку. Страшно вскрикнула девочка, падая на землю, – так вскрикнула, что небо откликнулось ей раскатами грома. Угрожающе засверкали молнии.

Люди вокруг ахнули. Даже курящие неподалёку мужчины забыли о своих трубках.

– Хан спрыгнул с коня, оттолкнул носком сапога лежавшую без чувств девочку и жадно схватил потерянный кусок золота. Капли крови ребёнка, брызнувшие на это золото, обагрили пальцы хана. И кто знает, которая из этих капель оказалась той последней, что переполнила чашу…

Ахвал строго оглядел толпу, будто искал хана среди слушавших.

– Положил хан окровавленное золото в сумку, и показалось ему, что мало он взял в этот раз из россыпи. Повернул коня и под завывание ветра, грохот грома и сверканье молний поскакал обратно к Чатыр-Дагу. Только разгрёб хан землю и протянул руки к золотым слиткам, как раздался гром. Задрожала земля. Из чёрных туч ударила молния и испепелила злодея. Ещё раз ударила молния – и обрушился склон горы, погребая под собой дьяволово золотое гнездо. И с той поры не стало в Крыму золота, с той поры кончился ханский род. Тело последнего хана долго искали, но не нашли[20].

Люди некоторое время стояли молча, потом разом встрепенулись, заохали. Посыпались в блюдце монеты и купюры. Маленький мальчик высвободился из объятий матери, сглотнул:

– А что стало с девочкой? Она не умерла?

Видно было, что старик думает, как ответить. Но не мальчику он говорил, а Цабрану:

– То особая была девочка. Встала она, нашла у подножия Чатыр-Дага два золотых слитка и выкупила мать из рабства.

Мальчик просиял.

– Как же хорошо! Ну слава богу, – мама тянула его за руку. – Пойдём, Олежек, нам с тобой обедать пора.

– И нам с тобой обедать пора. – Ахвал подмигнул Цабрану, выгребая мелочь из блюдца.

– У меня пообедаете, – над ними стояла полная женщина в клетчатом пиджаке и короткой юбке.

Сагиба, или Татьяна Евгеньевна Сагибова, была директором детского сада. Cад располагался по адресу: аллея Покоя, 26/1, и в нём действительно было очень спокойно. Воспитатели не кричали на детей. Дети не дрались. Нянечки улыбались. Сагиба дырявила шпильками бахилы, носила мощное тело на длинных ногах и смотрела на родителей строгим взглядом. За годы её правления в этом маленьком государстве оно переименовалось в «Центр развития ребёнка “Оранжерея”», и название ему очень подходило. Татьяна Евгеньевна считала, что дети – цветы нашей жизни.

«Оранжерея» была смешанного типа: в неё принимали и людей, и маридов. Сюда хотели попасть. Случались сумасшедшие мамаши, менявшие квартиру, чтобы жить поближе. Серьёзные папы, по древней традиции привыкшие все вопросы решать богатами, перед Татьяной Евгеньевной тушевались, забывая подготовленные речи. Сагиба взяток не брала. Она журила за пухлые конверты, тыкая дарителей носом, как котят в лужу.

Деньги в саду были. Ремонт – недавний. Диваны – кожаные. Кровати в спальнях – двухъярусные. Игрушки – новые. Физрук – призёр первенства мира по плаванию. Учительница музыки – лауреат международных премий.

В саду никогда не пахло щами и варёным луком. Утром по вестибюлю плыл запах кардамона и свежей выпечки. Он вызывал повышенное слюноотделение у всех без исключения.

Родители не держали на Сагибову зла за строгость. Татьяна Евгеньевна отвечала им взаимностью: помнила все имена, знала наизусть телефоны и профессии. Была в курсе, у кого из детей аллергия, кто не спит днём, кому на карате по вторникам.

Татьяна Евгеньевна была жизнетворящим веществом, гением места. Этот детский сад стал одним из лучших в Москови – потому что его любила она.

Ахвал с Цабраном прошли за Татьяной Евгеньевной в кабинет. Огромное окно выходило в ботанический сад, который Сагиба отбила для своей «Оранжереи». В нём росли диковинные цветы, был огород с целебными травами, стояла изящная теплица для тропических пальм. В искусственном пруду плавали золотые рыбки. Именно тут, а не на убогих детских площадках с облезлыми горками гуляли её дети[21].

Татьяна Евгеньевна жестом предложила гостям садиться. Подняла трубку:

– Сима, принеси мне две обеденные порции. Пожалуйста.

– Рад видеть тебя, Сагибушка, – старик был ласков.

Татьяна Евгеньевна не улыбнулась. Положив трубку, она в упор посмотрела на Ахвала:

– Или тебе не нужна человеческая еда? Ты ведь другим питаешься, Агарес. Заварушку в Крыму ты устроил? И не говори мне, что ты тут случайно. Чего хочешь?

– Так давно не виделись, а ты не рада, – расстроенно сказал старик. – Рассказала бы, как живёшь.

– Заклятие бессловесности? – Сагиба внимательно всматривалась в Цабрана.

– Покорности, – улыбнулся Ахвал.

Дверь в кабинет распахнулась, спиной вперёд вошла улыбчивая женщина с подносом в руках.

– Приятного аппетита, – она поставила обед на стол и вытерла руки о цветастый передник. – Сегодня борщец и мясные биточки с подливой.

– Спасибо, Сима, – поблагодарила Сагиба.

Ахвал подождал, пока Сима уйдёт, и приказал:

– Ешь.

Цабран набросился на еду.

Некоторое время они молчали, слушая, как стучит ложка.

– Имей в виду, Агарес, своих детей я в обиду не дам.

– Не дашь, не дашь, – легко согласился старик, – костьми ляжешь, до последней силы защищать будешь. Что я, не знаю вашего брата? Любишь ты это место, тут каждый уголок об этом шепчет. Не трону я его. Не бойся. Ответь мне только, где Волак. Искусно он прячется, но я знаю, что он в Москови.

– Не думаешь же ты, что он тут, у меня?

– У тебя его нет. Уже. Долго ты его прятала, однако ушёл он недавно. Вот ты мне и скажи – куда.

Сагиба вдруг расслабилась, посмотрела на старика почти мирно.

– Волак такой же, как ты, а совсем иной. Знаешь ты, и знает он, что беззащитен перед любым, кто его может отыскать, и поэтому поднаторел в умении играть в прятки. Ты можешь сжечь меня и моё место дотла, но я не скажу тебе ничего просто потому, что не знаю.

Ахвал поднялся. Он говорил по-прежнему ласково:

– Зря ты решила, Сагибушка, что я пришёл угрожать тебе.

– Ты прав. – Татьяна Евгеньевна тоже встала. – Мы давно не виделись. Скажи мне просто и кратко: нужно мне тревожиться за подопечных?

– Встань, – приказал Ахвал Цабрану. – Иди за мной. До встречи, Сагиба. Спасибо за гостеприимство и обед. Если понадобишься – знаю теперь, где искать тебя.

Цабран устремился за стариком.

– Заклятие покорности, – шептал мальчик, сидя на кровати в своей каморке, – заклятие покорности.

Цабран видел, что Ахвал плохо знает город. Муравьиная суета Москови сбивала его с толку. К тому же эта сторона истощала его: кожа старика посерела, он выглядел больным.

К вечеру они добрались до вершины одного из холмов. Отсюда можно было оглядеть город. Старик был зол после встречи с Сагибой, и мальчик ощущал это: дверь в соседнюю каморку пылала ярче, чем раньше.

Они медленно шли по узкому тротуару. Изредка их обгоняли машины. Цабран глазел на круглые окна жилищ, вырытых прямо в холме: на этой высоте жили преимущественно мариды. Цабран прекрасно отличал их от людей, ведь мама и бабушка у него были духами воздуха. Он видел их прозрачную кожу, тонкую кость, лёгкость. И сейчас ему казалось, что там, за окнами, мариды готовят на кухне, танцуют под граммофон и замирают в воздухе, читая книги.

Подойдя к одной из дверей на самом верху холма, Ахвал вынул из шальвар ключи.

Это было очень странное жилище. Больше всего оно походило на дворцовый зал: огромное, с высоким сводом. По центру, словно геометрически точный лес, торчали деревянные колонны. Они отгораживали четырёхугольник в середине, заставленный сосудами и вазами.

Всё остальное пространство тоже было плотно заставлено. Скатанные в трубы персидские ковры соседствовали тут с атласными диванами, подушки – с зелёным сукном массивных дубовых столов. Вдоль одной из стен плотно, один к другому, стояло штук пятнадцать буфетов со стеклянными дверцами, набитых посудой.

Ахвал провёл пальцем по спинке ближайшего кресла:

– Давно он тут не был. Опасается сюда часто ходить, боится сокровищницу свою выдать. Клянусь огнём, он пожалел о том, что мне когда-то показал… склад-дворец свой. – Старик неприятно хихикнул и пошёл вглубь.

Стены украшали панели из тёмного дерева с вкраплением драгоценных камней. Деревянный пол, то тут, то там выглядывавший из-под хлама, был собран из разноцветных пластин.

Ахвал с силой потянул на себя груду одежды, громоздившейся в углу почти до потолка. Какое-то время он с усердием археолога раскапывал то, что находилось под мантиями, фраками, сюртуками и жилетами.

Наконец старик закончил и отступил назад, как художник, любующийся своей картиной. Перед ним возвышался табурет из слоновой кости, к которому вели украшенные орнаментом ступени. По бокам каждой стояли небольшие скульптуры львов. Возле табурета тоже были львы, крылатые и побольше. Ахвал поднялся, по пути подобрав трухлявый, изъеденный червями посох.

– Ну, добро пожаловать в пещеру джинна, – старик уселся на трон.

Тимсах, выпущенный Ахвалом, шастал туда-сюда по залу.

– Налюбовался? Теперь ложись и спи, – старик посохом показал Цабрану на первый попавшийся диван. – Сегодня был длинный день.

В эту ночь мальчик довольно быстро почувствовал, что старик впал в состояние, которое у ифритов подобно сну. Как только это произошло, он схватил книгу и кинулся в пылающую дверь. Он не ошибся: слова в книге снова появились.

Так полюбил я мой город, что захотелось для него не просто счастья и не просто охраны. Я слышал, что на Земле обитают гении места, присутствие которых давало безопасность и уют. Даже сухая земля вокруг них расцветала розами. А заброшенное жилище преображалось и сверкало чистотой и порядком.

Я знал, что гениев места нельзя пленить и держать в неволе: тогда они превращали жизнь окружающих в хаос. Знал я также, что найти их сложно – только если они сами тебя не отыщут.

Действовать нужно было осторожно, и я воззвал к Волаку, самому лучшему из моих братьев.

Брат, сколько я его помню, всегда выглядел грустным ребёнком с серыми крыльями. Слуга, двуглавый дракон Гор, был при нём неотступно, охраняя беззащитность брата.

Умение же его состояло в том, чтобы указывать место, где хранятся сокровища. Если кто задавал вопрос Волаку, и задавал его верно, он отвечал правдиво. А слабостью его был страх перед змеями.

Волак явился на мой зов. Я задал ему вопрос, и, не в силах противиться природе своей, он указал мне, где жила одна из тех, кто мне нужен. Брат тут же хотел покинуть меня: находиться рядом с девочками было для него настоящей мукой. Но, пленённый лёгкостью, с которой могу получать желаемое при помощи его способности, я захватил Волака и поставил Ламию охранять его, а сам отправился на поиски той, что называла себя Сагибой.

Я долго взбирался в гору. Дороги почти не было, и, если бы не указания брата, я бы усомнился в правильности пути. На вершине узкая тропа перестала петлять. Я оказался на зелёном плато, спрятанном между двумя скалами.